Мой ангел-хранитель

POV Рихард

«Ты особенный, отрок мой, а за свою гениальность надо расплачиваться» Это с детства в меня вдолбил мой папаша. Мой сумасшедший папаша, который, я очень надеюсь, горит сейчас в аду. Я проклял его всем, чем только мог, использовал всю свою силу, чтобы подточить его. Это помогало, но редко – он умел сопротивляться таким вещам. Куча учителей и ученых окружали меня с детства и твердили, то я уникум. Уникум научившийся говорить на 3 языках в свои 2,5 года. Отец всем пытался доказать, что я гениальный, а оставшись один на один со мной, его маска тут же снималась. «Научись ты читать, черт тебя подери, учись, пока не устанут глаза. Нет, это невозможно, ты это делаешь назло мне» Я, на фоне своей якобы гениальности, всегда был очень закрытый, боялся людей и не мог никак найти с ними общего языка. «Похоже на сидром Саванта» - утверждали врачи. А мой отец твердил, что я просто разбалованный лентяй. Поэтому все детство я не видел ни лучика света, ни улицы. Лишь тьму зашторенных окон комнаты, затертых книг и разных тестов. В мои неполные пять лет, меня уже показывали по телевизору, как вундеркинда, способного говорить на 5 языках, за мной толпами ходили люди в платках и считали «поцелованным свыше». Моя кожа, не видевшая солнца, была бледной, и я действительно походил на мученика. Газеты писали о престарелом отце-одиночке, воспитывающем гениального ребенка. Но стоило уйти последнему журналюге или ученому, то вся его святось пропадала. Не произносивший ни одного ругательства на публике, наедине он ругался, как матрос, избивал меня, морил голодом и запирал в темной комнате. «Не может же вундеркинд читать по слогам, мать вашу» А по-другому у меня и получалось. Я мог цитировать латинских ученых, перевести любой иностранный текст, сказать какая страна где находиться, полностью объяснить всю анатомию человека, но именно чтение давалось мне с трудом. За это я получал по лицу и лишался еды. Вообще, по мнению отца, мне не подобали особые излишества и «тебе есть не обязательно, ты сыт наукой» Спал я на жесткой раскладушке в комнате под лестницей. Экий Гарри Поттер. Он не ждал от меня великого будущего, он хотел лишь, чтобы я приносил деньги за новые интервью и участия в программе. Телевизор был его Богом. А все заработанные мною деньги за выступления он тратил себе на выпивку. А все зрители, после моего очередного чуда, ждали еще чудес в моем исполнении. Чудес, которыми таковыми не являлись. Я знал, что никто свыше меня не целовал, просто я любил узнавать новое и читать. Читать не вслух, конечно, а про себя, по ночам. И только однажды… рыбья кость, застрявшая в горле, убила моего отца. Это было первое чудо, которое я действительно сотворил. Чудо, о котором я молил темными ночами. Матери у меня не было, ее не стало еще при родах. И меня забрали тетка с дядей. Так из маленького чулана я попал в большой дом со своей отдельной комнатой. Из забитого отцом мальчугана с синдромом гениальности меня записали в дебилы, потому что «Он даже читать не умеет, этот вундеркин недоделанный» Им было все равно, что я знал, им важны были только оценки в школе. А с ними у меня были проблемы. Я не мог нормально контактировать с учителями, боялся их. Они тоже не любили меня, говоря «Да это же кошмар, 12 лет, а читать не умеет. Еще и молчит постоянно» И было решено перевести меня на домашнее обучение. В свои 14 я экстерном закончил школу и меня зачислили в берлинский медицинский вуз и даже предоставили место в общежитие. И вот третий раз за жизнь сменился. Большая комната на двухместную комнату в общежитие. Там, в университете, было лучше. Я первый раз в жизни занимался чем-то для себя. Тем, что было интересно мне. Все мои молитвы были услышаны, а может, это было просто совпадение. Но я перестал бояться взрослых, перестал искать в них гадости. «Кафедра онкологии - Медицинский факультет» было написано при входе в мой корпус. Я умел читать, хотя раньше все были убеждены в обратном. Я вошел и, наконец-то, стал просто Рихардом, оставив позади вундеркинда и дебила. Я старался, очень старался. «И не надоело тебе постоянно торчать в библиотеке. Тебя как будто приковывают сюда?» - спрашивали меня одногруппники. Но нет, совсем не надоело. Я любил это. Сейчас я любил это особенно сильно, именно потому что меня не приковывали. Я, наконец- то, понял, что значит свободная жизнь, вдохнул этот покой. А потом я устроился в больницу. В онколологическую. Здесь детей не морили голодом, не били и не запирали в душных чуланах. Но страдали они в сотни раз больше, чем я. Сначала я даже боялся их. Они напоминали мне отца, хотя все, что было в них от него, - лысый череп. И я поклялся самому себе, что помогу им. Взял на вооружение все то, что мне вкладывали мне в голову, хоть и силой. Наконец это могло пойти кому-то на пользу. Я быстро вырос от интерна на побегушках до лечащего врача отделения. И мне дали первых моих пациентов. Четырех парней лет 17. Они были веселы и полны желания жить. Их не надо было просить или заставлять, они сами прибегали на химиотерапию, а потом радостно бежали в палату. Они боролись и не сдавались, как и я в детстве, и мне с ними было легко. А им легко со мной. А потом появился Пауль. Парень, очень похожий на меня, такой же жаждущий истины. По крайней мере, я знал, что таким он был внутри. Ко мне же он попал совсем разбитым и потерявшим надежду. Тут я впал в ступор. Как с ним говорить? Что делать? Откуда взять слова поддержки, которых сам никогда не слышал в детстве? И я решил немного поменять правила игры. Не внушать ему избитые фразы, «что все будет хорошо», а начать игру. Пауль оказался азартным и принял ее. И нам стало еще легче. Каждый день я бросал ему вызов, а он его принимал. Без сопротивления и слез, которые часто сопровождали пациентов. Я решил сотворить с ним второе свое чудо, которое было намного опаснее первого. Новая методика лечения – экспериментальная, но, скорее всего, действенная. Не известно точно, излечит ли она его окончательно, но ожидания были высокие. Хуже она сделать не могла точно, ведь хуже уже некуда, а ничего другое не помогало. *** В маленьком кабинете, во время химии, врач и пациент всегда очень близки и... одиноки. Слишком много времени проходит в этой близости и одиночестве. Я лечу его и отвлекаю от боли разговорами. Заставляю читать и говорить о книгах, слушать и обсуждать музыку, спорить об искусстве. Заставляю рассказывать глупые истории, которые на самом деле совсем не глупые. Пауль рассказывает о приведениях, живущих в больнице. Точнее пересказывает слова Кристофа. И «Я же не дурак, Рихард, я тоже их слышу, черт возьми» Раньше, услышав «черт возьми», я сразу вспоминал отца. Вспоминал и запирался от мира на железный засов, но сейчас я начал забывать прошлую жизнь. Эти разговоры нужны были не только Паулю, но и мне. Я никогда не мог ни с кем поговорить по душам, меня просто никто не слушал, и считали ненормальным зубрилой. С этими разговорами я отпускал прошлое. Отпускал все, кроме одного. Руки делали это сами – незаметно забирали чужую боль. Она прилипала ко мне, когда я незаметно проводил рукой по его рукам. Я доносил этот яд, проникающий уже ко мне в кровь, до раковины и смывал. Руки тряслись и распухали от этой боли, но я был счастлив. Когда я снова возвращаюсь проверить его, он опять начинает рассказывать мне местные страшилки и очень натурально пародировать голос Кристофа. Я раньше считал Шная просто болтуном. Так думают все, кто не умеет слушать. Его надо слушать внимательно, особенно когда задаешь ему вопросы. Пауль начинает говорить про лес. Я вообще очень люблю мистические истории. Он рассказывает мне о нем, как совершенно непонимающему агностику, хотя я уверен, что понимаю больше, чем он. - Лес очень велик и опасен, его населяют необычные существа и животные и происходят мистические вещи..- Тараторит Пауль, поправляя капельницу. Кажется, она его вообще не беспокоит, хотя она довольно болезненна, но он слишком увлечен рассказом. Я слушаю внимательно и представляю лес. Таким, как в первые дни работы. «Я иду медленно, чтобы не вспугнуть лес. Заходя в него, я видел множество дорог, и каждый раз они петляли по-разному. Лес любил путать. Одна и та же тропа сегодня может вести к болоту, а завтра к пустырю. Я не тороплюсь, легонько касаясь мощных стволов пальцами, навострив уши. Я слушаю его и его шелест. Иду бесшумно пока не утыкаюсь в серое здание морга. Другие врачи уверяли, что он в самом начале леса, но сегодня я шел минут 10. Но это был первый раз, когда я дошел до него. До этого лес путал меня своими узкими тропками. Он отодвигался, если не принимает тебя. А приняв, показывает себя всего» - Лес это трещина. Между жизнью и смертью. Между больницей и моргом. Там многого не слышно, или слышно то, чего нет. В этой трещине можно многое понять, - подвожу я, когда Пауль заканчивает свой рассказ. Он тут же уставился на меня и захлопал глазами, но ничего не ответил. Но по глазам было видно, что в его голове происходит усиленная работа извилин. Видимо, он ожидал услышать что-то в стиле «лес это просто лес». Я вообще первый из врачей, кто серьезно отреагировал на эти истории. Но я не хочу паясничать. Общение с человеком, который умеет говорить, – редкое удовольствие. Особенно для меня. Заканчивая процедуру, треплемся уже о Босхе. Потом о его соседях. Нейтральные темы и ни слова про рак. Для меня это главное правило. После процедуры Пауль убегает, сверкая пятками, махнув мне на прощание. После разговора осталось приятное послевкусие. Роюсь в себе и понимаю, что привязался к этому парню. Как бы не закичилась его история, мне будет не хватать нашего общения. После выписки, когда он поправиться, надо продолжить общение. А если вдруг… Тут же машу головой и отгоняю плохие мысли. Слишком это было тяжело, думать о таком. Легче представлять, как он живой и порозовевший выходит из больницы. Они все.