Мой ангел-хранитель

Я лежу на колючей и влажной траве, оперевшись головой на скамейку, и смотрю в небо, которое только-только перестало плакать. Мои заляпанные грязью кроссовки скрещены, а грязь на них постепенно светлеет и высыхает. Тру ими друг об друга, и грязь осыпается на землю. Осеннее солнце безжалостно. От дождя, лившего полчаса назад, не осталось никаких следов, и сейчас тому, кто вздумает здесь поваляться, потребуются солнечные очки. Щурившись, смотрю на небо. Голубое и в паутине дубовых ветвей. Ниже – корявый ствол. Этот дуб – самое красивое дерево во дворе. И самое старое. Кажется, оно даже старше самой больницы. Пробегая по нему взглядом, я замечаю, что ближе к низу он исписан надписями. Маленькие царапины покрывают почти весь низ: «люби»… что-то еще и «надейся ». Нигде от них, черт возьми, не отдохнешь. Стоило ли покинуть больницу, где змеятся эти надписи, чтобы любоваться этим здесь. Разбирать их не очень хочется, потому что оптимистичного там будет мало. Они вообще очень плохо на меня действуют . В каждой из них крик или шепот, песня или бормотание, радость или тоска, иногда молитва, а иногда и проклятья. Так что, читая эти стены, хочется заткнуть уши, как будто это на самом деле звуки, а не слова. Сейчас особенно не хочется их видеть, но надписи слишком бросаться в глаза, поэтому я просто запрокидываю голову на скамейку и сжимаю веки. Тут же раздаётся хруст гравия. Слегка приоткрываю один глаз. Сначала не вижу ничего, кроме неба и веток. Потом в этот пейзаж резко вписываются две ноги в брюках. – Тебе удобно? Рихард в расстегнутом халате и небрежно повязанном шарфе садится на скамейку. – Очень. С грустью понимаю, что встать уже не получится. Раз сказал, что мне удобно, придется теперь глядеть на него снизу вверх. Его это не раздражает. - Кажется это все, - подводит он после минутного молчания. Он знал, что я хочу спросить, а я догадывался, что он может ответить. Его молчание было более, чем понятное, так что можно было не пояснять. - Он ещё жив? - Смотря, что ты имеешь в виду. Чисто физически он дышит, так что можно считать его живым. Но стоит нажать кнопку выключения аппаратов жизнеобеспечения, он перестанет делать это. Он как кот Шредингера, и жив и мёртв одновременно. Его сердце может остановиться в любой момент Холод пробегает по позвоночнику. Макс уже неделю лежит в реанимации. К нему не пускают, но, кажется, уже все понимают, чем это закончится. Я вдруг ясно воображаю его лежащим среди капельниц, в кислородной маске … представлять это очень неприятно. Перевожу взгляд на несчастный дуб. Выцарапанные на стволе буквы призывают не терять надежды. – Ты хорошо помнишь свою первую госпитализацию? – внезапно спрашивает Рихард. Я морщусь. Некоторые темы не обсуждаются. В домах застреленных – автоматы. Может быть, даже пистолеты и пули. Рихарду это известно не хуже, чем мне. Ночь четырехлетней давности я помню, но нечетко. Это был первый раз, когда рак дал о себе знать на все 100. – Нет, – говорю я. – Плохо. Только ночь, пока я ехал в машине реанимации. Я задыхался, кровь лилась ручьём из носа, и мне казалось, что у меня в груди пламя выламывает ребра, грозя выжечь изнутри все тело. Мне казалось, что это и есть смерь. Утро почти не помню. Так… кое-что… фрагментами. Я тогда почти вырубился. - У него почти так же. Еще органы отказывают. Он оценил это десяткой. Перед тем, как перестал сам дышать. Я морщусь ещё сильнее. Давняя традиция в реанимации - оценивать свою боль по 10-бальной шкале. На основании этого решают, как действовать. В тот самый раз я столкнулся с такой сильной болью впервые. Мне казалось, что это именно десятка, но тогда я решил ее приберечь на другой случай. И выставил девятку. Вспоминаю тот день, и на моем лбу выступает пот. — Эй-эй, — пугается Рих. — Ты там уже в обморок падаешь? — Нет. Это у меня так душа в пятки уходит. Зримо. Его рука ложиться на моем плече и легонько приобнимет. Тут же по моему телу прогибают мурашки. Откидываю голову назад на его колени. Эх, если бы у меня были волосы, он бы меня за них потрепал. Наверное, это очень приятно. Раньше мне так делала только мама, мне нравилось, но тут это совсем другое. Солнце сильно греет лицо и я почти засыпаю. Присутствие Риха, обнявшего меня за шею, действует как снотворное. У нее есть этот дар – усыплять, исцелять и успокаивать. Я сплю и не сплю одновременно, я здесь и сейчас, на этой скамейке и все остальное отползает прочь. Все, кроме меня, почти спящего, и моего доктора. Тот доктор, с которым последнюю неделю мы часто остаемся вдвоем. Болтаем и целуемся. Я говорю, а он выслушивает и обнимает. Тот доктор, чьи книги я перечитываю, на чьих ногах сплю, как в кресле, закутываясь в рукава его халатов. Он исчезает для всех с первыми признаками ночи, закрыв свою смену. Для всех, кроме меня. Он тайно пробирается в мою уже пустую палату и мы спим вместе. А с первыми лучами солнца пропадает и для меня. А через полчаса объявляется вновь. Никто не знает об этом, кроме Макса, я боюсь об этом рассказывать. Рих не боится, но тоже молчит. Из солидарности. Самое удивительное в нем – чуткость к чужим настроениям, умение растворяться в воздухе, как только в том появляется необходимость. Ветер доносит чьи-то голоса. Вздрагиваю и открываю глаза. Рихард глядит снизу вверх, очень внимательно и напряженно. – Как ты сразу из-за всего просыпаешься, – огорченно говорит она. – Из-за каждого писка. Так нельзя. Ты должен спать долго и крепко. Голоса громкие и немного сорванные. Кажется, говорящие о чем-то спорят и… плачут *** Я сижу в кожаном черном кресле, ногтями впиваюсь в его черные ручки. «Сердце не выдержало, ваш сын мертв» - мужчина в белом халате, сняв маску, посмотрел на убитую горем мать. Женщина тут же заплакала. Не навзрыд, а очень тихо и приглушенно. Знакомая ситуация. Глаз «опытного пациента» поймет, что она была готова к этому. Все, кто знал Макса, были к этому готовы. Этот коридор реанимации слышал гораздо больше молитв, чем любая церковь. Про слезы даже говорить не стоит. Но не всегда это помогает. Встаю и аккуратно обнимаю его мать сзади. Упав на мои плечи, она прошептала: -Он так много о тебе рассказывал…Ты был его первым настоящим другом. Он умер счастливым. Я, не зная, что сказать, лишь незаметно утираю слезу с глаз. Перед моим взором встала фигура Макса. Тощая и долговязая, в широком свитере и джинсах военного цвета, с блестящими цепями на руках и ремне. Я понимал, что для него это было отпущением. Но, черт возьми, как много он не успел. Он единственный, кто знал про нас с Рихом. Я нашептал ему это, когда он ненадолго приходил в себя. Почему-то он даже не удивился. И я уже никогда не узнаю почему. -Он просил передать тебе это, - женщина дрожащими руками вложила мне в ладонь какой-то сверток с конвертом и, обняв меня напоследок, скрылась. «Пауль! Если ты читаешь это, то меня уже нет. Было бы безумно просить Бога о помощи в моем положении, ты это знаешь. Поэтому мое тело лежит бездыханное, а душа сейчас в лесу. Мне там наверняка весело, я рву цветы и с нетерпением ожидаю тебя. Не твою душу, конечно, а тебя живого. Не забывай заходить в лес. Этот талисман поможет тебе не потерять связь с моей душой, держи его рядом, особенно когда спишь.» P.S. у меня такой же В свертке оказался талисман. Очень похожий на тот, что сделал мне Макс при первой нашей встречи, но чуть больше. Я знал, что первый был счастливый. И в этом тоже не сомневался. Все эти рассказы о душах, живущие в больнице, я знал. Но ни одной из них пока не нашел подтверждения. Подхожу к гадальному зеркалу и, протерев на нем окошко, надеваю талисман. Он тяжелый. Полюбовавшись им, прячу его под свитер, подальше от всех. Тут же меня обдул ветерок. Оглянувшись, понимаю, что все окна закрыты. Выглядываю в одно из них. Там, на самой границе леса, мелькает на долю секунды тень, сверкая цепочками и улетая, словно на шабаш. Если не вглядываться, то нипочем не заметишь. Вздыхаю и тащусь в комнату. Не дойдя до нее каких-то пару метров, решаю зайти к Риху. Он, как всегда, на своем месте. Еще более бледный и усталый. - Кажется, тебе пора отдохнуть. Где все? — Отдыхают, — ответил мягкий голос. — Разве ты не видел никого там? «Там» чуть заметно подчеркнуто, чуткое ухо расслышит. — Я никого не видела. Сильно устал? — Я нет. Подчеркнуто. Едва заметно. Умеющий слышать сразу спросит: а кто же устал? И получит ответ. Он обладала двумя способами воздействия на окружающих: голос и глаза. И оба использовал в полную силу. -Как ты себя чувствуешь? – так же мягко спрашивает он. - Лучше, намного лучше. Голова только болит и подташнивает, - я знаю, что с ним врать и лукавить бесполезно, поэтому говорю как есть. -Это видно, - кивает он. – Анализы хорошие. Я закатываю глаза. Его дурная манера спрашивать, когда сам знаешь ответ. - Думаю, ты можешь пока поехать домой, - заканчивает он. – Там у тебя семья, друзья, школа.. -Но как же… ты?- тут же перебиваю его я, подскочив к самому его лицу. -Три раза в неделю я в полном твоем распоряжении. С капельницами и уколами на дому. А также профилактические встречи по выходным и после работы. Пока только так, чтоб не возникало вопросов у твоей мамы. Он протягивает мне руку. Я ее жму, а через секунду он рывком притягивает к себе и быстро целует. Его губы холодные и пролетают по моим, словно торнадо. Слишком быстро, чтобы распробовать их вкус. Но мы тут не одни и это рисково. Когда-нибудь придется рассказать и матери с отчимом. Когда-нибудь, но точно не сейчас. Хватит с них пока рецидива. *** В моей 10 палате пахнет таблетками, дезинфекцией и смертью. Завтра меня уже в ней не будет. С этой мыслью я укладываюсь спать. Слишком тихо и я слышу, как в соседней комнате закипает чайник. Прислушавшись, ловлю звук амулетов, тихо постукивавших об соседнюю кровать. Кровать Макса. Точно зная, что окна закрыты, я довольный и стараюсь заснуть. Я тут не один. ОН наверняка проводит меня.