Сирень и терновник

«Но я его тень нарисую по памяти снова хоть тысячу раз. И вы ничего, ничего вы не знаете, Нет, нет, о нас. Милый, тише, Только назад не смотри. Начинаю обратный отсчёт, Слышишь, — три, два, раз…» Вельвет — Обратный отсчет ©

      Медовый месяц. Снейп скривился, мысленно произнося эту фразу и коверкая ее на все лады. Конечно, он был так же далек от романтики, как Лорд Волдеморт от церковного хора мальчиков, однако это не мешало ему сейчас внимательно осматривать необитаемый пляж на предмет опасных чар и незваных гостей.       Ему хотелось… Северус шумно выдохнул, сдерживая рвущийся наружу истерический смех: ему хотелось сделать Гермионе приятное, устроить милый вечер с вином и ужином, затеять купание под звездами, и что она там говорила накануне по-поводу занятий любовью?       Снейп занялся очищающими чарами и, забывшись, погнался за песчаными пикси, что оккупировали все прибрежные камни. Досадливые существа. Неопасные, но при неверном изгнании и пренебрежении Чарами прощения могут вернуться с жаждой мщения. В этих летающих поганцах не было абсолютно ничего опасного, однако на подкорке мелькнула занятная мысль, и Снейп последовал за ней, пытаясь нащупать ответ, лежавший на поверхности.       Чары прощения. Древнее этого заклинания была только магия крови, стоявшая над всеми законами и правилами, как некая незыблемая величина. Северус не знал наверняка, когда и кем была введена заповедь о прощении, но что-то подсказывало ему, что христианство сыграло здесь далеко не основную роль. Мерлин великий тоже был весьма далек от введения столь зыбкого и мудрого правила. Здесь сыграло свою роль нечто столь древнее, что о нем даже упоминаний никаких не осталось.       Почему это так важно — прощать? Снейп прекрасно знал обо всех религиозных догмах, проповедовавших эту истину. Его отец, Тобиас Снейп, был вполне себе добропорядочным христианином, когда не заливал глаза в ближайшем баре и не оставлял там только что полученную зарплату. И в церковь он ходил исправно, каждое воскресенье, непременно взяв с собой маленького Северуса и истово каясь в грехах. Даже тогда, будучи едва ли старше пяти лет отроду, Северус понимал, что прощать своего пьяницу-отца, ему, в общем-то, и не за что. Такой вопрос он и задал однажды своей матери, когда та наспех залечивала оставленные Тобиасом синяки. Эйлин тогда вздохнула и взяла сына на руки:       — Чувствовать обиду, сынок, это как пить яд и надеяться, что он отравит кого-нибудь другого. Я не держу зла на Тобиаса, он старается, как может. Он принял меня, когда от меня отказалась моя семья, когда мне не было места ни в одном из миров, он меня принял.       — Но он же бьет тебя, мама! — вскричал маленький Северус, сжимая кулаки. Эйлин изогнула бровь и погладила его по голове:       — Как ты думаешь, Северус, я бы училась на Слизерине — факультете для самых изворотливых и амбиционных — если бы не знала, как за себя постоять, не имея палочки? Большую часть времени Тобиас сражается с моими наведенными иллюзиями, а потом кается в грехах по воскресеньям.       Северус на время задумался.       — Почему мы тогда не уедем отсюда, мама? Мы бы бросили его со всеми его грехами, и отправились бы туда, где нас бы никто не посмел обидеть?       — И он бы умер от ненависти к себе. Нет, Северус, добро надо помнить. Если бы он однажды не помог мне, когда я сбежала из дому и от меня отреклась моя собственная семья, я бы умерла с голоду. У меня не появился бы ты.       — Я не понимаю, мама, — пробормотал Северус, хмуря брови. Эйлин рассмеялась, кончиками пальцев разглаживая суровую складку, что пролегла у него на лбу.       — Какой ты уже большой стал, сынок, совсем серьезный. Однажды ты поймешь.       Он запомнил слова своей матери и пронес их через всю жизнь, но так и не сумел с ними согласиться. Пока всё та же Гермиона не открыла ему простую истину, перевернувшую весь его закостеневший мир.

****

      Северус задумчиво стоял у дивана, заваленного книгами, свежевыстиранным бельем и, к его удивлению, коллекцией разноцветных носков: последние были тайной слабостью его жены. Он ничего не имел против. Снейп готов был перевернуть весь мир вверх дном, лишь бы она перестала грустить.       Гермиона замечательно держалась после потери ребенка. Иной раз он сам забывал, что не далее как три недели назад она болталась на грани жизни и смерти, просила стереть себе память и клялась отомстить обидчикам, едва сможет прийти в себя и добраться до них.       Северус дни и ночи проводил на «военных советах» с Сириусом и Люциусом, пытаясь разгадать эти переплетения интриг недоброжелателей, в которые их угораздило угодить.       Пока что им мало что удалось выяснить. В отличие от Гермионы. Казалось, пережитая потеря закалила ее, заставив возродиться из пепла подобно птице-фениксу. Только сейчас Снейп начал понимать, что его жена — гриффиндорская львица, с мнением которой стоит считаться.       Гермиона с головой окунулась в министерские дела, стремясь склонить Визенгамот на свою сторону и продвинуть как можно больше законов. Кингсли во всем ее поддерживал, что, конечно же, не могло не вызывать зависть недоброжелателей. А тут еще Лаванда Браун — без четырех недель Леди Малфой — проходившая целительскую практику в Св. Мунго, принесла тревожные вести. Магглорожденные ведьмы, попавшие под влияние Закона о браке, регулярно наблюдались у некой Венеры Криви — близкой родственницы Колина и Дениса Криви, не переживших Битвы за Хогвартс. Так вот, после консультаций у этой акушерки у многих ведьм открылось кровотечение, подобное тому, от которого пострадала Гермиона. Кто-то определенно не хотел, чтобы магглорожденные ведьмы родили своим чистокровным мужьям наследников.       Северус пока не хотел углубляться в этот вопрос: его волновало благосостояние собственной жены, а интриги могли подождать. Для решения министерских хитросплетений у него был Блэк, Люциус, Минерва и прочие союзники. Гермиона играла свою роль несгибаемой гриффиндорской львицы, и большую часть времени ей удавалось одурачить всех, включая Северуса. Она работала, вечерами пропадая у Гарри и выискивая одной ей известные заклинания в библиотеке Блэковского особняка. Порой Гермиона связывалась с Нарциссой, и в доме Малфоев, за чашкой чая, две женщины, утратившие слишком много всего, вели неспешные беседы, в смысл которых мужчин не посвящали. Нарцисса по-прежнему настаивала, что Гермионе нужно время, чтобы прийти в себя после трагедии, а Северусу — чтобы восстановить растраченный на ее спасение собственный магический резерв.       Вечерами он возвращался в покои и засыпал в кресле, чтобы с рассветом вновь заняться делами директора Хогвартса и вспомнить о своем шпионском прошлом. Гермиона приходила тихо, чаще всего он не слышал ее миграции по комнатам, и так же неслышно исчезала с утра. Признаться, Северус считал, что нужно дать ей спокойно прийти в себя, потому не настаивал с ненужным вниманием и глупыми заверениями в том, что все будет хорошо. Ей вряд ли нужна была его жалость. Северус считал жалость унизительной эмоцией.       В этот вечер Гермиона прислала ему Патронуса с сообщением о том, что она будет ужинать с Нарциссой, потом заскочит к Блэку, словом, пусть не ждет ее и ложится спать. Снейп пожал плечами и застыл перед диваном. Он оставил их супружескую спальню для Гермионы, так будет правильнее. И ему казалось просто кощунственным навязывать ей собственное присутствие. В конце концов, кто, как не его враги, были повинны в том, что она потеряла ребенка?       Северус расстелил постель и улегся на прохладные простыни, чтобы привычно полночи протаращиться в потолок и заснуть с рассветом, просто устав бороться с усталостью. В покоях было тихо, за окном шелестел дождь, начинали просыпаться птицы.       Он не слышал, как Гермиона вернулась. Истощенный резерв сказывался на его способности чувствовать ее перемещения. Снейп устало закрыл глаза и уже хотел зарыться лицом в подушку, чтобы промаяться несколько часов до рассвета, как недовольный шепот вывел его из мучительного полузабытья.       — Двинься, ты тяжелый!       А в следующую секунду одеяло откинулось в сторону, и его жена без предисловий улеглась на него сверху, уткнувшись носом в шею и сердито забубнила:       — Что ты придумал вот это: спать на диване? Я ждала тебя, ждала, а ты позорно дезертировал из спальни.       Снейп приподнялся, пытаясь в темноте заглянуть ей в глаза:       — Гермиона, я же прекрасно знаю, через что тебе пришлось пройти, я решил дать тебе время…       Она сердито стукнула его кулаком по груди, прежде чем вновь на ней распластаться.       — Не только мне плохо и страшно, ты тоже потерял ребенка, я же видела тогда, в зеркале, как сильно ты мечтаешь о семье. А теперь, с этими заговорщиками, только и мечтающими всадить нам нож в спину, с моим кровотечением, со всем остальным, — Гермиона сделала неопределенный жест рукой, — я не знаю, сколько нам может понадобиться времени, прежде чем мы сможем хотя бы попытаться. И вместо того, чтобы спокойно поговорить, мы разбрелись по разным комнатам.       Они потянулись к палочкам одновременно, спонтанным заклинанием Трансфигурации увеличив диван вдвое, но Гермиона так и не сдвинулась со своего места на груди мужа, и Северус, смирившись с неизбежным, крепко обнял ее за талию.       — Мы идиоты, правда? — прошептал он ей в макушку. — Я думал, ты меня не простишь.       Гермиона вопросительно промычала свое недовольство.       — Я клялся во время брачного ритуала, что моя магия всегда и при любых обстоятельствах сумеет тебя защитить, и что в итоге? Я не сдержал клятвы, — упавшим голосом пояснил Северус. Гермиона обвила руками его шею и, наконец, достаточно приподнялась, чтобы заглянуть ему в глаза:       — Северус, по-моему, тебе пора отпустить свое проклятое чувство долга, которое ты прибил к себе гвоздями, и понять, что не все вещи в мире зависят от твоей ответственности и благородства. Ты не виноват, как и я не виновата, но нам обоим плохо. И вместо того, чтобы поддерживать друг друга, мы страдаем в одиночку.       — Ты простишь меня? — шепотом спросил Северус, убирая ей волосы от лица.       Гермиона приложила палец к его губам и улыбнулась дрожащими губами:       — Если только ты сам себя простишь.

****

      И вот теперь Снейп внимательно осматривал пустынный пляж, разжигал у самой кромки воды костер и собирал необходимые для ритуала травы. Чары Прощения… Гермиона сообщила ему вечером накануне, когда они наслаждались обоюдным теплом и бокалом красного вина, что пришла пора отпустить их Эдельвейс и попытаться снова. В конце концов, именно за этим они приехали в Грецию и устроили себе импровизированный медовый месяц: чтобы отпустить прошлое и попробовать вновь примириться с самими собой.       Требовалось разжечь костер, когда луна уже скроется за горизонтом, чтобы дать дорогу солнцу, а звезды еще будут медленно догорать на небосводе. Мать и отец должны отдать пламени красное вино, как символ своей крови, сирень и мак, как символы смерти и возрождения, и объединив силы, сотворить цветок и отдать его воде. Они должны отправить свой Эдельвейс в путешествие к новым берегам, пусть фигурально, но попрощаться с его душой, которая так ненадолго их посетила.       Гермиона стояла за спиной Северуса, прижимая к груди травы. Она была одета в длинную белую рубашку с вышивкой по краю: дурацкое ритуальное одеяние, необходимое для многих старых обрядов. Снейпу хотелось развернуться к ней и принять в свои объятья, развеять ее страхи, пообещать, что у них всё получится, что они смогут победить всех врагов, что сумеют начать с чистого листа, на миг представить, что ему известны тайны будущего. Жена казалась ему такой хрупкой: за ее твердой решимостью, за пламенем, что пульсировало в венах, скрывалась уязвимость, желание нежности и тепла.       Гермиона обошла Снейпа и протянула руки к костру — вырвавшиеся из пламени искры почти обожгли ей пальцы. Магия мужа потянулась к ней, исцеляя наметившиеся ожоги и проводя дальше сквозь церемонию. Пламя и туман: их стихии. Ее неистовость и его спокойствие. Ее отчаяние и его болезненная нежность. Ее гнев и его защита.       Гермиона выбросила ладонь вперед, и на ней расцвел изящный белый цветок, который мог бы стать их будущим. Ее крик разорвал тишину, сорвался на шепот, закончился всхлипом и ее твердым напутствием:       — Счастливой дороги, наш сын. Прости нас.       — Мы прощаем себя. Счастливой дороги, Флориан* Северус Снейп, наш нерасцветший цветок, — прозвучал твердый голос Снейпа, и эдельвейс на ладони Гермионы взлетел ввысь, чтобы, растворившись среди неясного мерцания, стать новой звездой.       Гермиона движением руки погасила костер, развеяв по ветру волшебные травы, и обернувшись, шагнула в объятья мужа. Ему лишь оставалось подхватить ее на руки. Сейчас она нуждалась в нежности, как никогда прежде. Гермиона была готова посмотреть в будущее, но без его внутренней силы ей больше не справиться, она не сможет пройти новый путь без него, теперь она это знала.       Северус уносил ее прочь с пляжа, чтобы любить в тишине их дома, под пение волн, под блеск догорающих звезд, под ее срывающийся шепот: — Я люблю тебя, Северус.

Нарисуй мою тень лунной крошкой, ** Что искрится в глухом монолите, И пусть будет эскиз понарошку, Лишь бы было от солнца сокрыто. Нарисуй мою тень птичьим криком, Что уходит от ветра в туманы, И пусть режет все свет одним бликом, Лишь бы не были светом преданы. Нарисуй мою тень одной нитью, Что проходит кривою чертой, И пусть осень придет по наитью, Лишь бы после уйти на покой. Нарисуй мою тень гибкой вязью, Что змеею растает вдали, И пусть будет единственной связью, Хоть останется следом в пыли. Пера росчерк, и очень неспешно Ты навек улетай в другой день, Будет помнить все грусть, и конечно, Шепот в ночь: «Нарисуй мою тень».