кимпаб, паэлью и звезду с неба

Олимпиада закончилась так быстро. Вот совсем недавно Токио выбрали принимающим городом, и Ацуму заявила, что обязательно там сыграет за сборную. Вот не дальше, как вчера, пошли первые рекламы, вот Осаму успел привыкнуть к желешкам с Суной на упаковке, вот к стандартным японским толпам в столице добавились многочисленные иностранцы — а вот уже закрытие выстрелило фейерверками, Ацуму искусала со всех сторон свою заслуженную медаль, а Осаму окончательно разобрал свою олимпийскую стойку с онигири. И ничего не успело случиться — может быть, Осаму был слишком медленным, может быть, объективная реальность слишком быстрой, но Суна уехала в Нагано хвастаться медалью там, они с Ацуму вместе тоже поехали домой. Олимпиада закончилась, а всё, что у Осаму пока что осталось — несколько рукопожатий, взаимные лайки в инстаграмах и переписка в лайне; не всегда, но часто — на грани фола, и это подстегивало думать, что просто не успели, а не отказались совсем. Просто не хотелось, чтобы так на грани и замерло, вот и всё. В первоначальной "Онигири Мия", той самой, откуда всё началось, было спокойно и хорошо, и Осаму мог бы весь день лепить здесь онигири с закрытыми глазами, не допустив ни единой ошибки. Он отработал два дня — его лучшие дни после многих месяцев суетливого предолимпийского и олимпийского на полную катушку Токио. Отработал и понял, что теперь не страшно двигаться куда угодно ещё. Кобэ — самое надёжное место, но лучшим его делает то, что сюда Осаму мог вернуться в любой момент, а не перспектива никогда его не покидать. Дома Осаму нашёл ту самую знаменательную майку — встряхнул её на вытянутых руках, оглядел и решил взять с собой. Как-никак рис-то ему по-прежнему надо таскать. Бросил к прочим своим вещам, вроде бы продолжил дальше ковыряться в залежавшихся у родителей дома шмотках, но очень быстро обнаружил себя снова держащим майку в руках. Осаму стянул с себя домашнюю футболку и надел майку. По-прежнему висела тонкими лямками, по-прежнему вырез демонстрировал всё, что можно и нельзя. Он скрутил низ в кулак перед зеркалом, делая майку ещё более открытой. Наверное, это была дурацкая идея, но в конце-то концов — Суна первая начала и сама добилась того, что при виде своей старой майки Осаму думал про неё. Он никогда не был великим мастером селфи, но вроде бы пара фотографий даже вышли нормальными — на одной лица почти не было видно, на другой Осаму держал то своё стандартное выражение, на которое Ацуму обычно реагировала кулаками и ноющим воплем "Что у тебя отвалится, если ты улыбнёшься?!". Ничего, конечно, не отвалится, он просто обычно забывал, что можно улыбаться в око камеры. Ответ пришёл быстро — и тоже фотографией. Краешек ванны, миллион пузырьков, из пенной гущи выглядывают две круглые коленки. Сесть на край, провести рукой по кипе пузырьков, пока не наткнешься пальцами на одну из мокрых, скользких коленок — картинка нарисовалась в голове мгновенно и так ярко, вплоть до тактильного ощущения чужой кожи, что Осаму немножко умер прямо на месте. Немножко — исключительно чтобы оставить Суне шанс задушить его своими бёдрами как-нибудь попозже. Наверное, ещё чуть-чуть ожидания, и Осаму бы рискнул эмпирическим путём выяснять, сколько ехать до Нагано и какие хвосты к предполагаемым часам дороги накидывают пробки; не довелось только потому, что на выезде из Осаки его поймало сообщение: “Буду в Токио через пару дней.” Через пару дней Суна Ринтаро вышла из стеклянных дверей здания японской волейбольной ассоциации. Она на ходу что-то печатала в телефоне — как в первый раз, когда Осаму увидел её на парковке, и её волосы по-прежнему торчали острым каре, и Осаму точно так же смотрел на неё и не мог насмотреться. Тогда на Суне была форменная ветровка, сейчас — блузка в цветочек, белая майка поверх блузки. И короткие джинсовые шорты на длинных-длинных ногах. Круглые коленки, идеальные бёдра. — Я думал, у вас там официальное мероприятие, — сказал Осаму, когда Суна подошла к нему. — Такое, — Суна фыркнула и убрала телефон. — Один Куроо Тецуро в галстуке по шкале официальности. Иногда Осаму было так странно видеть, как первую любовь и подростковые чувства описывали как самое яркое и запоминающееся в жизни. В школе и около того у него всякая влюбленность сопровождалась желанием перестать чувствовать — даже если он не очень страдал, ему всё равно не нравилось и он не знал, что с этим делать. Сейчас нравилось всё до малейших мелочей, и каждый момент хотелось сохранить, запомнить, отпечатать в памяти. Растянуть как можно дольше, но не останавливаться ни в одном из моментов; потому что дальше обязательно будут новые и их бы Осаму тоже ни на что не променял. Суна Ринтаро цепляла палочками мясо в китайском хотпоте, улыбалась вместе с Осаму своим же историям про галстуки Куроо Тецуро разной степени официальности и повторяла то, что говорил Осаму, пытаясь копировать его кансайский выговор. Выходило похоже — и ещё выходило убийственно, когда он представлял, как Суна с теми же тягучими интонациями могла бы ему что-то шептать в темноте и одновременно его трогать. Могла бы говорить ему, как именно лучше трогать её. После хотпота было мороженое, а после мороженого они едва поймали последний поезд метро, который всё равно высадил всех пассажиров за две остановки до той, где жил Осаму, и пока он посреди пустынной улицы прикидывал, что делать и как добираться, Суна зацепила пальцами шлёвки его джинсов, притягивая ужасно близко. Так близко, что Осаму почти слышал её дыхание, и казалось, что если кто-то из них заговорит — губы сразу коснутся чужого лица. — Хочу тебя поцеловать, — тихо и нетерпеливо сказала Суна. Вопреки ожиданиям её губы не мазнули Осаму по лицу, и это почти расстраивало. — Ни в чём себе не отказывай, — пробормотал он и подался вперёд к её приоткрытому рту. В кои-то веки не надо было наклоняться для поцелуя; почти что наоборот — мог тянуться чуть-чуть вверх. Суна была жадная, напористая, и мозги плавились от одной мысли о том, как она всё делает в том же духе. Осаму не сдержался, подхватил её ладонями чуть ниже ягодиц, огладил голые бёдра под жёсткой кромкой шорт. Кровь ударила сразу в голову и в пах, едва Осаму представил, как Суна разводит ноги, как он ложится между них, как лижет, целует, ласкает её и слышит каждую реакцию на свои прикосновения. Суна коротко выдохнула ему в рот и притерлась животом к животу. — И мы всё ещё неизвестно где, — с сожалением сказал Осаму, отстраняясь. Суна быстро прижалась губами к его уху напоследок, кивнула: — Ну да. До его дома в итоге шли пешком, держась пальцами рук друг за друга — ладонь в ладонь полностью почему-то было не то и не так, хотелось едва заметно и притом не отпуская. Иногда заносило на поворотах, если на обозримом пространстве никого не было, целовались снова. Часы на салоне связи недалеко от дома показывали какое-то до ужаса, неприлично позднее время, когда Осаму с Суной прошли мимо. — Ты завтра кормишь людей с раннего утра? — спросила Суна, прислонившись рядом с дверью, пока Осаму набирал входной код. Он покачал головой: — Взял у себя отгул. Суна рассмеялась, дверь открылась, а она всё ещё смеялась. Осаму прижал её к стене и наконец-то поцеловал у себя в тесной квартире: счастливую, смеющуюся, красивую и мечтающую о нём не меньше, чем он о ней. Кое-как добрались до кровати, Суна стянула с него футболку и с очевидным наслаждением нажала пальцем Осаму на сосок. — Я привёз из Кобэ ту майку, — сказал он, выдохнув. — Ах, — Суна мечтательно закатила глаза, и Осаму практически увидел воочию, как она в голове уже планирует то ли завтрашний день, то ли свой следующий приезд в Токио. То ли все сразу, чего мелочиться. — Кстати, я тоже привезла. Суна извернулась дугой, полезла к себе в сумку что-то искать. Осаму поцеловал её в коленку и расстегнул молнию на её шортах. На голове ему упало что-то крохотное и шуршащее; пригляделся — и увидел один из тех самых бесплатных олимпийских презервативов. — У меня есть свои, — простонал он, а Суна фыркнула в ответ, снова передразнивая длинные кансайские гласные: — Но мне было жалко так и не опробовать эти. Суна раскатала ему презерватив по члену сама, и Осаму вообще потерялся в реальности. Не было никаких мыслей, ничего не было. Только её губы на нём, и её ноги на его плечах, и сунино частое, прерывистое дыхание, когда она кончила от языка Осаму на клиторе. То, как она потом седлала его сверху, поднималась и опускалась на члене, двигалась в своём собственном темпе. Осаму сжал её ноги ладонями, наверное, до красных отпечатков — и тоже кончил. Почувствовал сквозь пелену оргазма, как Суна с него слезла, скатилась набок и обняла за плечи. — Как хорошо, что ты дал себе отгул, — сказала она. Осаму не мог не согласиться. В душе Суна повернула не тот кран, и её обдало толстой струёй холодной воды. Она взвизгнула, матернулась, Осаму протянул руку мимо неё и наладил воду, а её саму сгреб в охапку — всю Суну сразу, высокую и плечистую. Уткнулся носом в намокшие кончики жёстких волос, поцеловал в основание шеи. Ближайшую тысячу лет расцепляться не хотелось категорически. — Я привыкну, — сказала Суна, и у Осаму, кажется, сердце пропустило удар от того, что она собралась привыкать к его душу и его дому.