Планета, которой не было

      Шорр Кан сидел у окна, контролировал краем глаза Поляну, так, на всякий случай… Мало ли какие большие гангафские друзья и с какими целями сегодня нагрянут в Посёлок… На коленях у него лежал солидный том гангафской истории, а на подоконнике тетрадь.       Шорр Кан учился.       Немаленькая группа нератцев оказалась почти без адаптации к современной гангафской жизни вброшена в различные высшие учебные заведения. Остальные получили хотя бы возможность тихонечко походить в школу, сдать экстерном на аттестат. Сам Шорр Кан, его брат Атос, и ещё Ремиз с Дугласом стали курсантами Гангафской Королевской Высшей Военной Академии. Многие оказались в Гангафском университете.       Конечно, среди неожиданных студентов оказались самые талантливые нератцы, все, кто когда-то были мастерами в своём деле, вузы были выбраны отнюдь не случайно, но всё равно — быть гангафским студентом нелегко. Кроме специальных дисциплин приходилось много добирать из основного общего образования, к примеру. Спасала работоспособность, увлечённость и какой-то азарт ― доказать, доказать гангафцам, что мы не неполноценная нация.       Этот азарт, хотя сам он его испытывал в полной мере, а может, именно поэтому серьёзно беспокоил Шорр Кана.       Нератец опасался, что его маленький народ будет за считанные годы сметён гангафцами. Посёлок снова станет заповедником нератства, а сами нератцы рассеются по огромным пространствам Гангафской империи. И исчезнут в этих просторах. Такая раздвоенность просто с ума сводила ― ведь это он сам дневал и ночевал на Королевской площади, не в силах выразить словами, чем его гипнотизирует это место, он сам, не колеблясь, сделался гангафским курсантом и вот теперь сидит и размышляет о будущем нератского народа в каком-то пессимистичном ключе.       Шорр Кан встряхнулся и решительно вгрызся в гранит науки. Однако не прошло и нескольких минут, как внутренний часовой сообщил ему: что-то грядёт… Шорр Кан немедленно оторвался от книги и обнаружил Овлея, пересекающего Поляну со стороны Видеофонной Будки.       Князь был во всей красе собственной чёрнодоспешности, трава дымилась у него под ногами, бабочки и стрекозы сгорали на лету, пересекая луч его взгляда, нацеленный в шорр канье окно. Опасаясь, как бы кто из нератцев не столкнулся с Овлеем раньше самого Шорр Кана, нератский князь выпрыгнул в окно и двинулся навстречу.       С того самого дня, когда нератцев по полной программе оделили благами гангафской государственности, выплатили компенсации, облагодетельствовали льготами, а также взяли под крыло силами больших гангафских друзей, Шорр Кан старался неизменно первым принимать всплеск гангафской активности. В этом он видел свою предводительскую миссию. Кроме того, ему всё время казалось, что он уже привык или вот-вот привыкнет к развесёлым гангафцам, а хрупкую психику прочих нератцев надо бы и поберечь. И каждый раз он с огорчением убеждался, что надежда — глупое чувство, а его собственная психика тоже не стальная.       Зато, к большому удовольствию Шорр Кана, у остальных нератцев мало-помалу появлялись сравнительно адекватные гангафские друзья. С одной стороны, это укрепляло нератского лидера в панической мысли: растворяемся!!! Но с другой стороны, тот же Ломэн ― хозяин нератского ланда ― уже не раз вступал в противоборство с разгулявшимся Овлеем и вполне успешно. Тамара, Тим и другие медики, сдружившиеся с Ломэном, нашли в его лице надёжного защитника.       И вот два князя ― заслуженный гангафский и неожиданно титулованный нератский ― встретились в центре Поляны.       ― Я за тобой, ― сообщил Овлей.       ― Гм… А я вернусь к ночи? ― спросил Шорр Кан.       Овлей красноречиво пожал плечами, доспехи заскрежетали.       ― Хорошо, поставлю вопрос иначе: я живым вернусь?       ― Как пойдёт, ― уклончиво прозвучало из-под забрала.       Потом Овлей стащил шлем, явив коротко стриженную светлую шевелюру, украшенную шрамами физиономию и синие глаза, которые в данный момент выражали нечто странное. При всём накопившемся опыте общения со сложной душой князя Овлея идентифицировать это чувство Шорр Кан не мог. И это обещало непростой вечер…       ― На самом деле, мой дорогой друг, этим вечером я намерен представить тебя Мербургам и дворянскому собранию в качестве своего официального друга.       ― А что, без санкции Мербургов дружить со мной не дозволяется? ― озадаченно поинтересовался нератец. То, что Овлей вообще стал считать его своим другом, по крайней мере, заявляет об этом вслух, неизменно поражало Шорр Кана, но мысль об официальном оглашении дружбы просто повергала в ступор.       ― Дело не в санкции Мербургов или в одобрении дворянского собрания, дело в старинной традиции, ― уклончиво ответил Овлей.       Он осмотрел нератскую одёжку Шорр Кана и потребовал:       ― Только ты уж переоденься во что-нибудь цивильное!       Шорр Кан печально дёрнул воротник любимой чёрной рубашки и сказал:       ― Тогда пойдём, я тебе чаю налью.       ― Мерн дома?       ― Нет, в универе, Дар тоже в городе.       Когда кто-нибудь из нератцев говорил, что он в городе, или собирается в город, можно было не сомневаться, речь идёт о Гангафе. Все остальные населённые пункты неизменно имели имена, но Гангаф был просто городом, возможно, даже с большой буквы.       Овлей и Шорр Кан подошли к дому, вошли в большую комнату, Шорр Кан, сосредоточившись, вскипятил чайник, хотя обычно он избегал совершать магические действия перед Овлеем во избежание, но сейчас нератец был несколько выбит из колеи, так что привычный ритуал — заварить гангафского чая князю Овлею — действовал успокаивающе. Шорр Кан очередной раз подумал, что надо завести электрочайник, сколько можно при гостях кипятить чайник в очаге.       ― Мне надеть курсантский мундир? ― спросил он у Овлея, ухитрившегося втиснуться в доспехах в кресло.       ― А почему бы и нет? Валяй!       Шорр Кан ушёл в спальню и через пару минут вернулся. Видимо, ему уже удалось восстановить душевное равновесие, так что он довольно насмешливо прокомментировал:       ― Вообще-то, это было не очень мудрое решение, сам посуди, ты мог бы продемонстрировать гангафцам и Мербургам экзотическое существо ― нератца в национальном костюме, а так получился какой-то гангафский курсант.       ― Так ты выглядишь гораздо забавнее.       ― Это тебе так кажется, возможно, прочих гангафцев я больше забавляю в собственных чёрных одеждах, ― парировал Шорр Кан, ― кстати, если уж ты собрался подвергнуть меня какой-то старинной традиции, может быть, объяснишь, что надо будет делать и говорить?       ― Нет уж! Импровизация всегда была твоей сильной стороной, ― ехидно сообщил Овлей, ― вспомни хотя бы Золотой берег…       ― Да я вообще лишён недостатков, ― небрежно отмахнулся Шорр Кан.       Только очень внимательный взгляд мог бы отметить, что нератец задет, Овлей был весьма наблюдателен и заметил, но, конечно же, заговорил о другом. О высшей математике. Это было и счастьем, и проклятьем Шорр Кана в академии. Судя по всему, если бы нератцы не попали на кафедру, а остались дружны с гангафцами, после окончания войны с Чёрным Врагом Шорр Кан стал бы крупным математиком, стоял бы у истоков разных великих теорем.       Он и так был главным математиком у нератцев, и все их практические изобретения базировались на его расчётах и моделях. Он даже фракталы придумал! Уже на Зелёном берегу… Только средств их графического построения не было ещё, компьютеров не существовало. Это было просто игрой ума, а потом математика кончилась…       И вот сейчас Шорр Кан хватался за всё сразу. Где-то математического аппарата хватало и начиналось вдохновенное блуждание вслед за чьими-то гениальными выкладками, где-то математический аппарат давал слабину и начинались яростные бдения над исписанными от корки до корки тетрадями. Так что Овлей моментально отвлёк внимание нератца от скользкой темы Золотого берега. Ведь Шорр Кан потом неоднократно вспоминал день своего знакомства с князем Овлеем и, конечно, постфактум не мог не удивиться лёгкости, с которой он проник в резиденцию высокопоставленного колониального начальства.       Без пяти минут официальные друзья отправились к Видеофонной Будке и переместились в Гангаф. Прошлись по Королевской площади — Шорр Кан, как обычно, забыв обо всём на свете, пропитывался аурой этого места. Подошли к Королевскому дворцу, прошли внутрь и проследовали за встречающим их в зал семейного совета Мербургов.       Когда им пришлось предстать пред Мербургами, Шорр Кан немного оробел. Ему до сих пор доводилось встречаться только с Греем и Гилингом. И с Алэном, но это было из совсем другого событийного ряда.       Мербурги явно разглядывали нератца, и Шорр Кан решил, что стоять, потупившись, будет глупо, поэтому он осторожно отвечал на взгляд то одного, то другого Мербурга. Заодно, можно сказать, знакомился с историческими личностями великой истории Гангафа не по книге. Лорды королевства Шнейт, Гилинг, Савени-старший, король Грей, Фрэйт, Уолд, начальник Королевской специальной службы Грейтин Грей. Вообще-то Мербургов должно быть больше, но Шорр Кану вроде как повезло попасться не всем разом.       Выдержав паузу, Овлей произнёс:       ― Ваше величество, ваши высочества, лорды, позвольте представить вам моего друга — нератского князя Шорр Кана Орэна.       Шорр Кан, мысленно скрипя зубами и помня, что импровизация его сильная сторона, вежливо поклонился. Заодно получилось скрыть невольную ухмылку, неожиданно очень явственно вспомнилось знакомство с королём Гангафа. Почему-то нератец не сомневался, сейчас Грей Фрэйт Мербург ему всё припомнит.       И действительно, Грей первым нарушил молчание:       ― Вы благотворно влияете на своего друга, Овлей, его манеры явно улучшились, он стал сдержан и выглядит вполне воспитанным.       Шорр Кан ещё раз поклонился:       ― Я очень старался исправиться, ваше величество!       Грей благосклонно кивнул.       Фрэйт, отец Грея, кронпринц в данный момент, а в будущем следующий король Гангафа, произнёс:       ― Нератцы. Загадочный народ. До войны с Чёрным врагом сохранилось единственное свидетельство об их знакомстве с Гангафом, отчёт с одной из застав о шестерых странниках нератского народа. Они шли в Гангаф. В войне с Чёрным врагом нератцы были нашими союзниками. Потом нератцы вдруг исчезли, чтобы возникнуть уже противниками Гангафа. Как же вас угораздило? И что с тех пор изменилось?       Шорр Кан досчитал про себя до пяти, выдохнул, глубоко вдохнул и ответил:       ― Нас было мало, у нас не было государства. Мы не понимали, почему гангафцы, такие отличные люди по отдельности, все вместе превращаются в какую-то машину, претендующую на новые земли, меняющую, засасывающую и перерабатывающую всех людей, оказавшихся на её пути. Мы с удовольствием выучили гангафский язык, но не видели резона делать его своим языком, нам не были нужны деньги, нам была нужна свобода на наших землях. А даже дружелюбно настроенные гангафцы уверяли нас, что мы тоже гангафцы, потому что живём в центре новых гангафских земель. Мы хотели оставаться нератцами. И мы исчезли. На Зелёном берегу нас уже ни о чём не спрашивали, к нам отнеслись, как к недругам, с самого начала. Многие туземцы, напротив, были нашими друзьями, так что мы пытались им помочь. И что мы знали о колониальной политике? Так нас угораздило. Когда нас отпустили, оказалось, что жестокие усилия гангафцев, отвращавшие нас много эпох назад, вызвали к жизни прекрасный мир. И мы с бессильной благодарностью смотрим на щедрых гангафцев, давших нам часть в этом мире, несмотря на то, что когда-то мы наотрез отказались вложить себя в его создание. Мы поступили недальновидно, и неспокойная совесть будет тревожить нас много дольше, чем мы были на каторге.       Договорив, Шорр Кан поднял глаза на Фрэйта, а Мербург кивнул, показывая, что он принял это объяснение.       Заговорил Гилинг:       ― То, что князь Овлей решил публично назвать вас своим другом, удивляет меня. Вы не задумывались, почему он это делает? Что для вас означает быть другом князя Овлея?       Шорр Кан ответил:       ― Почему Его светлость решил публично объявить о том, что считает меня другом, я не задумывался. По той причине, что так и не нашёл ответа на вопрос, почему князь вообще считает меня другом. Все нератцы в неоплатном долгу перед его светлостью. Как я мог помыслить о его дружеском расположении? Быть другом князя Овлея для меня означает, что я разделю его судьбу, какой бы она ни оказалась.       Грей немедленно вмешался:       ― Что ж, такие чувства делают вам честь. Но мне стало интересно, что скажет Овлей в ответ на этот же вопрос?       Шорр Кан ни разу не слышал от Овлея никаких заявлений по этому вопросу, так что он вслед за Мербургами с интересом воззрился на своего неординарного друга.       Овлей немедленно расплылся в тридцатидвухзубой улыбке гангафского садиста, такое выражение его лица неизменно приводило нератцев в трепет:       ― Если князь Шорр Кан или кто-то из его близких нанесёт мне оскорбление, я оставлю ему жизнь! Ну, и покровительство нератскому народу само собой…       Стоя ближе всех к Овлею, нератец видел в тёмной глубине его глаз непонятное напряжение, которое не соответствовало ни широченной зубастой ухмылке, ни произносившимся словам, ни ситуации в целом. Шорр Кан не понимал, в чём дело, и это тревожило его. Он мельком подумал, что, судя по всему, Овлей воспринимает, как человеческое существо, из всех нератцев его одного, может быть, ещё Атоса и Ремиза, тех, кто были на этой войне, тех, кто признаны Гангафом и отмечены королевскими наградами. А остальные — это такое бесплатное приложение. Стайка хомячков. Можно за ними присматривать краем глаза, чтобы друга не расстроить.       ― Мы были рады приветствовать в этом замке вашего друга, Овлей, ― произнёс Фрэйт, явно указывая, что аудиенция завершена, так что, к глубокому облегчению Шорр Кана, друзья откланялись.       Вскоре выяснилось, что радость нератского князя оказалась преждевременной, ибо Овлей решительно скомандовал:       ― Теперь ― в Дворянское собрание!       Проходя по курилке вслед за Овлеем, колоссальным усилием воли контролируя выражение лица, Шорр Кан размышлял, как это он мог полагать, что самое страшное на сегодняшний вечер ― Мербурги…       В этом обширном помещении со стенами, обшитыми снизу деревянными панелями, на комфортных диванах и креслах с удобствами расположились лучшие люди королевства, заслуженные дворяне, обладающие огромным влиянием на политику королевства, несущие колоссальную ответственность. Многие курили, собравшись группами, прохаживаясь, неспешно беседуя. Ощущения отдыха не было, казалось, что работа продолжается, сменился лишь ритм и антураж.       И вот, они с князем слоняются среди этих серьёзных занятых людей, пристают то к одной, то к другой группке, здороваются. Овлей повторяет осточертевшую формулу:       — Господа, позвольте представить вам моего друга нератского князя Шорр Кана Орэна.       Представленный нератец изображает осточертевший вежливый поклон.       Гангафцы заламывают бровь, нехорошо ухмыляются и в лучшем случае холодно отворачиваются, демонстрируя лёгкое раздражение. В этом же самом лучшем случае они молчат…       Однако молчат не все.       Шорр Кан уже успел много нового узнать о моральном облике Овлея. Шорр Кан и сам знает, что его руки по локоть в крови, но ими выстроены многие достоинства нынешнего Гангафа.       Нератец тоже вызывает у гангафцев разнообразные чувства, но, как персонажу постороннему и малознакомому, ему достаётся большей частью невербально. И всё же Шорр Кан постепенно закипает, его бесят насмешливые, недобрые, любопытные и даже сочувственные взгляды гангафцев, обращённые к нему. Бесят реплики о палачах и кровавых монстрах, небрежно бросаемые Овлею. Нератец не может понять, как князю удаётся сдерживаться, не может понять, ради чего он обрёк себя на это унижение. Что толку, если дворянское собрание узнает в лицо новоиспечённого нератского князя, о назначении которого они наверняка слышали, а теперь могут сопоставить титул и физиономию.       И, наконец, Шорр Кан не выдержал.       Не в первый раз услышав, что место палача в Теале ещё не вакантно, нератец повернулся к Овлею и нарочито громко заявил:       ― Ваша светлость! Мне казалось, что вы собирались представить меня дворянам Гангафа. Думаю, мы сбились с пути и оказались в каком-то низкопробном кабаке. Предлагаю покинуть его негостеприимные своды.       Высокий седоголовый гангафец, автор последнего оскорбительного замечания, отреагировал:       ― Вы ошибаетесь, князь, вы попали именно в дворянское собрание. Однако, с чего вы решили, что вам здесь рады, и кто вас сюда приглашал?       Нератец немедленно развернулся к нему:       ― Во-первых, я не эндорфин, чтобы вас радовать, а во-вторых, я полагал, что воспитанный человек вежлив по отношению к любому собеседнику, а не только по отношению к званому гостю. Возможно, у гангафцев иная вежливость.       Некстати подвернувшиеся на язык эндорфины и их свойства были последним восторгом Дара, который тот разделил со своей семьёй, высшая нервная деятельность стала его страстью, и он охотно посвящал всякого оказавшегося под рукой в хитрости строения и функционирования мозга.       Гангафец затянулся, вынул трубку изо рта и буркнул:       ― Вы из другого народа. Вам простительно не знать истории Гангафа и вклада в неё князя Овлея.       ― О да, я из другого народа! Вам простительно не знать, но я один из тех, кто попадал в колёса истории Гангафа. Я не просто знаю о вкладе князя в историю, я непосредственный участник этого вклада. Дивная страна Гангаф: сначала получить все выгоды от действий решительного человека, не боящегося проливать кровь, как свою, так и чужую, а потом вышвырнуть его на задворки мира и остаться в белом! Не то, чтобы уважаю эту позицию, но не могу не оценить, как изящно решаются многие проблемы.       ― Да, Гангаф ― дивная страна… Где ещё недавние опасные каторжники будут реабилитированы, получат гражданство, вернут свои земли и замки, станут учиться в университете и академии, не говоря о более мелких вузах, удостоятся внимания первых людей королевства. Гордый и маленький народ нератцев! Никогда не принимают подачек!       ― Подачек не принимаем, но не взять подарок ― оскорбить дарителя.       В разговор вступил следующий гангафец:       ― Вы, возможно, полагаете, что ударным трудом на каторге заработали себе небольшой капиталец, который покроет начало вашей жизни в королевстве? Но сколько вас было на каторге? И потом Бобровая лесопилка… Она нерентабельна по сути своей.       Шорр Кан отступать не собирался:       ― Мы были в экспериментальном отделе. Не знаю, обладаете ли вы нужным допуском, а то можете быть не в курсе. Уверяю вас, лично я был ценнейшим опытным объектом в разработках гангафских учёных и медиков. И не только я.       Первый из его оппонентов спросил уже несколько в другой тональности:       ― Почему так?       Нератец постарался, насколько возможно, взять себя в руки. В конце концов, он не понимал, чего добивался Овлей, какой реакции он ожидал от Шорр Кана, да и вряд ли в данной ситуации было разумным восстановить против себя лучших людей королевства.        Оставалось попытаться объяснить, по возможности, рационально, что чувствовали нератцы, каждый из которых считал себя единственным уцелевшим. Как каждый из них в одиночку пытался выжить и сохранить память об остальных. Как самому Шорр Кану позволило сохранить рассудок общение с гангафским нейрохирургом.       О многом в этот вечер говорили в курилке…       О том, что много эпох считал своей первостепенной задачей предводитель бродячего народа нератцев, и о том, как он справлялся с грузом своей вины в одиночестве на каторге. О том, как трое нератцев и сотрудник КСС вели подрывную деятельность на одной из баз сил зла, и о том, как нератцы осваиваются в современном Гангафе. И даже о том, что нератцы поголовно и неукоснительно трепетно обожают князя Овлея и ни за что не позволят его оскорблять, тоже было говорено изрядно, хотя и довольно завуалировано. Гангафские дворяне обнаружили это в словах и за словами нератского князя и взяли этот факт на заметку. В конце концов, появление Овлея в Гангафе связано с волей Мербургов, а Мербурги в великой мудрости своей необдуманного решения не примут.       Когда Шорр Кан с Овлеем, встрёпанные и усталые, вывалились из здания гангафского дворянского собрания, был уже поздний вечер. В свете фонарей листья гволланов, растущих на бульваре, казались отчеканенными из червонного золота. Прохладный воздух, пропитанный ароматом вечерних цветов, смыл усталость, угнетавшую сердце нератца. Шорр Кан осторожно взглянул на своего неординарного друга. Выражение лица Овлея было замкнутым, непонятным. Нератский князь вознёс мысленные мольбы ко всем высшим силам, о каких слыхал за свою долгую жизнь, собрался с духом и от души хлопнул гангафца по плечу:       ― А не зайти ли нам в ланд, ваша светлость?! Я умираю от жажды, а пиво в Гангафе просто превосходное!       Овлей насмешливо покосился на Шорр Кана, но ответил коротко:       ― Прямо и направо.