Однажды укушенный вдвойне пуглив

      Первые утра после… После, просыпаясь, Ричи не помнит о том, что всё изменилось. Он потягивается, воспоминания медленно возвращаются, и каждый новый день не задаётся с самого начала.       Но он не может продолжать об этом думать. Не может продолжать собственноручно копать себе яму. Они расстались не просто так. У них были разумные причины. Так что ему приходится вылезать из постели, чистить зубы и взаимодействовать с миром, потому что, если он не будет заставлять себя становиться лучше, ему станет ещё хуже.       И тогда у него действительно больше ничего не останется.       Ричи начинает с малого. Он покупает новое постельное бельё — живого, ярко-красного цвета. Оно из микрофибры и разительно отличаются от старого комплекта из мягкого серого трикотажа, на котором они с Эдди провели вместе столько ночей. Он просыпается, и первым делом замечая эту перемену, тут же возвращаясь в реальность. Он тут же вспоминает, что теперь спит один, и ещё много раз будет просыпаться по утрам в одиночестве.       Но с ним всё в порядке — или, по крайней мере, ему становится немного лучше, — потому что новые наволочки больше не пахнут стойким ароматом лосьона Эдди. Теперь он встречает этот запах только тогда, когда Эдди приходится ехать с ним в одном лифте.       Он прибирается в квартире. Уборка даже близко не соответствует стандартам Эдди, но, несмотря на это, протирая пыль в укромных уголках нижних полок, единственное, о чём Ричи может думать, — он делает её не ради Эдди. К тому же, Ричи считает, что справляется с этой задачей чертовски хорошо.       Это как безопасная перезагрузка. Словно стирая отпечатки слишком маленьких для него пальцев, он стирает фантомные прикосновения, оставшиеся на его ладонях, скользившие по его губам и давившие ему на грудь. Не то чтобы он хочет стереть Эдди из своей системы — нет, ему нужно только, чтобы нависший над ним и преследующий его призрак былых отношений ослабил свою жадную хватку.       Исцеление, по правде, ещё не началось. Но, наводя в квартире порядок, ему кажется, что он, по крайней мере, вытащил из раны зазубренный нож.       Жизнь неспешно идёт своим чередом.       Странно, что остальные даже не догадываются о том, что у Ричи выдернули коврик из-под ног. Обычно они всегда обо всём знают. Иногда — больше, чем необходимо. И очевидно, что зачастую даже больше, чем им самим хотелось бы.       Жизнь Ричи будто сменила ось вращения, и ему кажется, что это должно быть очевидно любому, у кого есть зрячие глаза. Однако он может понять, почему его друзья ничего не замечают. То есть, он правда понимает, — это не какая-то пассивно-агрессивная форма жалости к себе — с тяжёлыми вздохами и печальным взглядом нашкодившего пса. Бев с Беном по уши увязли в детских пелёнках и едва ли находят десять минут на сон. Стэн с Биллом выжимают все соки из своего свадебного организатора. Майк…       Что ж, если Ричи будет честен: последние пару дней Майк вёл себя немного странно. С тех пор, как молчание становится единственным верным способом держать собственный рот за замке и не растрепать на всю округу страшную отвратительную правду, он не может этого не заметить. А когда Ричи молчит, он становится очень наблюдательным.       Не то чтобы Майк впал в какой-то кризис среднего возраста, побрил себе голову, сделал убогую татуировку или купил непрактичную тачку. Он просто стал более замкнутым. Он и в обычный день довольно замкнут, но зачастую это из-за того, что он от природы задумчив. А сейчас… Это какое-то нездоровое молчание. Он ведёт себя как грустный зверь в зоопарке, запертый за стеклом, взвешивающий все «за» и «против»: остаться и не дёргаться или вырваться наружу.       Но, возможно, Ричи проецирует.       С другой стороны, не так уж и сложно представить, что, может быть, Майк чувствует себя так же, как Ричи — оставленным позади в безумной гонке построить с кем-то жизнь. Сара — женщина свободная духом, ничем не обременённая, а Майк — само воплощение верности и преданности. Этот парень, вероятно, в терпеливом бдении проведёт вечность, дожидаясь, когда Сара решит, что ей пора остепениться.       «Может быть, быть одиноким — не так уж плохо, — думает Ричи, — если мне не придётся делать это в одиночестве».       Он достаёт из холодильника упаковку пива и готовится пересечь коридор и распить её с Майком за междусобойчиком во имя общей «Мужицкой Тоски». Но когда он выходит из своей квартиры, то практически нос к носу сталкивается с Беверли. Она выглядит как виноватый енот, пойманный за рытьём в мусорке — с тёмными кругами под глазами, растрёпанная и взмыленная, и с пачкой сигарет в руках, за которую она держится как за спасательный круг.       — Зачем же, мисс Марш, — начинает Ричи протяжным голосом дородного южанина. — Разве позволено юным леди курить, если они кормят грудью?       Картонная пачка в её руках хрустит.       — Не знаю, Рич. Мы кормим смесью.       — О…       Она фыркает; волосы обрамляют её лицо, как парашютики одуванчика.       — Не упоминай об этом при Эдди, ладно? Он, наверное, разразится напыщенной речью об иммуно-чём-то-там.       — Я вполне уверен, что он предпочёл бы броситься под автобус вместо разговора с тобой о твоих грудях, — говорит Ричи, просто чтобы увидеть, как на напряжённом усталом лице Бев появляется улыбка. — Но ещё я почти уверен, что он в курсе, что это не его собачье дело.       — Извини, — бормочет Бев, немного расслабляясь. — Я не хотела показаться грубой. Я просто не помню, на что похож сон, и мне теперь кажется, что каждый встречный готов прочитать нам с Беном целую лекцию о том, как правильно заботиться об Эмили.       Ричи поднимает руку и встряхивает упаковкой с пивом.       — Бутылка пива сумеет помочь?       — Нет. Но две, вероятно.       Они устраиваются на крыльце. В обмен на пиво Бев делится с Ричи сигаретами. Она даёт ему прикурить и смеётся, когда, получив первую дозу никотина в лёгких, он стонет.       — Охерительно пошлó, — вздыхает Ричи, опираясь ладонью о ступеньку позади себя. — Единственное, что может сделать момент ещё лучше, — большая, пышная, жирная пицца. Забыть бы о тех днях, когда я считал пиццу просто едой.       Делая глоток пива, Бев улыбается, и в уголках её глаз собираются морщинки.       — Ты когда-нибудь скучал по времени, когда тебе было двадцать, и ты мог делать всё, что хочется, и ни перед кем не нужно было отвечать?       Прямота вопроса заставляет его замереть подобно оленю в свете фар, и бутылка в его руках замирает на полпути к губам. Он делает медленный, глубокий вдох и заставляет мышцы расслабиться.       — Нет. Совсем, нет.       Улыбка Беверли становится шире, и внезапно она начинает выглядеть моложе. На десять, пятнадцать, примерно двадцать лет. Яркой, полной сил и свободной.       — Да. Я тоже. Люди вроде нас, Рич… кто бы мог подумать?       Ричи весело хмыкает и стряхивает пепел с сигареты.       — Мы все знали, что ты будешь счастлива, Беверли. Ты из тех девочек, для которых пишутся сказки.       — Да ладно? Считаешь меня какой-то девицей в беде?       — Конечно, нет. — Он допивает бутылку пива и открывает ещё одну. — Ты — дракон. Бен — красивая принцесса, которая помогает тебе отбиваться от мерзких горожан.       Беверли громко и искренне смеется; звук её смеха перезвоном отражается от высоких зданий.       — А кто тогда ты? Шут?       — Не-а. Я уродливая ведьма из леса, которую никто не слушает.       Она протягивает руку и с упрёком мягко дёргает Ричи за локон волос.       — Чушь какая. Давай-ка подумаем… Эдди вроде… О! Он сексуальный конюх, а ты…       — Конский зад?       Бев сгибается пополам от хохота и прислоняется к плечу Ричи.       — Ты невозможен, — хрипит она. — Неважно. Но даже лошадиная задница заслуживает счастливого конца.       Уклончиво Ричи чокается с Бев пивом.       — Хватит обо мне и моей заднице. Когда ты и папочка твоего ребёнка поженитесь?       — Ты прямо как мать Бена, — бормочет Беверли. — Я не знаю. Когда-нибудь. Мы никуда не денемся.       — Ты так романтична. Не представляю, как Бен это выдерживает.       Она пихает его в бок локтём.       — Моя практичность это уравновешивает. Он делал мне предложение вроде как раз девять, знаешь?       — Ты брешишь! — Ричи роняет скуренную сигарету между колен. — Не вижу коллекции бриллиантов на твоих пальцах, так что могу предположить, что ты ему отказала.       — Я не отказывала. Просто не прямо сейчас.       Ричи кажется, что его лёгкие залили цементом — тяжёлым, вязким, удушающим.       — И это, типа, не разбило его вдребезги?       — Нет, — медленно говорит она, глядя на Ричи, как на двенадцатигранный кубик Рубика. — Он терпелив, и мы понимаем друг друга. Мы оба через многое прошли, и нам не нужно кому-то доказывать нашу любовь. Мы знаем, что хотим разделить вместе будущее, и спешка в оформлении официальных документов ни на что не повлияет.       Её слова больно бьют по Ричи, — прямо как медленно всаженный меж рёбер нож.       — Точно.       — Ричи…       — Тебе разве стоит так надолго оставлять мистера Красавчика наедине со своим ребёнком? Оглянуться не успеешь, как она начнёт строить всякие штуки, и эти мужицкие забавы оставят глубокий след в воспитании молодой женщины. Не знаю, выдержит ли динамика нашей группы лесбиянку.       Бев смотрит на часы и, кажется, понимает, что действительно задержалась сильнее, чем планировала. Она поднимает взгляд на Ричи и нежно проводит ладонью по его щеке.       — Береги себя, Балабол. Я серьезно. — Она поднимает пустую бутылку. — Спасибо за пивас.       Ричи провожает её взглядом, пока она не исчезает в здании, и рассеянно задаётся вопросом: как он умудрился прогулять в школе тот день, когда их, судя по всему, учили быть терпимыми людьми.

***

      Ещё хуже становится через неделю, когда они собираются в квартире Бев и Бена. Они устраивают такие встречи каждый раз, когда у Ричи выходит новый фильм или стендап, чтобы подразнить и поздравить его. На этот раз они смотрят его новый выпуск, вышедший на Нетфликсе, снятый пару месяцев назад во время его мини-тура по Западному побережью. Этот материал — один из лучших; по крайней мере, сам Ричи им очень гордился. Но, учитывая недавние события в его личной жизни, информация в нём слишком устарела.       Ричи усаживается на диван рядом с Беном и, не теряя времени, забирает у него из рук Эмили. Теперь ему есть на ком сосредоточиться, когда Эдди садится на ближайшее к нему место на соседнем диване. Он располагается достаточно близко, чтобы создать видимость отношений, но это совсем не походит на то, как они сидели вместе раньше. Эдди покачивает в руке обильно заполненный бокал белого вина, и Ричи жалеет, что сам выбрал не выпивку, а ребёнка.       Чувствуя вязкий, липкий страх (будто ему приходится толкать по железнодорожным путям автомобиль, не имея при себе ничего кроме своих лапшичных рук и желания умереть), Ричи следит за тем, как Бен прокручивает список Нетфликса. Он чувствует взгляд Эдди, прожигающий на его лице дыру, когда на экране телевизора позади заголовка «Ричи Тозиер: Большая Гейская Любовь (Пунктики, Облысение и Дрочка)» отважно показывается уродливая морда Ричи. Стэн фыркает, и Эдди залпом выпивает половину своего Совиньон-блан.       Не проходит и десяти минут, как одухотворённый, наивно-счастливый Ричи на экране начинает со слов: «В общем, я встречаюсь с одним парнем». Сердце настоящего Ричи в этот момент уходит в пике. «И говоря это, я имею в виду, что у меня есть бойфренд, а не то, что я под метом словил глюки, о чём, как я предполагаю, вы подумали в первую очередь, едва на меня взглянув».       Толпа в телевизоре отзывается так же благосклонно, как Ричи помнит. Билл, Майк, Бев, Бен и Стэн смеются. Эдди — нет.       «Но да, я встречаюсь с этим мужчиной — действительно удивительным мужчиной. Абсолютно… Абсолютно блистательным, и забавным, и горячим, и каким ещё угодно, что каждый желает найти в своём партнёре. И видите ли, я знаю, что вы все думаете: «О, нет. Нет, это не может быть правдой». И мне это понятно, потому что я сам абсолютно не подхожу под тип, описанный выше, так что здесь явно что-то не сходится… В этом и заключается проблема, дамы и господа».       Эдди хватает со столика бутылку вина и наполняет свой пустой бокал по новой. Ричи прижимается лицом к мягкому и тонкому пушку на голове Эмили, жалея, что он не может раствориться в диванных подушках.       «Дело в том, что мой бойфренд — само воплощение гейской неотразимости. Я серьёзно, я говорю это не потому, что он — единственный мужчина, готовый взять мой член в свой рот». Эдди так быстро опрокидывает в себя вино, что почти давится. «Он сучистый, — что нравится гомосексуалам, потому что мы росли, подвергаясь постоянным нападкам, и что-то в наших сексуальных предпочтениях пошло не так. И он — обладатель того идеально-сложенного компактного тела. Чуваки, у него есть кубики, которые оскорбляют меня на базовом уровне. Его задница, вероятно, послужила источником вдохновения для эмодзи персика, а его член… Слушайте, меня не волнует, во что вы верите — в Бога, во взрыв в космосе — это неважно. Но что бы ни оказалось в ответе за создание пениса моего бойфренда — оно выложилось на всю катушку. Я имею в виду, что на такой бугор в штанах обязательно посмотришь, заметив его у незнакомца в автобусе, но он не настолько огромен, чтобы на быстром наборе держать своего врача на случай, если вдруг соберёшься потрахаться».       Ричи с экрана подносит ко рту микрофон, делая свой голос глубоким и интимным. «На данный момент многие в зале наверняка уже видели мой пенис. Так что вы в курсе, что это — мой единственный повод для гордости. Всё остальное во мне — чуждо геям. Без шуток. Однако… Я очень хорошо лажу с гетеросексуальными женщинами».       Ричи на диване передает Эмили обратно Бену, потому что, если его вдруг вырвет, в этот момент он предпочёл бы не держать в руках младенца. «По какой-то необъяснимой причине гетеросексуальные женщины любят бедствия. Клянусь Богом. Чем больше мужчина похож на алкоголика, тем желаннее он становится. Женщины любят чинить вещи. Серьёзно: очень любят. Они встречают парня тридцати с небольшим лет, без гроша в кармане и с бутылкой шампуня-кондиционера в душе и говорят: «Его. За этого уёбка я хочу выйти замуж». Это безумие. Для гетеросексуальных женщин моя отчаявшаяся задница как крэк-кокаин».       «К сожалению, я никогда не мог быть с женщиной. Для этого я слишком люблю члены». Ричи готовится, потому что знает, с какой скоростью мчится по рельсам поезд, который вот-вот разрушит его жизнь. Он осторожно отворачивается, чтобы не взглянуть на Эдди даже периферийным зрением. «Но мужчины-геи — у них нет времени на ремонт. Они, такие, типа: «Фу. Нет. Боже. Убери это от моего лица. На два часа у меня назначена восковая эпиляция всего тела, а на три — клизма, у меня нет времени помогать этому парню взять себя в грёбаные руки. Жизнь и так достаточно трудна. Отъебись». Так что я думаю, у меня очень мало времени, прежде чем мой бойфренд поймет, что у него есть дела поважнее, чем напоминать мне стирать простыни чаще раза в год, и он бросит меня ради какого-нибудь Андерсона Купера³».       — Блядь, — тихо, резко и проникновенно шепчет Эдди. Ричи поворачивается на него взглянуть, и замечает стекающие из уголков рта Эдди дорожки вина, которым тот должно быть, поперхнулся. — Чёрт. Простите.       Ричи вскакивает на ноги, чувствуя головокружение.       — Я… В ванную, — извиняется он, хотя все так поглощены его личным адом, разворачивающимся на экране, что не обращают внимания на его бегство.       Он уходит так быстро, как может. Он щёлкает замком, запрыгивает в ванну и задёргивает занавеску, пытаясь заблокировать внешний мир. Кровь стучит в ушах, и отвратительное тошнотворное ощущение внутри напоминает змею, поднимающуюся из желудка по грудной клетке и застрявшую в стенках горла.       У него давно не было таких панических атак. Когда он был подростком, они сбивали его с ног с силой восемнадцатиколесной фуры — он сворачивался на крышке унитаза в кабинке школьного туалета, упираясь подбородком в колени, и боялся, что кто-нибудь сумеет его раскусить. Боялся, что кто-нибудь увидит его самые заветные желания. Боялся того, как легко Бауэрс превращал естественные для него чувства в оружие, боялся позорящих граффити, которыми был исписан весь город, боялся даже газет, которые разносили людям, выискивающим очередные поводы для отвращения.       Ему сдавливает горло — воздух не выходит из лёгких — прямо как в тот полдень, когда солнце стояло низко, и он барахтался в воде карьера, всерьёз размышляя о том, что этот день станет днём его смерти. Он вспоминает, как мокрый, продрогший насквозь, он выползал на сушу и слышал эхо смеха Бауэрса, Хокстеттера и остальных мудаков, о которых он пытался забыть долгое время. Он вспоминает те ужасные вещи, которые говорил сам себе каждый последующий день — не о задирах, которые пытались его утопить, а о себе. Вспоминает колкие слова, которыми разбрасывался, думая, что сможет всех обдурить, заставив поверить, что он не был мальчиком, который любил мальчиков. Он пытался быть мальчиком, который вообще никого не любил.       С тех пор прошло очень много времени, и Ричи даже не подозревал, что стержень этого стыда до сих пор покоится у него глубоко внутри. И, может быть, этот стержень изменился — изловчился и мутировал во что-то более стабильное. Эволюционировал с «никто не узнает, что я педик» до «никто не узнает, каким слабым он меня делает». Он думал, что прорвался сквозь давление интернализованной гомофобии, но всё, чего он на самом деле добился, — превратил её из огромного шарового тарана в миниатюрный дротик, который можно бросить в объект своей привязанности.       Он чувствует себя белым медведем, ступающим по льду, под которым его дожидается косатка, готовая разорвать его на куски. Кит оскалил свои опасные зубы, и он, как трус, бежал, пока не оказался на всё ещё слишком ненадёжной поверхности. И только потому, что его льдина откололась, уплывая дальше в океан от готового его сожрать хищника — не значит, что теперь он спасён. Изолирование от проблемы несёт в себе свои опасности.       Голод, разоблачение и ужасная мучительная боль от того, что он был вынужден хранить молчание тогда, когда ему хотелось кричать.       Может быть, он слишком рано забросил терапию.       И шутки, которыми он орудовал на сцене — биты, над которыми люди смеялись снова и снова, слова, которыми он гордился за их честность — они превратились в своего рода пророчество, верно? И искренность кажется теперь такой мелочью. Он излил всю свою обжигающую и яркую любовь к Эдди, думая, что её сияния хватит для того, чтобы скрыть бушующий у него внутри страх. Он рванул вперёд с уверенностью — с высокомерием, граничащим с откровенной надменностью — надеясь, что, если он сейчас сможет приколотить Эдди к одному месту, ему больше никогда не придётся бояться. Он был так самоуверен, так отчаянно безрассуден, что вышел в зал более чем к тысяче зрителей, встал перед широкоугольными камерами и начал шутить о том, что Эдди уйдёт от него, — будто это было чем-то абсурдным и невозможным.       Но он ушёл. Даже если это не совсем корректная формулировка — даже если они оба ушли друг от друга. Его всё равно нет рядом, верно? И Ричи совсем один. Снова.       Ему требуется много времени, чтобы выровнять дыхание. Вечность длиною в минут двадцать. Он на оленьих ногах выбирается из ванны и обливает лицо водой из-под крана.       «Нельзя дать им понять, что он делает меня слабым, — на повторе говорит его мозг. — Что он ушёл. Что всё, что попадает мне в руки, утекает у меня сквозь пальцы».       Он выходит из ванной с высоко поднятой головой, отведя назад плечи. На языке вертится вселяющая отвращение отмазка о проблемах с кишечником на случай, если кто-нибудь решит спросить у него, в чём дело. Но никто не спрашивает. Тёмные глаза Эдди останавливаются на нём, когда он скользит обратно на своё место, но Ричи включает дурака. Это у него хорошо получается.       Он устраивается как раз вовремя, чтобы услышать, как его экранный кошмар повторяет: «Это катастрофа. Единственное возможное объяснение этому, — мои волосы редеют, стоит мне принять очередное ужасное решение. Кстати об этом: позвольте мне искусить судьбу, следующее своё выступление, начав со слов: «Однажды мой парень дрочил мне…»       Ричи откидывает голову на спинку дивана и впивается взглядом в потолок, зная, что осталось ещё тридцать минут этой мучительной праздной болтовни.

***

      Растянувшись на полу гостиной, Ричи лежит с блокнотом на животе. Его очки — на подушке дивана рядом с его головой, снятые во славу размытого мира вокруг. Он больше не может смотреть на эти страницы — на зачёркнутые шутки, которые он не решится озвучить. У него ничего не выходит.       Что ему теперь рассказывать со сцены, чтобы это не было похоже на вскрытую гнойную запущенную рану? Как, чёрт возьми, ему стоять под софитами и болтать о своей холостяцкой жизни, разбирая причины, из-за которых он неизбежно умрёт в одиночестве? Он не собирается биться в агонии от разрыва и раскрывать те изобретательные способы, с помощью которых он умудрился проебать лучшее, что с ним когда-либо случалось.       Он устал быть объектом собственных шуток.       Раздаётся робкий стук в дверь. Он нащупывает очки и со стоном сжимает переносицу:       — Да? Что? Заходи.       — Привет, Рич, — тихо бормочет Эдди, застенчиво минуя порог квартиры.       Ричи принимает положение сидя так быстро, что у него тянет мышцы. Стискивая зубы, он пытается придать себе непринуждённый вид.       — Эдс? Что случилось? Ты же знаешь, что тебе не обязательно стучать? Даже если вдруг однажды мой мозг вспомнит о том, что нужно закрыть дверь, — у тебя есть ключ.       — О, я… — Эдди нервно трёт шею и выглядит ещё меньше, чем когда Ричи видел его в последний раз. — Я просто решил, что, может быть, не стоит. Я могу вернуть тебе ключ, если хочешь.       — Не-а. — Ричи морщится от колющей боли в пояснице. — Оставь его. На всякий случай.       Тёмно-карие глаза Эдди наполняются чем-то невероятно ласковым.       — Ты доверишь мне быть своим аварийным контактом?       — Я больше никому этого не доверю, — пожимает Ричи плечами. — А что? Ты, э… Хочешь, чтобы я вернул тебе твой?       — Нет! — отвечает Эдди слишком быстро. Его лицо краснеет; он проходит дальше в комнату. — В смысле, он же всё равно должен у кого-то быть, да?       На лице Ричи ширится кривая улыбка.       — Как скажешь, Эдс.       Эдди хмурится. Он поднимает руку и чем-то трясёт перед собой, что Ричи не может разобрать из-за мельтешащих движений.       — Я нашёл твои запасные очки. Они почему-то оказались в моей вазе с фруктами. Подумал, они могут тебе понадобиться.       — О… Спасибо. — Ричи на мгновение забывает о навалившемся недуге, и дёргается в попытке встать, прежде чем ужасная боль в спине заставляет его замереть на полпути. Он сдерживается, чтобы не взвизгнуть и кивает в сторону дивана.       — Брось их где-нибудь там.       Эдди наклоняет голову и смотрит на Ричи странным, нечитаемым взглядом. Он аккуратно кладёт очки на стол, а сам садится на подлокотник дивана.       — Ты пишешь?       — Пытаюсь.       — О! — Эдди вскакивает на ноги. — Прости. Я оставлю тебя в уединении.       Ричи инстинктивно тянется за ним и от очередного мышечного спазма шипит сквозь зубы. Он роняет руку и поясняет:       — Нет. Я не это имел в виду. У меня и до твоего прихода ни хрена не получалось. Останься. — Он морщится. — В смысле, ты можешь остаться. Если хочешь.       Эдди снова садится, напряжённый, как нервничающий кот, готовый прыгнуть при первом же признаке опасности.       — Ричи, насчёт твоего последнего выпуска на Нетфликсе…       — Прости, — выпаливает Ричи, чувствуя, как с головы до пят его обжигает тошнотной горячей волной стыда.       — Что? — застигнутый врасплох, Эдди теряет осанку. — Нет, тебе не нужно извиняться. Выпуск, правда, был смешным. Я горжусь тобой. Я просто…       — Я знаю, ты не любишь, когда тебя смущают. И я тоже определённо смутился. Я проебался. И я идиот. Но если бы я хоть на секунду подумал, что мы с тобой…       — Ты можешь дать мне хотя бы две секунды договорить? — раздражённо перебивает его Эдди. — Я пытаюсь сказать тебе, что…       — Наверное, я хочу бросить стендап.       Открыв рот, Эдди резко замолкает. Он соскальзывает с подлокотника и, скрестив ноги, садится на пол рядом с Ричи.       — Я… Что?       Ричи делает глубокий вдох. Теперь, когда он озвучил эту идею вслух, он чувствует себя ещё более уверенным в принятом решении.       — Я хочу уйти из стедапа. По крайней мере, на время. Я мог бы заняться массой других дел. Моя карьера в кино не так уж плоха, да?       — Это же не из-за меня, правда? Не из-за того, что произошло между нами?       Ричи печально вздыхает, маскируя вздох смешком.       — Не. Не то чтобы. Не… совсем. — Услышав оскорблённое гудение Эдди, Ричи продолжает: — Ты когда-нибудь замечал, что всё, что я делаю, — это стоя перед людьми, поливаю себя дерьмом? Я даже не подозревал, что это беспокоит меня, пока не увидел свой трёп о нас с тобой, и не понял, что я… ну знаешь, вроде как верю во всю эту чушь.       — Я знаю, что веришь, — мягко шепчет Эдди, подбираясь к нему ближе. — Хотел бы я, чтобы ты этого не делал.       — Я бы тоже этого хотел, — самоуничижительно протягивает он. — Так что играть на собственных комплексах ради смеха мне, безусловно, не помогает.       — Наверное, ты прав, — признаёт Эдди. — Но думаю, ты сумеешь найти путь обратно. В стендапе, я имею в виду. Ты любишь это дерьмо, Рич. И я думаю… Ну, знаешь, я думаю, ты очень забавный, что бы ты там ни говорил. Поэтому мне кажется, что когда ты вспомнишь о себе что-нибудь хорошее, ты сможешь и в этом найти что-нибудь смешное.       Лицо Ричи искривляется в сардонической гримасе.       — Ты говоришь «вспомнишь», как будто бы мне есть что вспоминать.       Эдди преодолевает оставшееся между ними расстояние, кладёт подбородок Ричи на плечо и обнимает его. Не обращая внимания на колющую боль, Ричи прижимается к нему, чем буквально уничтожает мышцы в основании позвоночника.       Он любит его. Он ненавидит, что любит его. Он ненавидит, что с каждым днём разлуки ему становится не лучше, а только ещё хуже.       — Эй, насчёт того, о чём я пытался сказать раньше… — Эдди немного отстраняется, тем не менее, оставляя свою руку на плечах Ричи. — Всё, что ты говорил в спешале про то, что я поумнею и брошу тебя? Дело не в этом. Мы расстались не потому, что в тебе нужно было что-то починить. И если бы с твоей жизнью было что-то не так, с чем я действительно смог бы тебе помочь, я бы… Ну. Я бы никогда не посчитал, что время, потраченное на помощь тебе, было потрачено впустую.       Ричи сжимает челюсти и сглатывает ком в горле, раздувшийся до размеров воздушного шара.       — Я не пытаюсь вести себя тут как мудак, Эдс, правда, но ты понимаешь, что по ощущениям это совсем не так?       — Я понимаю, — говорит он и снимает руку с плеча Ричи. Он берёт кисть Ричи в свою и переплетает их пальцы. — Но я ведь здесь, да? Сижу с тобой на полу как какой-то детсадовец. Встречаемся мы или нет. Так что если я как-то смогу помочь тебе, Рич, тебе просто нужно сказать мне об этом.       Смех Ричи, взявший начало где-то глубоко внутри его груди, грохочет как мелочь в кружке у попрошайки. Он змейкой струится вверх, набирает силу и, срываясь с его губ, разносится по комнате, как дверные щепки от столкновения с тараном.       — Что? — обеспокоенно спрашивает Эдди, бегая глазами по лицу Ричи в поисках ответов. — Что такое?       — Я не могу подняться, — хрипит Ричи, потому что нелепость ситуации достигает новых высот. — Моя спина.       Брови Эдди приподнимаются, когда до него доходит.       — О, Рич. О, нет.       — Всё в порядке, — лжёт Ричи сквозь боль, которая от смеха только ещё больше усугубилась. — Мне просто придётся проглотить разом банку аспирина.       — Нет. Нет, если ты это сделаешь, у тебя будет язва. Со мной такое было. — Эдди встаёт на колени и начинает нервно хлопотать над Ричи. — Ложись на живот.       — Эдс, — нерешительно начинает тот, сбитый с толку ситуацией. Под строгим взглядом Эдди Ричи сдаётся. Но когда он делает очередное телодвижение, его спину снова простреливает. — Эдс. Блядь. Нет, я не могу.       Эдди лёгкими прикосновениями оглаживает его спину. Он придвигается ближе и принимается её массажировать аккуратными движениями.       — Ладно. Так тоже сойдёт. Попробуем так.       Ричи запрокидывает голову и таращится в потолок, словно тот сейчас разверзнется и явит ему какого-нибудь бородатого бога, смеющегося над всеми запланированными бедами Ричи. Но, чёрт возьми, Эдди знает, как орудовать своими руками.       — Это… Это немного…       — В этом нет ничего странного, — настаивает Эдди, в очередной раз пододвигаясь к нему невероятно близко. Пытаясь расслабить чужие мышцы, он оказывается верхом на одном из бёдер Ричи, обхватив и вцепившись обеими руками в его поясницу. Их лица теперь находятся мучительно близко, дыхание становится неровным. — Вот так хорошо?       Ричи практически проглатывает язык. Вопрос вызывает почти павловский ответ, а между ног начинает приливать кровь.       — Э… Ага. Да, вот так хорошо. Спасибо. Я в порядке.       — Ты всё ещё очень напряжён, — ворчит Эдди, впиваясь в него пальцами. — Расслабься. Я тебя держу.       Нервно хохотнув, Ричи начинает высвобождаться. Его мышцы действительно расслабились, и, честно говоря, он сейчас готов сделать всё, чтобы убраться от Эдди подальше, прежде чем вся его кровь прильёт туда, куда не следует.       — Эдди. Я в порядке.       — Хватит елозить, — жалуется Эдди, взбираясь на него верхом.       — Эдди…       Отчаянный рывок Ричи приводит к неприятным последствиям: теряя точку опоры, он приземляется на спину. Эдди кубарем летит вслед за ним и вплотную припечатывается к нему всей поверхностью тела от плеча до бедра. Они сталкиваются носами, и по большим совиным глазам Эдди, становящимся ещё вдвое больше, Ричи совершенно точно может определить, в какой именно момент Эдди понимает, что он твёрд как камень.       — Ричи, — тяжело выдыхает он в чужую грудь. Весь его внешний вид преображается, когда лёгкое удивление сменяется порнографичным плавящим жаром.       Опустив руки Эдди на бёдра, Ричи просовывает пальцы под мягкую ткань футболки. Он ещё не знает — пытается он притянуть его ближе или, наоборот, удержать на расстоянии. Может, он просто пытается запечатать их в этом моменте — сохранить то хрупкое, натянутое состояние между ними.       Потому что находиться вот здесь, вот так? Это больно. Не из-за пульсации в ноющих мышцах, а из-за пронзающей собственное сердце надежды. Он не знает, что убьёт его быстрее — если Эдди сейчас от него отодвинется, или, наоборот, сократит дистанцию, ничего этим не подразумевая.       Эдди сдвигается медленно и неторопливо, бедром потираясь о его твёрдость, отчаянно требующей внимания. Ричи ломается. Всё его тело прошивает дрожью, из груди вырывается стон. Он выпускает футболку Эдди из рук и скользит пальцами под неё, царапая ногтями чужие узкие бока. Ему так сильно не хватает давления, что он подкидывает вверх бёдра в поисках большего.       — Чего ты хочешь? — спрашивает Эдди, обводя языком изгиб губ Ричи.       — Чего угодно, — хнычет Ричи. — Чего угодно.       Эдди стискивает подбородок Ричи, заставляя его открыть рот, и погружает внутрь свой язык. Это грязный приём — нерасторопные толчки скользкого языка заставляют Ричи искренне опасаться, что он кончит в штаны, будто ему снова тринадцать. Ричи хватает Эдди за бёдра и с силой вжимает его в себя. Но тот просто выскальзывает языком из его рта и ощутимо кусает Ричи за нижнюю губу.       Блуждая рукой между их раскрасневшихся тел, Эдди щелчком расстёгивает на джинсах Ричи пуговицу. Он залезает Ричи в боксеры и мучительно небрежно принимается его ласкать. Отчаянно пытаясь получить большее, Ричи шире раздвигает ноги и запрокидывает голову. И Эдди знает его — знает особенности его тела, знает его причуды и потребности. Он прижимается губами к коже рядом с адамовым яблоком и, слегка покусывая, чертит влажную дорожку к его подбородку.       — Ричи, детка, — тяжело выдыхает он, глядя на него тёмным голодным взглядом. Его рука движется вверх, прежде чем снова опуститься вниз и крепко сжать основание ствола. — Хочешь, я…       Входная дверь распахивается, и Билл, полный уверенности, что его здесь ждут, заходит внутрь.       — Эй, Рич, ты не видел Эд… О Боже. — Он шлёпает себя ладонями по глазам, хотя рука Эдди уже выпорхнула из штанов Ричи со скоростью, способной нарушить звуковой барьер. — Простите меня.       — Нашёл его, — глухо говорит Ричи, наблюдая за тем, как изумительный румянец на щеках Эдди сменяется бледным ужасом. И, обращаясь к Эдди, он делает попытку пошутить: — Ну, если когда-нибудь что-нибудь меня научит закрывать двери, то явно что-то вроде этого.       — Прости, — тихо бормочет Эдди, поправляя одежду и разглаживая рукой растрёпанные волосы. — Я… — Он бросает взгляд на травмированного Билла, продолжающего стоять в дверях. — Я был нужен тебе?       Билл смотрит на него, отнимая руки от лица.       — Э… Да. — Он глядит на Ричи, и Эдди обеспокоенно хмурит брови. — Я чему-то помешал?       Ричи закатывает глаза, чувствуя, как в животе змеёй, готовой сделать бросок, скручивается узлом разочарование.       — Типа того, Большой Билл. Я думал, ты в курсе, что представляет собой дрочка.       Эдди бросает на Ричи острый взгляд и в попытке угомонить, слегка сжимает его плечо. Прикусывая губу, он поворачивается к Биллу.       — Что-то случилось?       — Нет, нет, — заверяет Билл, отступая на полшага. — Просто ты обещал, что поможешь мне…       — Найти замену приглашённой группе, — заканчивает за него Эдди, вспоминая. — Блядство. Я забыл. Прости.       Билл отмахивается, предпринимая ещё один шаг подальше от этого нарастающего напряжения.       — Всё в порядке. Не беспокойся об этом, чувак. Я сам разберусь.       — Нет, я приду, ладно? — Эдди встревоженно смотрит на Ричи и затем снова на Билла. — Дай мне секунду?       Билл кивает, последний раз неловко оглядывает комнату и бесшумно прикрывает за собой дверь. Эдди ждёт, когда в коридоре станут слышны звуки его шагов, и только после этого переключает своё внимание обратно на Ричи. Наблюдая за выражением его лица, Ричи хочется заткнуть себе уши и выключить звук у того дерьма, что вот-вот станет изливаться из его рта.       — Ричи…       — Пожалуйста, не надо, — устало вздыхает тот. — Что бы ты ни собирался сказать, не надо. Просто поцелуй меня.       Эдди жмурится, словно если ему удастся зажмуриться действительно хорошо, у него выйдет повернуть время вспять.       — Мы совершили ошибку. И это нормально. Такое случается. Мы просто... Мы не можем снова её повторить.       — Я скучаю по тебе, — в припадке упрямства признаётся Ричи.       — Мы пришли к единому мнению. — Эдди открывает глаза и опускает плечи, невзирая на вызов, читающийся на лице Ричи. — Мы оба согласились с тем, что поступаем правильно.       — Если это означает, что мне придётся чувствовать себя так, как сейчас, то, может быть, я не хочу поступать правильно.       Эдди поднимается на ноги, и Ричи ему вторит.       — Так будет лучше, — обещает он, хотя это звучит так, будто он пытается убедить в этом сам себя. Он подходит к двери, и Ричи, как потерянный ребёнок, следует за ним. — Мы просто должны это отпустить.       Ричи блокирует Эдди выход, прижимаясь к двери. В ответ на его выходку, у Эдди на лице возникает выражение такого нежного раздражения, что Ричи хочется вырвать из рёбер и растоптать собственное сердце, дабы по его грудине не расползся синяк, — настолько сильно оно неистовствует внутри.       — Пожалуйста, Эдди. Я люблю тебя, и я… Я схожу с ума.       — Я знаю. Поверь мне, я знаю. — Эдди делает к нему шаг и кладёт ладони Ричи на грудь. — Нам просто нужно подождать, пока пройдёт время.       На глазах Ричи проступают слёзы. Его будто как в младенчестве разбудили, не дав выспаться, и он не способен словами объяснить, чего он хочет, поэтому, чтобы выразить свои чувства, может только биться на полу в истерике. Однако вместо этого он поднимает руки и с отчаянием хватается за бёдра Эдди, сумев справиться с голосом.       — Прости меня, Эдди. Я знаю, что напортачил. Я не знаю, сделал ли я в своей жизни что-то правильное помимо того, что каким-то обманом заставил тебя меня полюбить. И я всё разрушил. Я знаю, что разрушил. Я знаю, что проебался, но я так стараюсь…       — Стой. — Его лицо морщится, будто ему физически больно это слышать. — Стой.       Ричи сгибает колени и чуть съезжает вниз по двери, оказываясь с Эдди на одном уровне глаз.       — Нет, брось, выслушай меня. Пожалуйста. Я изо всех сил пытаюсь собрать в кучу всё своё дерьмо, Эдс. Но мне нужно, чтобы ты знал, что тот парень… Я даже не помню его имени! Он ничего не значил, и я был настолько не в себе, что вообще не понимал, что я творю. И я знаю, что это всего лишь оправдание, и я по-прежнему сделал то, что сделал, но я действительно думал, что мы больше не вместе. Правда. Мне нужно, чтобы ты это понял. Потому что если бы я хотя бы на секунду поверил в то, что у нас есть ещё хотя бы небольшой шанс, я бы стоял у твоей двери, а не там…       — Я знаю, — твёрдо говорит Эдди, сжимая пальцы на рубашке Ричи. — Детка, я знаю. Если бы я думал иначе, я бы даже не стал с тобой разговаривать. Проблема не в этом. Не… Не совсем в этом.       — Я бы не сделал ничего, способного причинить тебе боль, — бормочет Ричи, бегая глазами по лицу Эдди, будто это последний шанс его запомнить. — Никогда. Ни за что. Даже если бы я разозлился, или если бы это спасло мою ёбаную жизнь, или что угодно.       — Я знаю, — повторяет Эдди, посмеиваясь так, будто у него сотрясение какого-то важного органа. — Я тебя этим не наказываю, ладно? Дело не в этом.       Ричи скользит ладонями по бокам Эдди, по его острым лопаткам, прижимая его к себе и открыто призывая навсегда остаться в своих объятиях.       — Тогда в чём дело? Потому что я знаю, что мы договорились, но с каждым днём, когда я снова просыпаюсь несчастным, я всё больше забываю, в чём был смысл этого всего.       — С нами было не всё в порядке, — не слишком уверенно говорит Эдди. — И я не думаю, что мы были действительно способны помочь друг другу.       — Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив, Эдди. Что угодно. Всё, что ты захочешь, просто скажи мне.       Эдди делает шаг назад, разбивая пузырь объятий Ричи. Он разочарованно проводит рукой по волосам.       — Вот об этом я и говорю, Рич.       — Что? — у его мозга не выходит достаточно быстро уловить смену эмоционального фона, чтобы осознать, что только что произошло. — Я пытаюсь помочь.        — Я знаю, и это очень мило. — Судя по голосу, это не кажется ему милым. Судя по голосу, он уверен, что Ричи плюнул в его утренний кофе. — Но это как… Боже, это звучит по-дурацки, но… Ты вообще сам себя когда-нибудь слышишь? Ты постоянно повторяешь: «Как скажешь, Эдс. Всё, что ты захочешь. Всё, что угодно».       Ричи хмурится, и больше не из-за его слов, а из-за того, как Эдди его передразнивает — его ещё более глубокий и гнусавый, чем обычно, тон, неприятно близко походит на голос Медведя Фоззи.       — Ты… считаешь, что я вот так звучу?       — Сфокусируйся, Ричи! — Он подпрыгивает на цыпочках, стараясь не засмеяться. — Я серьёзно. Ты помнишь, как всё было в начале? Как ты, типа, постоянно задирал меня за весь тот бред, что я нёс! Это было захватывающе, весело и сексуально. Мне, правда, нравился тот мудак, знаешь? Мне нравилось, каким я становился рядом с тем мудаком. А теперь это похоже на… Будто всё что мы делаем, — это стараемся взъерошить как можно меньше перьев, и ты постоянно задабриваешь меня, будто чуть что пойдёт не так, я сделаю от тебя ноги.       — Честно говоря, — сдавленно начинает Ричи, — ты буквально сделал ноги, стоило мне только заговорить о будущем.       Эдди немного сдувается, и Ричи жалеет, что этот разговор нельзя отмотать хотя бы на пару минут назад, когда Эдди передразнивал его ужасным голосом маппета.       — Ага. Ладно, именно так я и сделал. Я это признаю. Я испугался, но это… Это совсем другое. Я провел так много лет своей жизни, распихивая по коробкам части себя и притворяясь, что жил так, как мне хотелось — только для того, чтобы порадовать других людей. Я не хочу наблюдать за тем, как ты делаешь то же самое. Особенно из-за меня.       — Нет, это не так. — Ричи отталкивается от двери и волочится к раковине, он звякает стаканом и наливает себе воды. Внезапно ему требуется оставить между ними как можно большее расстояние. И ему отчаянно хочется занять чем-то свои руки. — Я просто пытался быть хорошим бойфрендом.       — Я никогда не думал, что тебе нужно пытаться, — парирует Эдди, словно Ричи только что сказал самую оскорбительную для любого человека вещь на свете. — Я с самого начала знал, что ты собой представляешь, Ричи. Даже если ты со временем об этом забыл, то я — нет. Я сам выбрал такой надоедливый кусок дерьма.       Руки Ричи дрожат, когда он подносит к губам стакан с водой. Он пьёт так, будто не пил воду много лет, хотя Эдди посадил его на строгий питьевой режим, когда они начали встречаться. Но если задуматься, то, может быть, за последний месяц, что они были в разлуке, Ричи действительно не пил воду. Хах.       — Рич?       Вовлекаясь обратно в разговор, он снова поворачивается к Эдди.       — Я… Значит, вот почему ты сдал назад, когда я сделал предложение? Потому что, да, я знаю, это было импульсивно и… да как угодно. Ты отказал мне, потому что боялся, что потратишь время на парня, притворяющегося тем, кем он не является?       — Нет, я испугался… — Эдди замолкает и делает глубокий вздох. — Я и сейчас напуган тем, что не знаю, каково это: оставаться одному. Я скачу от одного человека к другому, полностью доверяя им своё счастье, и я… Я не знаю. Может быть, тебе близко это понятие, но, эм… Я думаю, я потратил так много времени, пряча настоящего себя ради блага других, что не всегда знаю, какие мысли в моей голове действительно мои. Там внутри — беспорядок из всего того, что от меня ожидали в разное время разные люди. Это утомительно.       — Да уж. — Ричи фыркает стыдливо и невесело. — Я это понимаю.       И тогда Эдди улыбается ему одной из тех потрясающих красивых улыбок, от которой появляются ямочки на щеках, и хмурит брови над большими карими глазами, отчего его лицо становится нежным и совершенно прекрасным. Но за этой улыбкой скрывается что-то печальное. Глаза блестят от влаги и уголки губ мелко подрагивают.       — Но. Эм… Слушай, я влюбился в парня, который заставлял меня гордиться теми частями себя, которых я раньше стыдился. Он заставлял меня чувствовать, что вещи, которые я хотел, были важны. И я хочу ответственно отнестись к его словам, потому что я вроде как верю ему.       Что-то в груди Ричи расслабляется — пока его не отпустило, он даже не подозревал, что его внутренности были сжаты крепкими тисками.       — Мы поняли, — говорит Ричи, стараясь не заплакать от внезапно накатившего облегчения. — Ты влюблён в Бена.       Впервые с тех пор, как они расстались, Эдди смеётся настоящим, полным, радостным смехом, и Ричи кажется, что он вырвался из-под толщи воды и вдохнул первый обжигающий, блаженный глоток воздуха.       — Заткнись, — говорит он, хлопая Ричи по груди. — Я влюблён в тебя.       — Но? — подначивает его Ричи. Без горечи. Без надломленности. Просто терпеливо дожидаясь последних крупиц правды Эдди.       Эдди выглядит воодушевлённым его пониманием.       — Но я думаю, мне нужно выяснить, как заботиться о себе, прежде чем я смогу понять, как позаботиться о «нас». Я думаю, что, возможно, тебе тоже.       Ричи кивает, позволяя себе мгновение обдумать его слова. Он иронично улыбается.       — Представь, если бы мы оказались достаточно зрелыми обсудить это пять недель назад.       — Будь реалистом, — поддразнивает Эдди. — Нам всего-то по тридцать шесть.       Хохоча, Ричи хлопает Эдди по плечу.       — Может быть, к восьмидесяти годам мы, наконец, разберёмся с этой хренью. Мы будем самой горячей парой в доме престарелых.       — Дело не в том, чтобы победить, Рич. — Что-то блестит у Эдди в глазах, обнадёживающее и доброе. — Дело в том, чтобы начать.       Ричи отказывается слышать в этом обещание. Отказывается желать этого и прячет эти слова, закапывая их глубоко у себя в груди, чтобы никто не смог их у него отнять. Потому что, если он, чёрт возьми, собирается начинать пытаться провернуть всю эту хрень с налаживанием собственной жизни, он должен сделать это в одиночку. Без призрака мысли, что когда-нибудь однажды они с Эдди снова будут вместе.       — Проваливай отсюда, — говорит он с ноткой веселья, не обращая внимания на бабочек в животе, которые не умрут, сколько бы раз Эдди ни выходил за его дверь. — Билл, наверное, думает, что мы здесь трахаемся.       — Пусть так и думает, — ухмыляется Эдди по пути к двери.       И Ричи знает это: пусть по дороге к исцелению они разлучаются, пусть их борьба за понимание своей жизни продлится ещё пятьдесят лет, пусть один из них в ближайшие десять секунд упадёт замертво — Ричи Тозиер всегда будет любить Эдварда Каспбрака.

***

      Ричи даёт себе ещё два дня на обдумывание разговора с Эдди. Два дня он едва поднимается с постели, кутаясь в одеяла как огромный буррито. За сорок восемь часов он перебарщивает с едой на вынос и пересматривает достаточно эпизодов «Западного крыла», чтобы Нетфликс забеспокоился.       Но затем, словно смахивая клубы пыли с полок, он принимается вычищать густые слои грязи, запёкшейся на своих внутренностях — липкую паутину, забившую его голову, и колючие шипы, расцарапавшие ему грудь.       Он выходит в коридор и смотрит на соседние двери, будто находясь на съёмках игрового шоу под названием «Посмотри в лицо своему психологическому здоровью». Ведущим бы, вероятно, стал Боб Баркер⁴, и измождённый, мерзкий и трясущийся, он оценивал бы выбор Ричи. Боб Баркер вообще ещё жив…? Неважно, он бы, наверное, специально выбрался из ада ради того, чтобы понудеть о стерилизации и кастрации домашних животных, пока у Ричи прямо посреди дневного телеэфира происходил нервный срыв.       Ричи буксует. Он знает, что буксует: он избегает разговора, о котором думал уже несколько недель.       «Трус», — шипит в его голове голос Боба Баркера.       — Может быть, — бормочет Ричи себе под нос. — Но не в этот раз, старый ты ублюдок.       Он крадётся к ближайшей к нему двери и в странном ритме стучит костяшками пальцев. Майк открывает дверь, тепло ему улыбаясь, несмотря на явную усталость в глазах.       — Привет, Рич. Как делишки?       — Понемногу, — говорит тот, стараясь казаться настолько небрежным, насколько это возможно. — Подумал, что можно немного поболтать. Если ты не занят.       Майк отступает в квартиру и взмахивает рукой, приглашая Ричи зайти внутрь.       — Для тебя всегда найдётся время, Балабол. Хочешь пива?       «Боже, да», — думает Ричи, и говорит:       — Лучше не стоит.       Если Майк и заподозрил что-то во внезапном отказе Ричи от алкоголя, он ничем себя не выдаёт. Он просто приводит его в гостиную и предлагает располагаться в кресле. У него всегда получается быть ненавязчивым, он даёт людям столько места и времени, сколько им требуется, чтобы они могли начать разговор.       Ричи на подобное не хватает терпения и внимания.       — Так что произошло между вами с Сарой?       Брови Майка взмывают вверх.       — Я… Что?       — Я, может, то ещё трепло, но ещё я наблюдательный. — Ричи пожимает плечами, устраиваясь на диване. — Её давно не видно. И когда ты думаешь, что на тебя никто не смотрит, у тебя всегда такое выражение лица — знаешь, то самое, когда словно учуял что-то мерзкое, а на самом деле это всего лишь мужицкая боль, копошащая твои внутренности.       Майк открывает рот, будто хочет возразить, но быстро бросает эту затею, глубже падая в подушки.       — Неужели я, правда, такая развалина?       «Рыбак рыбака видит издалека», — усмехается злобный Боб Баркер в голове Ричи. Но Ричи только сочувствующе улыбается.       — Типа того. Подумал, что тебе, может быть, захочется об этом поговорить, здоровяк.       Майк, кажется, слегка смущается того факта, что у него вообще возникла какая-то проблема. Из них всех именно он всегда был самым выносливым и надёжным — широкими плечами, на которые любой мог опереться, когда собственные колени начинали подгибаться. Билл обратился к нему, когда режиссёр его последнего фильма силой пытался заставить его написать другой финал. У Бена на этой самой кушетке вплоть до самого рождения Эмили случалось несколько панических атак из-за скорого отцовства. Чёрт, даже Ричи искал его поддержки: однажды, когда во время мочеиспускания у него появилось ужасное чувство жжения, этот парень отговорил его от совершения глупостей и успокоил, проводив его до клиники. Ричи пора вернуть ему должок и поддержать.       — Бабушка Сары переезжает во Флориду, — признаётся Майк, но Ричи чувствует, что этот ответ немного непоследовательный. — Ей предоставили место в хорошем пансионате. Похоже, она сможет изучать там рисование. И найдёт себе бойфренда.       — Как бы я ни был очарован мыслью о гериатрической сексуальной жизни незнакомки, я должен спросить: какое, чёрт возьми, отношение это вообще имеет к чему-либо.       Вопреки ситуации, Майк смеётся.       — Сара жила с ней с тех пор, как поступила в колледж. Она очень переживает за нее. Это одна из причин… Ну, она никогда не хотела от неё переезжать, потому что боялась, что с ней могло произойти что-то ужасное, а её не окажется рядом.       Ричи кивает, будто понимает, к чему идёт разговор.       — Приятель, Сара тоже летит во Флориду? Потому что отношения на расстоянии — та ещё жопа, но и они всё ещё возможны.       — Нет, — вздыхает Майк. — Она хочет съехаться.       — Ладно?       — Я сказал ей, что не уверен, что готов.       Единственное, как может отреагировать на такой поворот событий Ричи, — это моргнуть. Как если бы Майк сказал ему, что на самом деле небо жёлтое, и оно всегда было жёлтым, а концепция синего неба была изобретена в чьём-то искусном горячечном сне.       — Майк. Вы вместе уже где-то лет шесть.       — В феврале будет семь, — робко поправляет тот.       — Господи Боже, Майки. — Кто бы мог подумать, что в подобной ситуации Майк займёт место Эдди? Ричи думал, что они окажутся в одной лодке, а вместо этого — они оказались в совершенно разных водоёмах. — Она убила тебя? Я сейчас смотрю на привидение?       Майк с отчаянием проводит ладонью по лицу.       — Я не знаю, что со мной не так. Я запаниковал, а затем решил, что со всем справлюсь, но вместо этого я целых две недели провёл в состоянии слепой паники. Она сказала мне позвонить ей, когда я вырасту, но каждый раз, когда я беру в руки телефон, мне кажется, что я упаду в обморок.       — Хорошо. Что ж. Вот тебе подсказка: твоё радиомолчание, вероятно, ни черта не помогает делу.       — Я мудак, — стонет Майк. — А я никогда не веду себя как мудак! До Сары я был как Прекрасный Принц. Я был тем парнем, у которого всегда на всё был правильный ответ и верное решение. А сейчас мне словно заменили мозг… На задницу.       Ричи смеётся.       — Очень наглядно. Я в восторге. Но ты не мудак, ты тряпка. Есть разница.       Майк бросает на него равнодушный взгляд.       — Я так рад, что мы с тобой поговорили.       — Слушай, — начинает Ричи, возводя глаза к потолку, чтобы не смотреть Майку в глаза на случай, если он вдруг расплачется. — Я думаю… Чел, иногда люди находят свои родственные души, верно? И единственное, что у них хорошо получается сделать на это в ответ — превратиться в худшую версию самих себя. Не знаю почему. Может быть, шанс стать счастливыми кажется нам страшнее, чем страдания, к которым мы привыкли.       Он не видит этого, но чувствует, как Майк задумчиво щурит глаза.       — У вас с Эдди закончилась фаза медового месяца?       Из груди Ричи вырывается болезненный вздох, словно кто-то выбил из него воздух.       — Всё закончилось.       — Ох, дерьмо. — Майк вылезает из кресла и садится на диван рядом с ногами Ричи. — Ты в порядке, мужик?       — И да, и нет, — честно отвечает Ричи. В груди пульсирует, но не так ощутимо, как в прошлом месяце. — Очевидно, что я пиздец как опустошён, но мы над этим работали.       Майк смотрит на него взглядом, будто ему требуется лоботомия.       — …Вместе?       — Типа того. — Его голос пронизан усталостью человека, никогда не выбирающего лёгкий путь. — Я не знаю. Я знаю, что это пиздец.       — Ты уверен, что не хочешь выпить?       — Вот как раз именно из-за этого я вообще изначально угодил в эту ситуацию, — отказывается Ричи. Он толкается носками в бедро Майка, словно безмолвно сообщая ему, что с ним всё в порядке. — Пытаюсь провернуть эту хрень с «учением на собственных ошибках».       Майк кивает, всё ещё выглядя немного сбитым с толку.       — И ты не можешь делать этого, будучи в отношениях с Эдди?       Ричи закатывает глаза.       — Это не только моё решение, понимаешь? Я… Слушай, я знаю, что сам поднял эту тему, и я рад, что поделился с тобой, но я действительно не хочу вдаваться в подробности, как всё покатилось к чертям, ладно? Но я в порядке. Уже лучше. Не отлично, конечно, но, по крайней мере, мне больше не кажется, что я подыхаю.       — Это уже что-то. — Майк хлопает его по колену. — И теперь тебе не нужно проходить через это в одиночестве. Но хочешь моего совета?       — Ну давай, срази меня.       — Не мучай себя, пытаясь пройти через это вместе с Эдди. — Майк впивается в него серьёзным взглядом, от которого Ричи не может отвести свой, как бы ему ни захотелось. — Вы расстались. Поработай над этим с терапевтом.       Ричи покрывается холодным потом.       — Мы всё ещё друзья.       — Вы не друзья. — Тон Майка мягкий, несмотря на резкость слов. — Вы никогда не были друзьями. Вы, ребята, любите друг друга, и пока вы не прекратите, вы никогда не сможете быть просто друзьями.       Ричи выпрямляется, отталкиваясь ногами от колен Майка.       — Позвони своей подружке, — говорит он тоном, находящимся где-то между приказом и мольбой. — Скажи ей, что она достойна столкнуться с твоими страхами.       Майк уклончиво реагирует на совет Ричи. Будто они оба тяготятся знанием того, как должны поступить.       — Что, если я не знаю, как жить с кем-то другим?       — Учись, — просто отвечает Ричи.       Из груди Майка вырывается хриплый смех.       — Ага. Думаю, Сара была права. Пора мне повзрослеть.       — Нам всем нужно повзрослеть, — бормочет Ричи, желая, чтобы он в буквальном смысле выбрал любой другой момент своей жизни, чтобы попытаться бросить пить.       Он так сильно настроился, что испытает облегчение, если разделит с кем-то своё бремя, что даже не подумал о том, насколько отстойно будет услышать правду, которую он совсем не хотел слышать.