Fata Morgana

sleeping at last — hearing

      — Его состояние было очень плохим, так что Чимину была нужна помощь, — это так странно: сидеть тут, в безопасности, глядя пустыми глазами в стену напротив, и ощущать себя одиноким, невзирая на то, что по правую руку рядом с ним сейчас сидит первый из его лучших друзей, а по левую — бойфренд второго. Чуть по диагонали в кресле, заметно нервничая, замерла Ю, а Джебом, психанув, на свой страх и риск съездил в ближайший же город и купил семь огромных пицц, которые никто не стал есть, потому что баловать свой ненастоящий желудок Юнги и Тэхён сейчас не в настроении, а Намджуну банально кусок в горло не лезет. — Но они обязательно справятся, Тэ, ты меня слышишь? — ещё страннее — слышать, как его так называет Каратель с мягкими нотами в голосе. Если быть откровенным, Потрошитель до сих пор не может толком поверить, что причина срыва любви всей его жизни, его законного мужа, предела и бесконечности теперь снова здесь.       Сидит дома в здравом уме, сжимает его левую руку и успокаивает, говоря ему всякие дружелюбные глупости, хотя Юнги тоже наверняка так же страшно до чёртиков, потому что там, внизу, в подвальной лаборатории на операционном столе лежит дорогой ему человек.       В таком плохом состоянии, что Конструктору — гению — была нужна помощь Сокджина-врача и Хосока, который нет-нет, но разбирается в программах, кодах и сборках всяко лучше, чем это может сделать любой из оставшихся здесь.       — Я не сомневаюсь в наших ребятах и в своём молодом человеке, — серьёзно замечает Намджун, трепля Потрошителя за плечо со своей стороны. — И ты не сомневайся, Тэхён. Взбодрись, ну! Лучше думай о том, что теперь ты со своим... бля, я клянусь, я привыкну, эм... мужем скоро будешь не только и в горе, и в радости, но ещё и навечно. Как в дурацких любовных романах про людей и вампиров!       — Хотите, можем посмотреть «Сумерки», — неожиданно предлагает Ю со своего кресла. — Это очень старый фильм, и вам он может показаться тупым, но он по теме. А ещё там много частей, и это убьёт наше время.       — Где ты сейчас найдёшь старый фильм? — с сомнением уточняет Архангел, всё-таки начав есть в одиночестве одну из своих огромнейших пицц.       — Тут библиотека фильмов пиздец какая огромная, — пожимает плечами девчонка. — Я сколько валялась со своей дыркой — убивала время за кинчем. И да, я уверена, что здесь есть этот фильм, я его своими глазами видела.       — Сколько раз? — не удерживается Потрошитель от нервной усмешки.       — Сколько раз он попадался мне на глаза или сколько раз я его лично смотрела? — ни в коем разе не смущается Ю. — Ты уточняй.       — Второе.       — Больше раз, чем ты знаешь чисел, родной мой, — усмехается девушка, включая плазму на стенке напротив. — И я ставлю свои сиськи на то, что тебе понравится Джейкоб.       — И почему же? — вскинув бровь, задаёт Тэхён свой вопрос.       — У тебя тяга к мужчинам, которые любят звереть, прости Господи.       ...Эдвард на экране говорит Бэлле о том, что его семья уезжает и ей больше нет места в жизни этого вампирского социума, а Джейкоб слишком вовремя оказывается у той под рукой в нужный момент — ровно настолько, что Тэхён, возможно, слегка перекладывает бродящие у него в голове загоны на ситуацию и, буркнув посреди фильма негромко: «Пойду покурить», быстрым шагом выходит на воздух, где в совершенном ментальном изнеможении практически падает на железо ступеней крыльца и запаляет сигарету незамедлительно.       Глупым было бы думать, что какой-то дурацкий фильм, актёры которого давным-давно сгнили в могилах, заставит его вдруг почувствовать себя... странно. Даже в какой-то степени страшно, потому что ворох самых отвратительных мыслей, что заполонили сейчас голову, Потрошителя откровенно пугает. Но не думать не получается тоже, потому что всей душой он надеется, что такой сложный и кропотливый процесс «улучшения» для Чонгука пройдёт безболезненно — более того, ему он необходим не только из-за физических недугов, но и ментальных. Хосок хорошо преуспел в том, чтобы убрать из головы Юнги все те триггеры, которые тому откровенно мешали хоть как-то, но жить: сейчас, на Карателя глядя, Тэхён видит уверенного в себе мужчину без показной бравады, которую он имел честь наблюдать в страшный для их семьи день. Юнги действительно теперь точно знает, что хочет, а будучи всё-таки носителем опыта прошедших давным-давно лет, красиво и без лишних эмоциональных затрат апеллирует им в повседневных делах.       Ему действительно легче. Потеряв всё, сейчас он парадоксально (но всё же логично) обрёл себя целого без отключения чувств: над его сознанием любимый им человек смог поколдовать так, как ни один психотерапевт бы не смог.       И сейчас Тэхён... очень напуган. Он был с Чонгуком в дерьмовые периоды жизни: когда тот потерял своего лучшего друга, держал его тело во время припадков, помогал лечить его раны, сводил на нет вспышки агрессии, принимал на себя удары его потери контроля над гневом, старался внушить чувство собственной значимости, когда Киллер в буквальном смысле стал инвалидом. Всё это, наверное, имеет для Чонгука значение, однако для Чонгука того, который изломан морально, истощён болезнями психики и последствием приёма наркотиков. Для Чонгука, который чертовски сильно запутался, как ему жить в этом мире, Чонгука, который сам устал жить в войне, крови и боли.       Но будет ли он нужен Чонгуку здоровому? Вступившему в новую жизнь с опытом, но без лишнего груза моральных дилемм, со здоровым и адекватным восприятием мира, Чонгуку, который больше не будет нуждаться в том, чтобы отчаянно зацепиться за остатки здравого смысла?       — Загоняешься, да? — нутром Тэхён точно догадывался, что Юнги выйдет за ним, но не был уверен на сотню процентов. Однако Каратель вновь удивляет: садится с ним рядом, заставляя подметить ту разницу, что есть между ними двумя — Тэхёном, который привык скрываться между людьми и стараться быть похожим на них, и собой, которому не было нужды этого делать. У Юнги нет этих людских тяжеловатых движений: он перемещается в пространстве без напускного дискомфорта или же переноса веса, например, с ноги на ногу. И даже не дышит, когда не выражает раздражение или заёбанность глубокими показушными вздохами.       Но сейчас, сидя рядом, смотрит с сочувствием. По-человечески — и, протянув руку, точно так же по-человечески ерошит тэхёновы тёмные волосы с мягкой улыбкой.       — Не осуждаю. Дай угадаю: волнуешься, что «улучшенный» он будет другим? И разлюбит тебя?       — Даже если и так, — устало вздохнув, Ким сильно затягивается. — Я буду счастлив, если он будет счастлив. Даже если ему для этого счастья я уже буду не нужен.       И вместо былого поглаживания вдруг получает лихой подзатыльник: сильный настолько, что, будь он человеком, из глаз бы искры посыпались.       — Дурак ты, Тэхён, — это всё, что говорит ему Мин, качая головой с лёгкой усмешкой и переводя взгляд на подъездную дорожку. Погода сегодня радует глаз: тепло и приятнейше солнечно, сквозняк лёгкий, комфортный, шуршит кроны пролеска, что расположен к дому так близко. — Если ты ему будешь для счастья не нужен, то ты сгниёшь заживо. Мы все это знаем. Сгниёшь против природы андроида.       — Самое главное, чтобы он больше не мучился, — тихо говорит ему Потрошитель, тоже глядя вперёд. — Развестись будет несложным, если он вдруг захочет.       — Почему такая уверенность в том, что он разлюбит тебя? — тоже закуривая, задаёт вопрос Мин.       — Ну, может быть, потому, что я напоминание о всём том дерьме, что ему пришлось пережить?       — Я тоже. Разве он разлюбил меня?       — У вас... другая любовь. Братская, знаешь ли.       — Но она же всё-таки есть. И никуда не ушла. Почему должна уйти его — к тебе?       — Потому что я...       — Напоминание, да, — и Юнги брезгливо отмахивается. — А я тогда что? Хосок? Чимин? Намджун? Сокджин? Джебом? И даже эта девочка, как её, Ю? Послушай, Тэхён, всё то, что нас окружает, и есть напоминание о тех страшных днях, которые нам когда-то довелось пережить. Я тебе даже больше скажу: эти дни ещё не закончились, и прямо сейчас мы находимся в самом разгаре. История может быть разной, — выдыхая дым, продолжает: — Большой и не очень, переломной или идущей своим чередом. Всепоглощающей или локальной — у каждого из нас есть своя, и нас всех объединяет история нашего общего дела. И я скажу тебе так: вне зависимости от того, насколько тяжелы те события, которые мы переживаем, есть один весомый нюанс.       — Это какой же? — убито интересуется Ким.       — Люди, которые нас окружают, — пожимает плечами Каратель. — Не оценивай того человека, который был рядом с тобой, когда ты чувствовал себя хорошо, вровень с тем, который был рядом тогда, когда тебе было плохо. И учись принимать факт того, что многим из тех, кто был в твоём окружении в дни твоей славы, ты станешь не нужен после того, как сломаешься. Так часто бывает, человеческий фактор: исконно ведомые идут за более сильными, потому что уверены, что у упавших не будет сил встать обратно. По себе судят, смекаешь? Но запомни: держаться в итоге нужно того, кто помог тебе подняться с колен. Это будут именно те, кто не отвернётся, пока ты сам в их глазах не обосрёшься. Хотя зачастую эти люди мудрее, чем ты можешь подумать, и, даже когда ты обосрёшься, научат тебя, как подтереть себе задницу, чтобы ты ходил чистый.       — К чему сейчас ты сказал это всё?       — К тому, что ты не триггер Чонгука из-за того, что был с ним в тот час, когда ему было плохо, — с задумчивой улыбкой произносит Юнги, на него всё ещё даже не глядя. — И никогда им не будешь.       — А что я тогда?       — Ты его сила.       Тэхён какое-то время курит в молчании, позволяя себе обдумать эти слова: те плотно заседают в сознании, словно иголками внедряются в самую душу — ни выкинуть, ни смириться с наличием, ведь больно уж колются. Но в момент, когда Мин поднимается, туша окурок в жестяной пепельнице, всё-таки не выдерживает — подняв голову, снизу вверх смотрит на лучшего друга того, кому всего себя посвятил, и интересуется тихо:       — А если ты всё же не прав?       — В чём именно, Ким?       — Что, если он всё-таки оттолкнёт меня от себя и больше не захочет быть вместе? Не захочет видеть меня рядом с собой? Мы ведь... — и губу закусывает, ощущая себя вдруг слабым и уязвимым. — Мы ведь оба не знаем его... таким. Без всего. Нельзя загадывать.       Юнги смотрит на него молча с пару мгновений: рябь задумчивости скользит по лицу, а глаза, тронутые лёгким волнением за жизнь близкого ему человека, становятся невыносимо серьёзными.       А затем говорит:       — А ты как воспримешь такой поворот событий, Тэхён? Что будешь чувствовать?       — Я приму это, — не задумываясь ни на секунду, отвечает ему Потрошитель. — И отойду в сторону.       — Я не спросил, что ты сделаешь, потому что в твоей жертвенности я не сомневаюсь. Я спросил, что ты будешь чувствовать. Это другое.       Тэхён опускает глаза, не в силах выдержать такой тяжёлый визуальный контакт. Не сейчас, когда он чувствует себя таким жалким, немощным и совершенно слепым — гениальный стратег, от которого ничего не зависит, потому что это тот случай, когда загадать и правда нельзя.       — Я не знаю, — шепчет он, глядя себе прямо на пальцы. — Я правда не знаю, что я тогда буду чувствовать.       — Тогда в наших с тобой интересах, чтобы я был всё-таки прав, верно ведь?       И на этих словах Каратель возвращается в дом, оставляя его в тишине обдумывать новый поток посеянных мыслей.       А сам Тэхён слишком долго сидит на ступенях, куря одну за другой, глядя перед собой слепыми глазами и слушая, как шуршат кроны деревьев неподалёку.

***

      Минуты тянутся медленно.       Почти что не двигаются, вынуждая застыть изваянием на холодном твёрдом полу напротив лаборатории, за дверью которой уже как восемь часов «улучшают» его предел и его бесконечность. Мысли вялые, будто бы цепенеющие, а в голове отвратительно пусто в полумраке коридора подвала: всё, на что Тэхён оказывается способным сейчас, — это считать секунды мучительно.       И думать о том, смог ли Чимин выполнить своё обещание вернуть Чонгуку руку и глаз. А если и да — то как удалось это сделать, если нервным окончаниям благодаря Охотнику пришёл полный пиздец?       Мысли теряются.       Секунды считаются.       До чего точно — Потрошитель не знает и сам, так что неизвестность заставляет его закоченеть на этом полу без единой эмоции на красивом лице, невольно выстреливая нестройными рядами воспоминаний о том, как они встретились. Как начали взаимодействовать. Как им двоим было сложно, потом — ещё тяжелее, а после — невыносимо.

«Выглядишь нытиком, а вроде взрослый мужик. Сначала ты показался мне сексуальным, но теперь я понимаю, что ты больше похож на мусор без желаний и каких-либо амбиций».

«Да. Я пиздецки влюблён в тебя, Чон Чонгук».

«Чонгук, я с тобой, Чонгук, пожалуйста, смотри на меня, хорошо? Смотри на меня, пожалуйста, Гу, смотри на меня!»

«Если есть причина любить, это означает, что любовь меняется, когда причина уходит. Я люблю тебя без какой-либо причины».

      Тэхён, наверное, лжец. Тот самый дурак, сказавший Юнги, в общем-то, правду о том, что он поймёт и примет любое решение, которое бы Чонгук ни принял, но откровенно утаил ту самую истину, что им двоим была и без того очевидна без слов: без Чонгука для него жизни нет. Смысла нет. Как и будущего абсолютно любого характера, что без любимого рядом потеряет свой вкус, каким бы тот ни был изначально, потому что как никогда стало ясно, что без Чонгука для Тэхёна отныне и навсегда все краски существования будут утеряны.       Так странно, что цель всей его жизни — та самая великая цель, к которой его готовили с детства, ломая, калеча и уничтожая мало-помалу внутри всё человеческое — оказалась такой же пустой и бессмысленной, как и вся жизнь Потрошителя до того, как он полюбил.       Так странно, что вкус долгожданной победы будет для него пресным и гадким, если рядом не будет Чонгука.       Так странно, что, невзирая на все установки и обязательства, между всем человечеством и жизнью одного только Киллера Тэхён малодушно всё-таки выберет, не думая ни единой секунды. И можно ли его за это судить? Чёрт его знает.       Но Чонгуку всегда хотелось больше всего отныне не бегать и чувствовать себя в безопасности. Так что если свобода людей — это то, что сделает его абсолютно счастливым, Тэхён тоже сможет быть таковым. Верно ведь?       Даже если Чонгуку он больше будет не нужен.       Даже если отныне и навсегда придётся смотреть на него... издалека.       Ким крупно вздрагивает, когда дверь лаборатории резко распахивается: в нос бьёт запах медикаментов и машинного масла, раствора, что течёт по венам андроидов вместо крови, и чего-то такого, что отдалённо напоминает резину. А до ушей доносится весёлый голос Сокджина:       — Куда ты так несёшься! Никто от тебя не убежит, эй! — а сам Тэхён смотрит на босые ступни в простых спортивных серых штанах, что натянуты на наверняка голое тело. Ползёт взглядом выше: рельефные мышцы, на которые натянули свежий и чистый кожзаменитель, ни черта не оставив от былых рисунков тату, левая рука замерла на дверном косяке, а правая вдоль тела висит, пальцы нервно сжаты в кулак.       Поднимает глаза, чтобы столкнуться взглядом с другими. Тёмно-карими, немного испуганными, целыми и без единого шрама. Лицо — открытое, искреннее, невозможно красивое: приоткрытые полные губы и ни капли боли во взгляде, никакой былой тени озлобленности или застарелых шрамов души.       Чонгук всегда был прекрасен. Но прямо сейчас, когда он стоит напротив Тэхёна, не двигаясь и давая себя рассмотреть, а тёмные волосы касаются его подбородка свободной мягкой волной, Потрошитель как никогда понимает: такой Чонгук, у которого по глазам можно прочесть: «Я здоров! Я в порядке!»... просто божественен. Такой же — невинный? немного растерянный? — как в их первую встречу, когда он только открыл глаза в магазине, не понимая, что происходит.       Пусть и смотрит сейчас с ноткой испуга. Не шевелясь.       — Привет, Чонгук, — давит из себя Тэхён, ощущая, что у него от страха холодеет внутри. — И... со вторым днём рождения, я полагаю?..       А дальше всё происходит как будто в тумане, честное слово, потому что, коротко всхлипнув, Киллер в два шага и быстро преодолевает разделяющее их двоих расстояние, чтобы, ничего не стесняясь и ни о чём не заботясь, прыгнуть прямо в тэхёновы руки, крепко цепляясь ногами за талию мужа и обхватив руками родное лицо.       Ещё с пару секунд смотрит на него, как на самое ценное, чтобы прошептать тихо, восторженно и с невероятнейшей нежностью:       — Я тебя вижу, — и улыбнуться робко, совершенно по-детски и искренне, — и я тебя чувствую...       И улыбается.       Так широко улыбается, как мог бы улыбаться самый счастливый на свете ребёнок, пока Тэхён всем телом дрожит, изо всех сил стараясь удержать в руках самое ценное, что у него есть на этой блядской планете, и не упасть самому.       Потому что Чонгук, подавшись вперёд, оставляет на лбу поцелуй с тихим:       — Люблю.       На щеке:       — Очень люблю.       На другой:       — Невозможно люблю.       И перед тем, как накрыть его губы своими, шепчет почти что беззвучно:       — И в горе, и в радости.