Не переставай верить (Don’t Stop Believing)

Краткое содержание третьей части: После гибели родной планеты и последовавших за этим событий, Споку предстоит пройти череду испытаний и сделать судьбоносный выбор. Предупреждение: описание селфхарма. 8 - 6 месяцев назад Менее чем за 48 часов для Спока всё изменилось раз и навсегда. Это должно было быть немыслимо, но именно так и произошло. Как учёный, он не мог отрицать объективные факты, но и не мог объять их своим разумом. Всё начинается как в тумане – он бежит по палубам «Энтерпрайз», проверяя, что каждая станция обеспечена персоналом и всё находится в рабочем состоянии. Как правило, это не входит в его обязанности, но в то же время, как правило, не предполагается, что экипаж будет состоять из кадетов, пусть даже из выпускников. Когда Спок наконец попадает на мостик, он спокоен лишь наполовину и задаётся вопросом, не пора ли воспитать в себе нелогичную человеческую привычку молиться. Он не показывает своей неуверенности. - Мистер Спок. - Капитан. Инженерное отделение сообщает о готовности к запуску. Пайк понимает всю ситуацию так же хорошо, как и Спок. Ему не нужно напоминать, а если бы и было нужно, то «стояночный тормоз» лейтенанта Сулу об этом, безусловно, позаботился. Спок не может не восхищаться Пайком – тем, как уверенно он управляет кораблём; аурой профессиональной уверенности, которую он распространяет на молодых людей вокруг себя, на тех, у кого несомненно в животах трепещут пресловутые бабочки, потому что для них это впервые – их первая смена на мостике, их первые обязанности на борту звёздного корабля, их первая миссия. Определённо, слишком много всего происходит впервые, а серьёзность ситуации ничего подобного не допускает. Пайк осуществляет руководство всем этим спокойно и продуктивно, и экипаж подсознательно перенимает его отношение. Затем на мостике появляется Кирк. Он делает это драматически, и предсказуемый, логичный порядок вещей внезапно подходит к концу. Прошло менее часа с их конфронтации в Академии, и теперь они вопят друг на друга, а всё притворное уважение окончательно забыто. Или, скорее, вопит Кирк, в то время как Спок убеждает самого себя в том, что не опустится на тот же уровень. Он пытается навести порядок и оградить капитана от необходимости иметь дело с недисциплинированным юнцом (Спок, разумеется, не одобряет посягательств Кирка на личное пространство Пайка или его весьма осознанное изменение тона голоса, когда тот обращается к Пайку), когда вдруг слова Кирка начинают обретать смысл. Пайк смотрит на Спока, а Спок не может ответить немедленно, потому что он ошеломлён клик-клик-клик-кликаньем в своём разуме, которое размещает все кусочки головоломки на своих местах. Внезапно становится неважно, что Кирк – это Кирк. Всё, что важно, это его правота. Отбросив личные чувства в сторону, Спок никогда не считает себя выше признания чьей-либо правоты. И проникновение Кирка на борт корабля, определённо нелегальное, автоматически опускается в конец списка приоритетов Спока. Он поддерживает Кирка, как только кадет справляется со своим онемевшим языком и рассказывает о фактах, которые смог установить. Они оба пытаются отговорить Пайка от решения отправиться на «Нараду», и в другое время эта необычная солидарность встревожила бы Спока, но прямо сейчас у них есть время лишь для главного: вопросов жизни и смерти. Капитан игнорирует их обоих, и пока Спок успокаивает себя тем, что тот, похоже, имеет план, он всё же чрезвычайно обеспокоен тем, что этот план может за собой повлечь. - Будь осторожен с кораблём, Спок. Он совершенно новый. И Спок может лишь поднять бровь и кивнуть. Он не может даже сказать: «Будьте осторожны» и «Пожалуйста, не идите», и не важно, какие слова выкрикивает его сердце. У них нет даже такой роскоши, как достойное прощание. Быстрый и печальный взгляд – вот и всё, что он получает от Кристофера перед тем, как тот исчезает в турболифте, покидая корабль. Спок отказывается от мысли просчитать шансы на его возвращение, убеждая себя, что у него нет на это времени. И времени у него нет. Вулкан. Сухая, красноватая скальная порода под его ногами. Он ещё никогда сильнее не чувствовал себя ребёнком этой древней, суровой планеты, её плотью и кровью, чем он чувствует себя сейчас, когда её бесплодная почва мнётся, цепляется за его ноги, как если бы она была живой; когда она зовёт его из глубин своего усталого сердца-ядра, которое всё ещё хранит так много пламени и так много жизни под жёсткой поверхностью. Разумом Спок понимает, что эти быстрые, панические шаги – последние, которые он когда-либо сделает на своей родной планете, но это знание трусливо уползает в глубины сознания, оставляя место для обжигающей безотлагательности этого мгновения. - Мама, сейчас! Она оборачивается, чтобы посмотреть на него в последний миг, её лицо – замершая маска страха и любви, и горя, и она не смотрит на Сарека, ни секунды даже, но лишь на него – её ребёнка, её сына, того, кого она укачивала у груди; того, кому пела песни и улыбалась; того, кому читала вслух «Алису в Стране Чудес» и того, кому она сказала, что всегда будет гордиться им, какой бы выбор он ни сделал. На того, кто никогда не говорил ей, что любит её. Ни одного единственного раза за всю свою жизнь, которую она ему подарила. А теперь её больше нет. Его тело продолжает функционировать, но его разум онемел. Он тайком уходит в коридор, и там его настигают ударные волны. Планета под ними уничтожена, а эфир заполнен предсмертными криками шести миллиардов вулканцев. Спок сгибается, падая на колени, ослеплённый чистой агонией, которая проходит сквозь него, и он не способен её заблокировать. Он едва в состоянии пробраться в пустую переговорную комнату, чтобы экипаж не видел своего капитана в подобном виде, даже если он лишь исполняющий обязанности. Его ноги подгибаются, и он падает на пол, корчась от боли и схватившись за виски. Он не может думать, а всё, что он видит – это бесконечные поля полыхающего пламени. Он приходит в себя несколько минут спустя, возвращённый в сознание звуком интеркома. В нём нуждаются на мостке. Он неуверенно распрямляется; и даже если всё его тело изнывает от боли, он может функционировать. Это странно, поскольку он видит всё вокруг сквозь тонкую серую пелену; она обесцвечивает цвета и приглушает звуки, и благословенно притупляет боль от кровоточащей раны в его разуме. Как ни странно, но он не чувствует своего сердца, что невообразимо для вулканца, и он не понимает, оно всё ещё бьётся или нет. Логика подсказывает ему, что, должно быть, бьётся. Он возвращается на мостик чтобы собрать отчёты о состоянии. Это необычно, мягко говоря, видеть кресло капитана пустым, но ещё необычнее сидеть в нём. Нийота говорит ему, что после того, как транспортаторы «Энтерпрайз» снова заработали, они нацелились на первую же школу, которую смогли найти, и перенесли на борт стольких из находившихся там, скольких успели. Преимущественно детей. Спок коротко кивает, но не может даже поблагодарить Нийоту за её изобретательность, которая так просто добавила ещё пятьдесят вулканцев к списку выживших, который он ведёт в своём разуме. По его подсчётам выжить удалось не более чем десяти тысячам, включая тех, кто находился вне планеты в момент её гибели. Вулканцы теперь вымирающий вид. Он не может позволить себе думать об этом. Он командует кораблём, судьбы примерно пяти сотен человек и выживших вулканцев зависят от следующего принятого им решения, а Нерон всё ещё где-то там, как и капитан Пайк. Спок закутывается в свои обязанности, как в плащ с капюшоном и концентрируется – концентрируется так, как никогда ранее в своей жизни, потому что мельчайшая трещина в его доспехах, слабейший сквознячок под плитами – и он потеряет всё. Он пристально и осторожно разглядывает Нийоту, которая входит в турболифт вслед за ним. Она говорит ему, что ей очень жаль, и он знает – он может видеть это в её глазах – что она осознаёт, насколько предельно неадекватно звучат её слова, но это всё, что она может ему предложить. То есть, кроме себя самой. Пожалуйста, не делай этого, молчаливо умоляет её Спок, когда она его целует. Он слаб, настолько слаб прямо сейчас – он не может сказать, что именно позволяет ему всё ещё функционировать – но он знает, что если он поддастся искушению и сдастся в объятия Нийоты, то он разобьётся вдребезги на тысячу кусочков и никогда не сможет собрать их снова вместе. Это пугает его. Он обходился без многих вещей в своей жизни, без вещей, которые большинство считает обыкновенными, но для него они всегда были запретными плодами, и он прекрасно обходился без них; не идеально, может быть, но он никогда, никогда не утрачивал целостности этого крошечного, плотно скрученного ядра, которое является его самовосприятием. Конфликтующим – однозначно, повреждённым – несомненно, но цельным, несовершенным как оно есть. Целостным, однозначно его собственным и родным. А теперь это самовосприятие в опасности, в столь огромной опасности, что он и не надеется победить, и это его пугает, пугает как ничто в жизни не пугало, потому что он не знает, не имеет даже самого смутного представления о том, что останется, если он его потеряет. Тёмные орды хаоса наступают, и ему нечем себя защитить, кроме своего долга и неотложности чрезвычайной ситуации. Это единственные вещи, которые удерживают его над пропастью, и они не продлятся долго, но он не может винить себя за желание цепляться за них, пока это ещё возможно. Один толчок вниз и возврата не будет. Кажется, Нийота понимает кое-что из этого даже несмотря на то, что он не может объяснить, потому что она его отпускает и ни на чём не настаивает. Спок направляется в инженерное отделение, ведь они потеряли Ольсена, и теперь там нет старшего офицера, который мог бы контролировать процессы в этом важнейшем отделении корабля. Статус корабельных систем не воодушевляет, а отсутствие связи почти не оставляет Споку выбора в определении дальнейшего плана действий. Его логика никогда не была такой ясной – или это ему лишь кажется – чем когда он рассуждает об эффекте, который вмешательство Нерона оказало на их вселенную. Но эта передышка мимолётна, поскольку Джеймс Кирк, которого Спок категорически отказывается воспринимать в качестве своего первого офицера, не соглашается. Ещё на Земле Спок уже выучил этот урок: когда Джеймс Кирк не согласен с чем-либо, он не успокоится, пока не добьётся своего, даже если для этого он будет вынужден устроить истерику, как испорченный ребёнок. Спок не может разбираться с этим прямо сейчас. Разочарование и настойчивость Кирка, направленные на Спока, угрожают его пошатнувшемуся контролю сильнее, чем сочувствие Нийоты. Кирк в отчаянии, его эмоции затапливают мостик, как будто Спок нуждается в ещё большем давлении, как будто уже имеющегося недостаточно. Этот человек, должно быть, родился манипулятором, потому что ради того, чтобы подчинить Спока своей воле, Кирк использует против него единственное, что способно того ранить, - судьбу капитана Пайка. Спок стоит на своём. Он будет делать то, что ему приказал Кристофер, а не то, что он хочет делать. Приказ Кристофера логичен и верен, и если сердце Спока истекает кровью в клетке, куда Спок его запер при мысли, что оставляет Пайка в руках Нерона, то это не касается Кирка, что бы ни было ему об этом известно. Отрадно было прижать пальцы к шее Кирка – более приятно, чем должно быть, и Спок едва вовремя удержался от того, чтобы надавить слишком сильно. Он должен был знать ещё тогда, должен был распознать сигнал, должен был понять, что уже давно проиграл битву, к которой, как он думал, только готовится – но он не знает. Он просто не знает. - Уберите его с корабля. Он так горд собой. Он вызывает МакКоя на мостик и благодарит его за помощь. Он беседует со своим отцом, спокойно и с достоинством, как будто сам не испытывает никакой боли. Ни раздражение МакКоя, ни тихое горе Сарека ни капельки его не затрагивают. И лишь когда Кирк таинственным образом возвращается, Спок сворачивает на короткий путь в бездну. Он ошеломлён, когда видит Кирка снова на борту в сопровождении какого-то незнакомца. Впервые в его жизни события происходят быстрее, чем Спок может с ними совладать. Его грубо выталкивают из тихой ниши апатии. Он начинает защищаться прежде, чем понимает это, и не может даже надеяться, что удержит защиту. - Ты же гений – ты и догадайся. Кирк излучает дерзость, вызов и так много чистого отвращения, и всё, что может делать Спок, это сохранять внешнее спокойствие. Его собственные эмоции давят изнутри, а выпущенные на волю эмоции Кирка взывают к ним снаружи, и Спок чувствует себя в ловушке под разрушительным перекрёстным огнём, ощущает себя простым свидетелем собственной инстинктивной реакции. Не важно, что говорит Кирк. Это не важно, потому что Споку всё труднее и труднее сосредоточиться на этих словах, связать звуки с определёнными смысловыми значениями. Его щиты падают, его стены разрушаются, и он сначала почти умоляет Кирка не делать этого с ним, потому что этим он подпишет Споку смертельный приговор. Индивидуум, которым он является в данный момент, прекратит своё существование, и у Спока не останется никакой защиты от горя и утраты. Но Кирк стоит слишком близко, подходит всё ближе, и нет смысла рассуждать, переубеждать или умолять его, даже если бы Спок был настроен умолять. Кирк не смягчится, не сдастся, и Спок в ярости, потому что Кирк не понимает, что он творит, и в то же самое время прекрасно всё понимает. - Ты никогда не любил её! Спока больше нет. *** Позже он оказывается в одиночестве в пустой транспортаторной комнате. Он не помнит, ни как туда попал, ни сколько времени прошло. Он сложил с себя полномочия. Он больше никому нигде не нужен. Ему некуда пойти. Ничего не осталось между ним и его эмоциями. Ничего нет между ним и его потерей. Спок обводит комнату взглядом. Вот частичка его самого лежит на площадке транспортатора; бесформенное, неуклюжее нечто. Оно тихо гудит, и Спок не может решить, отвратительное оно или нет. Он замечает ещё одну частичку, чуть поменьше, сидящую на ступеньке. Ещё одна, темнее и острее, свернулась в клубочек в углу. Целая груда частичек безжизненно валяется у его ног, и он знает, что коридоры, должно быть, тоже заполнены ими. Это больно. Он не знает, как может быть так больно, если в нём ничего от него самого не осталось. Что же это такое, то, что всё ещё болит? Что это такое, кровоточащее, так бесстыдно и обильно заливающее всё вокруг? Откуда идёт эта бесконечная тупая боль – ведь он уже всё утратил, и у него ничего, абсолютно ничего больше нет? - Я женился на ней, потому что любил её. Споку не нужно это слышать. Он не думал, что может стать ещё хуже, но теперь он знает, что даже его отец смог сказать матери, что он чувствовал к ней. Спок стал ещё более одинок, чем после того, как всё потерял. Всю жизнь он стыдился своих чувств, неспособный целиком преобразовать их в логику, а теперь его отец говорит ему, что это нормально, что Споку не нужно этого делать, что он благодарен за то, что его сын – дитя двух миров – он говорит об этом Споку сейчас, СЕЙЧАС – когда уже слишком поздно, слишком поздно для столь многих вещей. Мысль о том, что у его родителей по крайней мере было это, должна бы его утешить, но вместо этого он чувствует себя преданным и покинутым, а его вина смешивается с яростью наихудшего образца, а затем он ощущает злость на себя самого за подобные мысли и тонет в водовороте самых тёмных эмоций, которые когда-либо переживал до сих пор. Он не думает, но есть нечто, и это нечто заставляет его пройти к консоли управления транспортатором и дотянуться до аптечки неотложной помощи. Он немедленно её открывает, рассеянно удивляясь чёткости движений своих рук, когда достаёт первый попавшийся острый предмет, которым оказывается лазерный скальпель, и какое-то время с удовлетворением его рассматривает. Затем он срывает свою голубую рубашку, беспечно отбрасывая её в сторону, спокойно поднимает скальпель и разрезает свою левую руку от плеча до запястья одним точным движением. Вулканская кровь, густая и вязкая, выступает мгновенно. Она нерешительно покидает его тело, но порез глубокий, до кости, и тяжёлые изумрудные капли начинают неохотно капать вниз, на пол, одна за другой. Спок слушает, как они падают, и представляет, что это слёзы - слёзы, которые его глаза по какой-то причине отказываются проливать. Кровавые слёзы по Аманде, лёгкие и прозрачные; несколько слезинок по Кристоферу, обильных и поспешных; ещё должны быть три тысячи слёз по каждому из кадетов выпускных классов, по трём тысячам молодых мужчин и женщин, которые никогда не вернутся в свои общежития и аудитории. Должна быть одна сверкающая слезинка по Гейле; по одной слезе – по каждому выжившему вулканцу, который утратил своего партнёра по узам, и по всем тем, кто этого не переживёт; по его отцу. Спок не уверен, что у него хватит крови оплакать шесть миллиардов вулканцев, но он плачет по прекрасному городу Ши’Кахр, где он вырос, по своему любимому месту для медитаций – наверху старинной сторожевой башни, по общинному фонтану на старинной площади, по розовому саду его матери. Тёмный бассейн у его ног наполняется, но в его голове неожиданно становится легче и чище. Спок едва не шатается от силы своего волнения, поскольку он проживает момент идеальной ясности, и он точно знает, что должен сделать. Он кое-как залечивает порез кожным регенератором, надевает свою рубашку и идёт на мостик. Он игнорирует то, как Кирк на него смотрит, игнорирует то, как все они на него пялятся. Он даже не хочет знать, что они там видят – ему всё равно. Он говорит все правильные вещи, чтобы убедить их, потому что Кирк, вероятно, отвратительный студент, зато он сам – превосходный преподаватель. И Спок использует все вновь полученные знания и убеждается в том, что эмоциональная манипуляция работает в обе стороны. Какое удивительное чувство в том, чтобы свободно целовать Нийоту посреди полной людей комнаты и не беспокоиться – ни капельки не волноваться ни о приличиях, ни о последствиях, по факту, ни о чём вообще, - и лишь делать то, что ему хочется делать. Он целует её мягко, ласково, с извинением и прощанием, как если бы она была воплощением каждой хорошей эмоции, когда-либо им испытанной, каждого благословенного момента счастья, который ему повезло пережить. Он обещает ей вернуться, ведь это то, что она хочет услышать. Он знает, что не сдержит слово. Не в этот раз. Они с Кирком сражаются плечо к плечу так органично, как будто они годами тренировались в тандеме. Спок тратит наносекунду на удивление по этому поводу, но где-то на периферии своего разума он признаёт, что это приятное ощущение. Он доволен тем, что его последнее взаимодействие с Кирком будет приемлемым. В течение ускользающего мгновения Спок сожалеет о том, что у него не будет шанса изучить Джеймса Кирка поближе. Этот человек стал катализатором падения Спока, и всё же прямо сейчас он прикрывает спину Спока с преданностью брата по крови. А затем круг замыкается, и всё начинает обретать смысл. - Похоже, что Вы утаили от меня важную информацию. Но это на самом деле не имеет значения. Что с того, если вся эта катастрофа началась с какой-то другой версии его самого? Это лишь означает, что существует множество реальностей или вселенных, в которых есть Спок, и во всех без исключения он такой же ущербный, как и в этой. - Ты сможешь управлять этой штукой, верно? - Что-то мне подсказывает, что я уже это делал. У Кирка яркие, магнетические глаза, и сейчас, когда в них нет жестокого намерения причинить Споку боль, он вдруг понимает, почему окружающие с такой лёгкостью притягиваются к этому человеку. Долю секунды он раздумывает о том, что вдруг в мыслимом спектре существует такая вселенная, где они с Кирком встретились при других обстоятельствах, которые позволили им стать чем-то значимым друг для друга, чем-то иным, нежели соперниками. Возможно, друзьями? - Удачи. Кирк поворачивается, чтобы уйти, и Споку приходится остановить его, потому что это происходит с ним, и у него не будет другого шанса. Внезапно, о, как внезапно, ему хочется жить. - Джим. Кирк нетерпеливо оборачивается, но Споку нужно, чтобы он выслушал. - Статистическая вероятность того, что наш план сработает, составляет менее чем четыре целых и три десятых процента. - Он сработает. Вы должны выслушать меня хоть раз в жизни. Пожалуйста. - В случае, если я не вернусь, пожалуйста, скажите лейтенанту Ухуре… … что я сожалею о том, что я ей солгал. - Спок, - то, как Кирк произносит его имя, мягко и поспешно, запирает слова у него в горле. – Он сработает. Спок знает, что Кирк говорит это им обоим, и он знает, почему. На карту поставлено слишком многое, чтобы допускать возможность неудачи. Это своеобразная причуда человеческой логики, которую в данный момент Спок решает перенять. Он так точно всё рассчитал. Перейти в варп, отвести «Нараду» подальше от планеты, подвести Кристофера и Кирка поближе к «Энтерпрайз». И лишь одна вещь в его идеальном плане пошла наперекосяк. Он не должен был быть спасён. Даже когда он осознаёт, что единственный путь убедиться в том, что Нерон не сможет уклониться от таранной атаки, - это оставаться на борту до конца, он ощущает идеальное спокойствие, почти блаженство. Одним поступком, последним поступком в своей жизни, он намеревался исправить хотя бы некоторые из ошибок, которые совершил, и расплатиться за то, чего сделать не смог. Это было единственным, что придавало ему силы действовать в том состоянии смятения, в котором он находился. Это был идеальный план, но кто-то – Нийота, Сулу, Скотт, Чехов или возможно даже все они – был быстрее его. Они почти что не успели вытащить его вовремя, но в конце концов они это смогли. И теперь он не знает, что делать с жизнью, которую он не планировал прожить.