Планета, которой не было

      — «Горе и Скорбь ― это родные брат и сестра ― мрачные, молчаливые, в чёрных одеждах они приходят и стоят в дверях, прислонясь к косяку. Их серые глаза кажутся тёмными из-за расширенных зрачков. Главное — не встречаться с ними глазами, тогда ещё можно кое-как существовать ― и даже заниматься обычными делами. Это очень трудно ― избегать их взгляда, в первые дни после утраты ― просто невозможно. Но стоит только посмотреть им в глаза, как возвращается боль, наваливается усталость, и остаётся плакать без слёз, ведь слёзы давно иссякли, и призывать смерть. А Смерть всё никак не приходит за тобой, но не упускает случая увести твоего друга… Привыкай к ним ― ведь эти двое, что замерли в твоих дверях, пришли надолго, они, собственно, уже никуда не уйдут, может быть, лишь немного поблекнут, станут похожи на тени. Свято место пусто не бывает, и они, не спросясь, займут место ушедших друзей. Эта замена тебе не по душе, она и друзьям твоим, наверняка, не понравилась бы, но именно такова объективная реальность данная нам в ощущениях.» Вот такую сказку рассказывала Крылатая в те дни, когда смерть, горе и скорбь впервые пришли на Нерат вслед за войной с Чёрным Врагом. В те дни, когда наши ученики навсегда растеряли изрядную долю своей ребяческой беззаботности. С тех пор в её сказках почти никогда не было счастливых концов, потому что они так редки в жизни. — С этими словами Орэн замолчал и молчал очень долго, а потом еле слышно закончил: — Я не знаю, что с ней и где она, но я чувствую, как она страдает.       Остальные Старшие молчали. Костёр, возле которого они собрались, медленно угасал, но никто не торопился подбросить в него дров. Сегодня Старшие оплакивали свой народ, своих детей и учеников.       Следующей нарушила тягостное молчание Сайтэ.       ― Мы бросили их, ― произнесла она таким тоном, каким оглашают смертный приговор, ― не иметь нам отныне ни детей, ни учеников, так и будем жить в одиночестве.       ― А стоит ли? ― тихо спросил Морган.       ― Придётся, ― мрачно отозвался Хэлл, ― ведь они надеялись, что мы будем их помнить.       Так и вышло. Прошли первые ночи, самые страшные и тоскливые, за ними пришли просто бессонные, следом пришли сны, в которых погибшие нератцы снова были живы, и тем больнее было просыпаться. Потом пришлось смириться и жить. Хотя жизнь Старших сильнейшим образом изменилась. Тоска была так сильна, что весь мир стал казаться Старшим несправедливо и нерационально устроенным. Чем думали боги, создавая мир, который в конце концов окажется несовместимым с жизнью таких людей, как нератцы. Или, например, чем думали боги, допуская существование смертных? Не находил объяснения тот факт, что, когда они уходили в своё странствие, вблизи Нерата уже обживались гангафские переселенцы, и нератцы с ними прекрасно ладили. А до этого нератцы сражались на стороне гангафцев против Чёрного Врага. Что изменилось?!       Ведь гангафцы, особенно те, кто жили в самом городе Гангафе, почти не отличались от нератцев, они могли бы стать их друзьями, как же получилось, что стали ― врагами. Как эти казавшиеся замечательными люди могли совершать такие поступки, что нератцы стали сражаться против них. Что согнало нератцев с места, где они появились на свет?        Все нератцы, как известно, связаны между собой, постоянно ощущают друг друга и могут мысленно общаться.       Уходя, Старшие изъяли себя из этого круга. Нератцы больше не могли мысленно связываться со Старшими, как и Старшие с ними. В итоге нератцы привыкли, что Старших нет, что некому рассказать, что с тобой происходит, и поплакаться ему, мудрому, в жилетку. Несмотря на невозможность мысленной связи Старшие нератцев ощущали, и каждый из них осознавал, что сейчас поделывают его дети или воспитанники, причём именно осознавал, а не видел ясной картинки, примерно как слепец, вынужденный ориентироваться в мире без помощи зрения.       Но одно дело — знать, как человек поступил, а другое дело — понимать, почему он поступил именно так. Относительно последнего Старшие могли лишь строить предположения, основываясь на том, какими были нератцы, когда Старшие жили вместе с ними. И если относительно нератцев предположения Старших, как правило, оказывались верны, то объяснить поступки гангафцев они не могли, да и к тому же не обладали полной информацией о событиях в Гангафском королевстве. А те сведения, которыми они обладали благодаря нератцам, создавали неприглядную картину.       Нератцы ввязались в войну, они погибали, и Старшие готовы были биться головой об стены от бессилия и отчаяния, проклиная то, что нератское взаимоощущение не может выступить в роли компаса. Они знали только то, что нератцы проделали огромный путь, переплыли океан и теперь воюют и умирают на каком-то другом материке, но точной карты их пути составить не могли, и вероятность того, что они отыщут своих детей и учеников достаточно быстро, чтобы чем-нибудь помочь, была ничтожно мала.       Не выдержав, они решили отправиться наугад и молить всех богов, чтобы отыскать нератцев до того, как их всех истребят. Что-то они «слышали» от своих воспитанников о людях, которые уводят местных жителей за горы. А кто уведёт нератцев? Но было уже поздно, и когда Старшие отправились в путь, они одновременно с находившимися в сравнительной безопасности в базовом лагере младшими ребятами, Тамарой и Любой, осознали, что все остальные нератцы попали в плен. Старшие, прокляв свою медлительность, стали пробираться к границе леса. Но так просто через Ноттэнгэм не пройдёшь, и пока они, преодолевая всяческие трудности, спешили выйти из леса, Овлей нашёл самый простой способ захватить и оставшихся на свободе нератцев.       Старшие окончательно опоздали. Обратно в свой Посёлок Старшие вернулись с трудом, придавленные чувством утраты и вины (хотя что они могли сделать?), они едва не погибли по дороге. А ведь им предстояло ещё узнать о расправе с нератцами…        В общем, в Посёлке Старших давно было невесело, а теперь окончательно воцарилось похоронное настроение. Старшие охотились и делали запасы на зиму. Весной сеяли хлеб и сажали овощи. А вот отправляться в дальние экспедиции они перестали.       Хэлл мастерил ложа для новых арбалетов, бочки, полки и другую мебель, а о том, что когда-то он мог вырезать из дерева что угодно, он не вспоминал. Лишь однажды резец в его руках ожил и в получившейся статуэтке легко узнавалась Хэлрэ, его воспитанница и ученица. В камин отправилась и эта статуэтка, и все, которые ещё оставались в его доме. Хватит и того, что каждый из нератцев как живой стоял у него перед глазами.       Майя не создавала новых музыкальных инструментов.       Джелл выпустила и вновь приучила к воле всё своё зверьё, кроме хозяйственно полезных экземпляров.       Из рук Орэна и Дона выходили только мечи, кольчуги, шлемы, а о том, как металл может стать цветком, как вправлять красивые камни в тонкие кольца и сплетать ожерелья, они не вспоминали, кроме тех случаев, когда приходили заказы от соседа герцога.       И так шли дни, дни становились месяцами, потом годами… И ничего не менялось, да и что могло измениться? Ну разве что стать хуже. Например, каждый день Старшие боялись, что перестанут чувствовать Алхо. По их ощущениям, он оставался в живых один, его везли обратно в Гангаф, и он был в отчаянии.              ***              По прошествии какого-то времени Старшие готовы были поручиться за то, что Алхо где-то в городе Гангафе, он мучился, метался, страдал… А Старшие пытались понять, что он станет делать дальше. Когда же они обнаружили, что Алхо отправился в путь в компании какого-то гангафца, то совсем перестали находить себе место. Куда он едет? Может ли быть так, что сюда, в Ноттэнгэм? Он не пленник, как это получилось? Довольно долго все эти вопросы оставались без ответа, но в один прекрасный день Старшие уверились, что Алхо приближается к Ноттэнгэму, и радости их не было предела. Они и сами удивились тому, что ещё способны чему-то обрадоваться. Алхо вместе со своим спутником гангафцем однажды разыскал их. Радость и боль этой встречи не поддаётся описанию, поэтому я промолчу.       Два или три года прожили Алхо и Фелв, гангафец из Первых, в Посёлке Старших в Нотэнгэмском лесу, но потом Алхо сказал, что должен вернуться в Гангаф. Он не объяснял, почему принял такое решение, и Старшие очень мучились, не в силах удержать его.       Провожали Алхо Дон и Нэтэниэл. Когда они добрались до деревни на краю леса, и пришло время прощаться, Фелв тайком от Алхо рассказал Старшим всё, что знал о действительной судьбе нератцев и планах Алхо.       Алхо отчаянно разозлился, поскольку не желал Старшим новой боли. Однако через много лет, когда эти четверо снова встретятся, Нэтэниэл объяснит ему, что гангафец был прав.       А сейчас всё остаётся по-прежнему ― боль, тоска и одиночество. И Дону с Нэтэниэлом тяжелее прочих.       Многие годы спустя чувство утраты немного притупилось, боль стала более переносимой, и тогда Дон решил: мы не можем вернуть погибших, отомстить за их смерть, изменить судьбу выживших, но и вести такое существование больше нельзя! Помнить ― это правильно, помнить ― это необходимо, но пора строить и творить!       Вечером того же дня, когда эта мысль пришла в его упрямую голову, он собрал всех Старших у костра и твёрдо заявил:       ― Я считаю, что нам нужен ребёнок. Хватит жить только для того, чтобы помнить, и зарывать все свои знания и умения в землю. У меня будет дочь!       Некоторое время все Старшие сидели в оцепенении, свет небольшого костерка едва освещал их лица, из-за этого трудно было разобрать, как они отнеслись к заявлению Дона. Похоже, все лишились дара речи, и в первую очередь жена Дона Кэтрин.       Она же первая осторожно сообщила:       ― Дон, но я не жду никакого ребёнка.       ― Это поправимо, ― спокойно заявил Дон.       Потом шевельнулась Сайтэ, пошуровала палкой в костре, от этого к небу рванулся столб искр, пламя вспыхнуло ярче и резко выхватило лица всех Старших из укрывавшей их полутьмы. Но так же быстро, как разгорелся, костёр угас и снова едва освещал собравшихся. А Сайтэ вдруг заговорила, хотя она и раньше-то, в мирные дни, была молчаливой, а теперь вообще могла неделями не произносить ни слова. И она сказала:       ― Ты ошибаешься, Дон, так нельзя было бы жить, если бы мы жили. Но на самом деле нас нет ― мы остались вместе с нашими детьми и учениками на той войне. Мы не живые люди ― мы живые архивы погибшего народа нератцев.       Но Дон ответил на это:       ― Я знаю, некоторые события вспоминать больнее, но я вспоминал, вспомните и вы. Когда наши дети были уверены в своей гибели, они рассчитывали на тех, кто оставался в их Посёлке в предгорьях и на нас. Чтобы жили, чтобы помнили, чтобы народ нератцев не перестал существовать. Слышите?! Народ нератцев, а не живые архивы! Все, кто был на Зелёном берегу, погибли, остались только мы… А нератцев получается не осталось? Мумии нератцев остались? Живые мертвецы?! Я говорю ― так больше не будет! У нас будет ребёнок, мы вырастим его нератцем, и сами станем прежними, иначе и помнить не имеет смысла.       ― Дон прав, ― глухо произнёс Орэн, ― и если у Кэтрин хватит сил дать жизнь ещё одному ребёнку, то честь ей и хвала. А я обещаю помогать учить его.       Кэтрин молча всматривалась в полускрытые сумраком лица Старших, но каждая из женщин опускала глаза. Никто из них, похоже, не чувствовал в себе силы дать жизнь новому нератцу. И тогда она взглянула на мужа и грустно улыбнулась:       ― Значит, это должна быть девочка?       Дон молча кивнул.       Хэлл вдруг буркнул:       ― Назовём её Элхэнн.       ― А не родители ли будут решать, как её назвать? ― возмутился Дон.       ― Не спорьте из-за ещё не родившегося ребёнка, ― примиряюще сказала Майя.       А Орэн слабо улыбнулся, Старшие ни о чём не спорили уже бесконечно давно, значит ли их теперешнее поведение, что жизнь ещё не окончена?              ***              Ближе к концу этого лета, Кэтрин как-то небрежно обронила на вечерних посиделках у костра:       ― Теперь можете спорить, девочка родится где-нибудь в середине весны.       Когда-то такие сборы были обычным делом на Нерате, здесь сочинялись новые стихи и песни, демонстрировались различные творения, обсуждались планы новых экспедиций, травились байки… Осев в Нотэнгэме, Старшие продолжили традицию. Правда, после гибели нератцев весёлые посиделки превратились в ежевечерние безмолвные поминки… И вот теперь они постепенно стали возрождаться в прежнем качестве. Ведь ребёнка надо создавать как сказку, заботясь об этом с самого момента зачатия. И Старшие стали создавать свою будущую дочь ― последнюю и единственную дочь нератского народа.       Она не должна была походить ни на одного из нератцев, чтобы не вызывать тоскливых ассоциаций. Поэтому родители решили, что она будет сказкой довольно жестокого, но ставшего им родиной Ноттэнгэмского леса, немного волшебной, как русалка. Этот лес, совершенно не похожий на то место, где были созданы нератцы, станет её родным домом, и она полюбит его. Кэтрин утверждала, что у девочки будут такие глаза, каких не было ни у кого из нератцев ― светло-зелёные, словно только что проклюнувшиеся из почки листья, просвеченные солнцем. А её волосы будут цвета серебра, того мягчайшего серебряного оттенка, который присущ только очень хорошо очищенному металлу, превращённому в тонкое кольцо и согретому теплом руки, на которую оно надето. И ещё она будет невысокой, тоненькой и гибкой, словно язычок серебряного пламени. Такую сказку сочинили Дон и Кэтрин, а теперь ждали её воплощения.       Жизнь Посёлка снова изменилась, Старшие вновь пытливо исследовали окружающий мир, ведь скоро им придётся раскрывать его юному любопытному существу. Они вновь стали развивать свои науки, мастерили хитрые механизмы и просто красивые вещи для будущего маленького нератца. Все постепенно привыкли, что Дона в кои-то веки удалось переупрямить, и девочка будет зваться Элхэнн, как придумал Хэлл.       Элхэнн ещё не появилась на свет, а уже стала смыслом жизни для Старших.              ***              И вот, наконец-то, свершилось… Весёлая, встрёпанная Астра выбежала на крыльцо дома Дона и Кэтрин, и торжественно подняла на вытянутых руках новорожденную. Маленькая Элхэнн раскрыла большущие зелёные глаза, совсем такие, какие представлялись её матери, ясные и осмысленные, а не туманные, как у многих новорождённых, и серьёзно посмотрела на этот новый большой мир и на собравшихся у крыльца Старших.       ― Элхэнн, ― ласково сказал Дон, ― маленькая Элхэнн.       Когда мир Старших изменится, когда вернутся нератцы, когда Старшие вернутся в Посёлок и снова будут жить вместе со своими детьми и учениками, Элхэнн познакомится со своим старшим братом Дугласом.       А ещё она станет неразлучной подругой Любы и тоже станет учиться летать.       И выйдет замуж за одного из младших Мербургов, принца Леддла.