кимпаб, паэлью и звезду с неба

Общаться с французами выходило только через переводчик: Осаму писал текст на телефоне, показывал им. Те строчили в ответ у себя, тоже переводили и демонстрировали ему результат. Хвала технологиям, конечно, но выдохся он изрядно. В итоге слепил всё, что от него требовалось, получил витиеватую благодарность на экране телефона (Гугл почему-то считал, что французы желают пообщаться с ним на кейго и какими-то в высшей степени мудрёными иероглифами). В ответ Осаму ограничился просто большими пальцами на обеих руках и доброжелательной — ну, он надеялся — улыбкой. Когда снова заглянул в телефон к себе — там светилось уведомление о том, что его упомянули в сторис инстаграма. “Онигири Мия” упомянули, точнее. Не его лично. Аккаунт суна_ринтаро_офишл. Наверное, существовал и аккаунт без подставки про офишл. У Осаму же был профиль без слова онигири и почти без подписчиков. Следующей мыслью в голову полезла противная аналитика: что лучше, что повышает охват, выгоднее ли для продвижения сторис или пост, а как ему лучше отреагировать ради пользы дела. Сейчас, или потом. Репостить ли, а если репостить — то как именно. Профессиональный инстаграм Осаму зарегистрировал чуть ли не в тот же день, когда на “Онигири Мия” водрузили вывеску, но нормально разобраться так и не сподобился. Хоть какие-то функции освоил, и то молодец. Он таки сделал репост — не сразу, как увидел сторис, а спустя ещё три проданных онигири с тунцом. Подписал спасибо (без гугловской выспренности), поставил токийскую геолокацию. Немного подумал, рассеянно блуждая взглядом по пространству фудкорта, и ткнул в кнопку “подписаться”. От официального аккаунта — официальному аккаунту. На фото в сторис был онигири с таккальби и острым рисом. Суна заходила уже дважды; в первый раз, тот самый, про который Ацуму потом клялась и божилась, что она тут ни причём (в тех же выражениях, как она годами ранее клялась и божилась, что не тырила у Осаму ветровку и не ела его пудинг), брала стандартный онигири с лососем. Потом вот настала очередь таккальби, и тогда она сказала, что это её любимый вариант. Осаму проглотил историю о том, как задолбался готовить сюда особый рис, и просто рассказал, как придумывал разные вкусы. Суна почему-то слушала. Это было приятно. “Ты бы хоть сердечко поставил, долбоёб”, прокомментировала Ацуму его репост. Осаму отправил ей какающего корги и для пущей убедительности дописал, что главная какашка в их чате всё равно она. Ближе к концу дня пришло ещё уведомление — суна_ринтаро_офишл подписалась на вас в ответ, вот это всё. Следом прилетела пачка лайков, и Осаму даже готов был бы предположить, что на деле официальным аккаунтом Суны Ринтаро управляют какие-нибудь маркетологи, внимательно следящие за публичным имиджем участницы спортивной сборной и коршунами накидывающиеся на любые шансы продвинуть её доброе имя. Он бы обязательно так подумал, но. Первая фотка с лайком была посвящена открытию Олимпиады. Вторая — информации о точке в Токио. Третья — вялому посту с опросом про то, где ещё люди хотели бы видеть “Онигири Мия” (целых три комментария, не считая Ацуму и Киту-сан). Четвёртый лайк стоял на довольно давней фотографии из числа тех, что Осаму ни в какую бы не запостил добровольно. Её снимала Ацуму, и залила тоже Ацуму, пока он пытался выдрать у неё из рук телефон — безуспешно, понятное дело, годы потерянной спортивной практики сказались на умении прыгать и дотягиваться руками туда, куда дотянуться невозможно. На той фотке Осаму вытирал кепкой пот со лба, а на плечах у него висели тонкие лямки растянутой майки с вырезом до пупа. Майка была старая, летом он таскал в ней рис до кухни, и Ацуму улучила, конечно, лучший момент, чтобы запечатлеть его рабочий процесс. Пришло новое уведомление: Суна, очевидно, долистала до ещё одного поста с той же голой майкой. Осаму из интереса мотнул сам всю ленту фотографий от начала до конца: больше ничего подобного там не нашлось. Лайки действительно закончились. Руки зачесались написать во всём виноватой какашке-сестре и попросить у неё какие-нибудь остатки былых фотосессий. К счастью, Осаму быстро одумался. Хорошо, что майка осталась в Кобэ — возможно, теперь с него бы сталось ещё и явиться в ней на работу. Ацуму столько нашутила про то, как он сохнет, а Осаму так усердно всю дорогу отбивался от её обвинений, что сейчас самому себе неловко было признаваться в засыхании. Вечером дома он под ужин пробил Нагано на карте снова: из Токио ближе, чем из Кобэ, хоть и по-прежнему далеко в абсолютных измерениях. А впрочем, может быть, Осаму уже мало волновали километры, когда он знал, что Суне Ринтаро нравится слушать про его онигири, и есть их, и смотреть на него самого в майке с тонкими лямками. Он чуть поколебался в своей самоуверенности, когда Суна пришла снова и в ответ на предложенный онигири с таккальби мотнула головой. Она легла локтями на стойку, обвела взглядом всю крохотную коробку с Осаму и его приспособлениями и спросила: — Послушай, а кимпаб ты можешь? Осаму знал ответ, но всё равно на всякий случай приоткрыл все имевшиеся дверцы и только потом развёл руками: — Скручивать нечем, циновки нет. Приходи завтра? — Послезавтра игра, — сказала она. — Так что вряд ли. — С Сербией, — вспомнил Осаму. — Цуму говорила. — Ага, — подтвердила Суна. — Тогда после игры? — По рукам. — Осаму протянул ладонь первым, а она с готовностью ухватилась за неё своей и сжала довольно крепко, почти до боли. Потом отпустила (слишком быстро — спустя целую вечность — и всё-таки слишком быстро — но бесконечно долго), выпрямилась, улыбнулась ему прямо в глаза, и Осаму внезапно вспомнил, что Суна выше его на несколько сантиметров. Она вместе с Ацуму играла с Сербией — и они выигрывали, приближая Японию к волейбольным медалям, а Осаму все вечера вокруг матча валялся на кровати, жевал булки и смотрел видео про то, как корейцы крутят кимпабы. На самом деле ничего сложного в процессах вроде бы не было, но ему так хотелось, так до ужаса мечталось впечатлить Суну, что он почти готов был специально позвать Акааши домой и протестировать на нём несколько первых скрученных полосок. Но у Акааши был дедлайн плана манги на следующий год. Осаму решил просто верить в себя. — А что, — спросил он, пока под пристальным взглядом Суны разминал рис по циновке, — онигири разонравились? — Наоборот, — она легла щекой на локоть, и если бы у Осаму сейчас ладони не были в целлофановых перчатках с прилипшим к ним рисом вперемешку с ошмётками кунжутных листьев, он бы, возможно, протянул руку и потрогал её волосы. — Они классные, поэтому хочется попробовать у тебя ещё больше всего? Суна рассказывала ему, как пару сезонов отыграла в Корее и привыкла к острому, к кимпабам, к барбекю на каждом углу. Осаму разложил поверх риса длинные полосы огурца, ветчины, маринованной редьки и бамбуковых корней, с силой скрутил. Ничего не развалилось, не выпало, он даже с первого раза всё красиво нарезал. Наверное, если бы Суна только попросила, Осаму бы ей приготовил все кимпабы мира, паэлью, гурьевскую кашу, белковый омлет и звезду с неба. Одевшись в ту майку с фотографий. У Суны во рту исчез первый кусок, и она зажмурилась, жуя. — Мой первый кимпаб, — сказал Осаму с плохо скрываемой гордостью. Суна выглядела счастливой. Наверное, они отлично сочетались: он ужасно хотел впечатлить, она хотела впечатлиться. — Просто супер, — пробормотала Суна и потянулась за следующим куском. Прожевала его тоже, опять опёрлась локтями на стойку рядом с тарелкой и почему-то вполголоса сказала: — Знаешь, что ещё супер? — Круассаны с шоколадной начинкой в “Пари Багет” на первом этаже, — немедленно поделился утренним открытием Осаму, и Суна сдавленно расхохоталась. Когда приступ смеха прошёл, она поманила его пальцем и произнесла на ухо: — Смотреть на твои руки, когда ты готовишь, и думать, что ещё ты умеешь делать.