Сирень и терновник

«Where does a man go for redemption Where does he take a broken heart Shouldn't there be some small exemption If he does all that it takes To admit to his mistakes Till the truth batters and breaks his world apart» © Kenny Chesney — Always Gonna Be You

      Серая утренняя хмарь скрылась в увенчанном скорбью рассвете. Наступал новый день и приносил с собой встречу с неминуемым осуждением других, столкновение с собственными ожившими страхами, нежеланные встречи и еще одну дорогу без конца. Он утратил цель где-то в середине пути и теперь бессмысленно брел вперед, не слишком озаботившись направлением. Как он и предполагал, вечером его маленький дом с тремя комнатами, гостевой спальней, отданной под библиотеку, кухней, где вечно сушились то яблоки с грушами, то травы, и сизым дымом, вьющимся из красно-кирпичной трубы, навестила Минерва.       Он открыл ей дверь, равнодушно скользнул взглядом по строгому плащу изумрудного цвета, отметил глубокие морщины и красные от слез глаза, и отступил внутрь, пропуская директрису и верную подругу своих мрачных дней в дом.        — Северус, как же так… — всхлипнула Минерва, прошуршав юбками мимо.        — Если бы мне было это известно, я бы непременно вам сообщил, Директриса.       Минерва поджала губы, пропустив его ремарку мимо ушей.        — Завтра обещал прийти Гарри, бедный мальчик, такое несчастье, такая потеря. Двое его лучших друзей.       Северус нахмурился, ощущая, как в груди разгорается пламя ненависти и горькой обиды.        — Гарри, вы говорите? Бедный мальчик? Несчастный агнец, отданный на заклание? Ничего не изменилось, Минерва, как я вижу, и вся наша, так называемая, дружба пошла прахом, стоило вашим Гриффиндорцам одержать победу?        — Северус, зачем ты так? Я пришла предложить помощь.        — Да, и вместо этого вы опять зачем-то приплели к разговору вашего чудо-мальчика.        — Я думала, что мы давно уже достигли взаимопонимания, профессор Снейп.       И вновь Северус ощутил себя одиннадцатилетним мальчишкой, провинившимся перед грозным директором, и вновь так неожиданно в нем заговорила совесть. Пригласив Минерву присесть, Снейп устроился напротив и долгим взглядом всмотрелся в пламя.        — Мне нечего вам ответить, Минерва, наш брак случился на ваших глазах, и как знать, возможно, вы в большей степени ему поспособствовали. Она всегда к вам прислушивалась, а почти утратив родителей, и подавно. Поэтому, наверное, я должен вас поблагодарить сейчас…        — Северус, я не пришла сюда, чтобы играть роль твоей совести, пойми, я пришла тебя поддержать и сказать, что приму любое твое решение. Если захочешь уйти с учительского поста и уехать отсюда на край света, я пойму.       Снейп долгое время молчал, наблюдая, как отблески пламени отбрасывают косые тени на стены. Вспоминалась всякая чепуха, которая, как ему когда-то казалось, не имела совсем никакого значения. После войны она стала бояться громких звуков, темноты, падения с высоты и, казалось, даже хогвартских призраков. Снейп вспоминал, как она с опаской жалась к нему, когда им случалось патрулировать ночные коридоры.       Он не мог заставить себя назвать ее по имени. Не мог даже в мыслях, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух. Ему суеверно казалось, что ее имя разорвет хрупкое марево наваждения, в котором он пребывал последние девять часов, и ему придется поверить, что его жены больше нет. Он вновь остался один. Как и всегда.       Минерва пробыла в его доме еще полчаса, пообещала взять на себя все необходимые приготовления и ушла. В мире Снейпа вновь воцарилась тишина, холодная, равнодушная и беспросветная.       Дождь мягко шелестел о серебристую поверхность покрытого невидимыми рунами стекла. Больничное крыло, наверное, было единственным местом в Хогвартсе, в котором охранные щиты никогда не нужно было обновлять. Студенты шарахались от Мадам Помфри, словно она одним своим видом воплощала Непростительные заклинания, и, надо сказать, медиведьма отвечала им взаимностью.       Бесконечные ссадины, которые не успевали заживать, порезы от неудачно, или наоборот чересчур метко пущенных проклятий, сломанные кости, фиолетовые синяки, словом, всё то, о чем она прекрасно знала, когда подавала прошение на должность медиведьмы в школе.       Она была молодой и неопытной и пыталась лечить разбитое сердце изнурительной работой. Ее мужа скосила Драконья оспа, когда после свадьбы прошло чуть больше месяца, потому-то новоиспеченная вдова Помфри решила посвятить всю жизнь исследованию этого недуга и не допустить больше ни одной из глупых смертей.       Нелюдимый мальчишка, предпочитавший отсиживаться по дальним уголкам Хогвартса, всегда беспокоил ее больше остальных. Если с ребятами, переигравшими в Квиддич и перегревшимися на редком для Шотландии солнце, все было ясно, то Северус всегда смотрел исподлобья, умело скрывая боль, а по ночам — прятался на Астрономической Башне, отмахиваясь от расспросов.       Мадам Помфри не настаивала, конечно же, но симпатия к угловатому мальчику с самого начала расположила ее к Северусу, потому она терпеливо ждала, ходила к нему на Башню, уговаривая спускаться оттуда и идти спать, приносила имбирное печенье, брала за руку и уводила за собой в Больничное крыло. Укладывала спать и долго сидела рядом.       Казалось, Поппи никогда не осудит, потому, в приступе отчаяния, после получения Темной Метки, Северус пришел каяться в Больничное Крыло, где по случайности находилась еще и Минерва.       Северус безучастно наблюдал, как между двумя женщинами, каждая по-своему несшими ответственность за него, разыгрывалась настоящая драма. Поппи, ожидаемо, оправдывала и утешала, Минерва отчитывала и грозила рассказать обо всём Директору, пришлось Поппи вновь вмешаться и открыть подруге глаза на гибель Поттеров, Пророчество и истиную роль Северуса в грандиозном плане Дамблдора. Минерва замолчала, а после — развела бурную деятельность по противодействию сумасшедшими схемам, вившимся под самым ее носом.       Они были как мать и мачеха, они утешали и карали, они были рядом, когда больше никого не осталось. Женщины приходили на помощь тогда, когда мужчины посылали Северуса на смерть.       Северус сидел в темноте и ждал.       К полуночи засветился зеленым светом камин и без спросу вошла Поппи, выгрузила на стол контейнеры с едой и склянки с различными зельями всевозможной направленности: от Успокоительной микстуры до Сна без Сновидений. Следом, она прошла в кухню, включила чайник, смешала в разных пропорциях мяту, лаванду, валериану и щепотку черного чая, расставила на столе тарелки и только после этого вернулась к Северусу.        — Пойдем, мой дорогой, ни к чему тебе сидеть здесь и съедать себя раньше времени.        — Поппи, я не нуждаюсь ни в твоих советах, ни в твоей-        — Тише, Северус, ты сможешь обо всем рассказать мне позже, можешь, даже, накричать на меня и прогнать, но сначала ты пойдешь со мной и съешь всё, что я положу в твою тарелку.       Северус уставился на медсестру широко распахнутыми глазами. Когда-то давно, во времена погруженного в боль и тьму детства, мать, бывало, приносила ему на чердак крекеры, купленные на последнюю мелочь у соседки-торговки. Крекеры и сладкий чай, в котором сахара было больше, чем заварки. И в этих невинных жестах крылся весь его мир.       Северус обеими руками отчаянно схватился за протянутую ладонь Поппи и прижался к ней лбом.        — Я с тобой, мой мальчик, я с тобой. Мы переживем эту ночь, а там будет видно.       И он пережил, конечно же, у него не было иного выбора. Жизнь никогда не спрашивала его мнения, она лишь ставила его между плохой и очень плохой дорогой и заставляла идти вперед.       А к полудню пришел Поттер, вошёл без спросу и растерянно обернулся на Снейпа.        — Как же это, Профессор? Как же так? Она была лучшей из нас, ведь правда же?       И вместо ядовитой ремарки, рвущейся с языка, Снейп вдруг замер в нерешительности. Он словно прозрел за эти несколько часов, осознав, что им с Поттером, уж точно, некого и нечего больше делить. И Гарри, точно так же, как и Северус, страшился называть Гермиону по имени.        — Садись, Гарри, через час должен прийти Ремус, всё равно вас бессмысленно выгонять, — пробормотал Северус, сделав приглашающий жест. Гарри грустно улыбнулся.       Гермиона была крестной Тедди Люпина, утративший в Битве за Хогвартс жену Ремус должен был понимать Снейпа, как никто другой. Снейп же отчаянно желал разделить своё одиночество хоть с кем-то, пусть этими кем-то будут его давние враги, а теперь — вынужденные союзники.       К вечеру пришёл Ремус, и они надрались до беспамятства, не придумав лучшего способа справиться с горем. А к полуночи Снейп отправился на кладбище и долго стоял у мраморного надгробья — простого и запоминающегося, как и вся жизнь его жены. Он опустил на памятник букет из душистой руты и погладил золотистые буквы:       «Гермиона Джин Снейп. Родная».