С возвращением

7 июня

      Вот уже неделя, как я просыпаюсь и засыпаю рядом с тобой, моя любовь. Причесываю твои волосы — двадцать раз провожу щеткой, пока они не начинают блестеть на солнце. Солнце, ты видишь? Оно светит так ярко, что мне приходится закрывать шторы, чтобы настойчивые лучи не разбудили тебя. Ты любишь солнце, я знаю, но погоди немного, скоро ты снова будешь выходить на лужайку, ходить на пляж. Помнишь, как ты любил на заднем дворе своего дома принимать солнечные ванны? Ты тогда позвал меня к себе в гости, и забыл время, а я пришел чуть раньше, и застал тебя там. Ты лежал в одних красных шортах, таких коротких, что у меня прекратило биться сердце, когда я увидел тебя. Ты лежал на животе, уперев подбородок в кулак, а другую руку, покрытую золотистым, лоснящимся загаром, вытянул вдоль тела. Твоя спина с ямочками на самой пояснице; резинка красных шорт, оставляющая бороздки и следы на тонкой коже. Еще в ту минуту я подумал о том, что поцелую каждый след, каждый рубец, оставшийся на твоем теле.       Я долго стоял позади тебя, и маленький фонтан, разбрызгивающий прохладную воду, заглушал мое тяжелое дыхание. Я чувствовал, как сердце наливается кровью, разбухает, становится больше, когда я смотрю на тебя. Глаза закрыты. Тело расслабленно. Кроме шорт на тебе — такое восхитительное ничего. Я смотрю на твои ноги, на поросль светлых волос, выгоревших на солнце, и чувствую вкус загара плавно оседающий на твоей коже. У него легкий привкус солнцезащитного крема, жары, полуденного солнца. Ты весь — жаркий, гладкий; мое тело не выдерживает, и руки роняют на траву книгу, которую ты попросил принести.       «Анатомия человека».       Ты повернулся. Прикрыл глаза рукой, моргая быстро, стараясь сбросить с глаз пелену и разглядеть меня. Через минуту я повержен; ты смотришь на меня, откинувшись на локти и закинув лодыжку одной ноги на колено другой. Улыбаешься, хитро щуришь глаза, хотя ты прекрасно меня видишь. Твоя грудь красная, завтра к вечеру станет бронзовой, в легких капельках пота. Чувствую себя живым, смотря на тебя. — Привет. Забыл, что ты должен прийти к двум. Чуть не заснул здесь.       Я молчу. Не могу сказать и слова, когда смотрю на тебя во всем твоем великолепии.       Ровная линия ключиц, в которых уснуло солнце. Два нежно-розовых полукруга сосков, бледных по сравнению со всей грудью, всегда чуть холоднее на вкус, чем на ощупь. Равнина живота и крепкого пресса, а потом — красная ткань, низко сидящая на бедрах и открывающая мне невероятные ноги. — Поможешь мне?       Изящный поворот запястья и в твоих руках заляпанная белыми пятнами баночка солнцезащитного крема. Бесстыдно ложишься обратно на матрас, точнее даже не ложишься; сначала встаешь на колени и локти, прогибаешься в спине, как кот. Твои родинки как звезды для моряка.       Потягиваешься, ложишься грудью на матрас, слегка выставив задницу. Я понимаю, что под шортами у тебя — лишь горячая, нежная кожа, и во рту становится слишком сухо.       Я кое-как опускаюсь на колени возле тебя, руки дрожат. Крем брызжет на пальцы густой белой струей. — Выдави сразу на спину, — просишь ты, но мои руки уже липкие. Я осторожно кладу пальцы тебе на спину, потом — всю ладонь. Холодный крем и горячая кожа. Слегка шипишь — щекотно. Провожу линию пальцем до шейного позвонка, чтобы не испачкать волосы. Втираю в тебя крем, трогаю твое тело, узнаю его. Мы знакомы всего два дня — виделись только в больнице, но ты заинтересовался книгой, которую увидел у меня и попросил дать почитать. Назвал адрес, мамы в этот день не будет дома.       Родинка на правой лодыжке. Вожу рукой по твоей спине, чувствую, как ты расслабляешься. Мне хочется лечь рядом, слиться с тобой воедино. Но потом я никогда не буду позволять себе ложиться на тебя полностью — даже не смотря на свой низкий вес, мне не хотелось подминать тебя под себя; хотелось целовать спину, смотреть на твою запрокиную от страсти голову, утыкаться носом в затылок, а потом ощущать, как приятно затекли руки, потому что я удерживал на них себя. Но это будет​ позже.       Пока только твоя спина отдается моим рукам. Чуть спускаю пальцы к бокам, и ты дергаешься, смеешься. — Только не щекотать. А то я тебя укушу.       Я разглаживаю твою спину; потом ты ложишься грудью вверх, я по-прежнему изучаю тебя. Большим пальцем намазываю ключицы, и вдруг ты ловишь мою руку. — Дай попробовать. — Что? — Крем на вкус. У меня иногда есть такая дурная привычка- пробовать на вкус несъедобные вещи, по чуть-чуть. В детстве обожал вкус мыла на языка.       Я замираю над тобой, не зная, что сделать. Но ты делаешь сам — берешь мое запястье, подносишь руку ко рту и быстро приоткрываешь рот. Секунда — и мой большой палец с остатками крема у тебя во рту, а у меня солнечный удар. — Мыло вкуснее, — говоришь ты, и слегка языком слизываешь остатки. Крутишь вокруг пальца, шумно сглатываешь, — и не говори об этом моей маме.

***

      Мы о многом не говорили твоей матери. Ни о том, что ты попробовал солнцезащитный крем, а потом, чуть позже, меня. Тебе нравилось быть грязным, испачканным. Ты просил меня метить тебя, а потом пробовал на вкус, сосал мои пальцы, и каждый такой раз был сродни инсульту для меня. Невероятно горячий рот, познавший на вкус почти все. ​

***

      Вот и сейчас, я осторожно присаживаюсь к тебе на край кровати. Целую шею, слизываю остатки сна с плечевой ямки. Наклоняюсь над тобой, лижу твои губы, посасываю, давлю тебе большим пальцем на челюсть, чтобы ты впустил меня. Пока только в рот, я не хочу торопиться, тише, все хорошо. Я не сделаю тебе больно. Ты же знаешь. В ту нашу первую ночь на озере ты постоянно спрашивал, не делаешь ли мне больно. Нет, нет, конечно нет. Я отдался тебе, даже не раздумывая. И так было всегда; а теперь пришло время поменяться, милый?       Нет, нет, не сейчас. Я хорошо тебя подготовлю. Тебе понравится. я люблю тебя. Теперь пора принимать ванну. А потом я отправлюсь тебе за подарками. ​

9 июня

      Знаешь, что я почувствовал, когда впервые увидел тебя? Будто бы изнутри сердца кто-то постучал, а потом, не дожидаясь ответа, влетел с ноги, сорвав дверь. Ударил меня ей по лбу, разбил лицо, в кровь в мясо, и мое сердце — стало таким же сгустком крови, запекшимся, грузным, и ты занял там все место, расположившись, раскинув ноги и руки во все стороны. Ты всегда так любил спать, сдвигая меня на самый край кровати, чтобы я там ютился, мерз, но все равно был счастлив, потому что ты рядом. Ты любишь спать на животе, с двумя руками под подушкой, и признаюсь: ту твою любимую подушку порвал не твой кот, а я. Я изрезал ее ножом из-за ревности, потому что ночами ты обнимал ее, а не меня. Я резал ее кухонным ножом, вырывая пух, выгрызал его зубами, чтобы ты перестал ее обнимать и обратил внимания на него.       Мы были так близки ночами. Душа и окна — нараспашку, горячее тело дышит испариной, сближается с твоим. Ты нажимаешь коленом мне на поясницу, чтобы я стал еще ближе, глубже, стал одним единым с матрасом, почти сросся, а ты бы испытывал меня на прочность, терзал мое тело, прижимая к себе за волосы, душил, заставлял хотеть только тебя и только. И так было всегда. Борьба тел, ты истязал меня, а потом на утро зализывал мои синяки и раны, оставленные твои пальцами, губами, зубами. Мое тело принадлежало тебе; ты мог делать с ним все, что только захочешь, в любую минуту, в любой день; как хочешь, сколько хочешь, я ни слова не сказал бы тебе в ответ, я бы распластался перед тобой, чтобы ты входил в меня вновь и вновь, мял, подчинял себе, лепил, как пластилин, сматывал в клубок, пускал на нитки.       И так было всегда. И будет, до конца моих дней. ​

11 июня

      Мое тело для тебя — открытая книга. А сейчас мы будто бы поменялись местами, я могу лежать часами, смотреть на тебя, гладить, целовать, задыхаясь от этой близости и того, что ты больше не делаешь мне замечания и не говоришь оскорбления. Я тебя и тогда любил; понимал, что я тебя не достоин, что я недостаточно красивый, умный, хороший для тебя. Слишком странный, не такой, как ты — я действительно не понимал, почему ты вообще выбрал меня, и поэтому готов был служить тебе, потому что ничего, слышишь? Ничего мне больше было не нужно.       Новая операция прошла успешно. Ты часто шутил, что у тебя нет сердца, но если было бы — ты отдал бы его мне. Только сейчас это уже не шутка, милый. Твоё сердце в моих руках, а в твоей груди бьется новое, чистое, самое здоровое, которое полюбит меня так, как твое не смогло. Ничего, ты еще научишься меня любить, теперь у тебя очень много времени впереди на это.       Помнишь, как у меня случился приступ тахикардии в нашу первую ночь? Мы были на озере, я не мог даже представить, что это производит со мной. Густой, плотный ночной воздух и ты — так близко, что наши тела становятся одним. Мне было двадцать два, но я ни с кем не спал до тебя. Ты сказал, что не сделаешь мне больно.       Но ты соврал.       Конечно, я не виню тебя; мы были сумасшедшими, влюбленными; за ужин выпили эль из запасов твоей мамаши. А потом ты спросил, когда у меня были последние отношения.       Мне пришлось сказать, что их не было. Я был не из тех популярных парней, с которыми хотели встречаться. ни девушки, ни парни. До тебя я вообще не понимал, кто мне нравится больше — не было ни одного человека, который смог бы поразить меня так, как ты. Это было похоже на болезнь — которая потом только прогрессировала, и мое тело не справлялось. — Ты мне нравишься, — сказал ты, наматывая мою прядь волос себе на палец. Мы были знакомы на тот момент всего месяц, но в те тридцать дней уложилась вся моя жизнь, которая до этого не вызывала во мне никаких эмоций. Я кивнул, не понимая. Я заходил к тебе все это время, приносил книги, рассказывал про свою работу — сам ты учился в университете на журналиста, и мы просто общались, хотя от того, как ты кончиком языка облизывал губы, перекатывал в приоткрытом рту конфету, сводило меня с ума. Я полюбил тебя еще тогда, в нашу первую встречу в больнице, а потом я только еще больше сходил с ума. — мне нравятся парни, понимаешь? И моя мать считает, что я болен. Поэтому и притащила тогда в больницу на очередной прием, — ты еще сильнее потянул меня за волосы, наклоняя мою голову назад так, чтобы открыть доступ к моей шее — даже если бы ты захотел сейчас перерезать мне горло, я бы не сопротивлялся, — мне нравишься ты.       А потом случилось это.       Ты старался быть нежным и внимательным, я знаю это. Но я боялся, боялся не боли, а того, что тебе не понравится, потому что у меня не было опыта, поэтому я зажимался и не мог расслабиться. Ты сделал все сам, большим и указательным пальцем давя мне на шею, так, что на лице у меня остались следы от подушки.       На утро ты извинялся. А я не понимал, за что ты просишь прощения — ты попал теперь не только в мою душу, но и в мое тело. Я чувствовал себя немного подавленно, но когда ты встал на колени передо мной, в свете солнца из окна, я не помнил уже ни о чем.       Твой бесстыдный, блядский рот. Ты мог материться, как моряк, а потом осторожно утирал концы губ вышитым платком. Ты слизывал с моих пальцев все; опускаясь передо мной, раскрывая губы, заставлял умирать. Вот и сейчас я вожу пальцем по твоим губам, слегка приоткрываю их. Мне нравилось смачивать собственные пальцы твоей слюной, чтобы они скользили по твоим губам, проникали внутрь. Тебе нравилось, когда я имел тебя пальцами в рот, осторожно давя на корень языка, пересчитывая зубы, а потом резко вынимая их, чтобы ты стонал, и снова перехватывал мою руку. Но ты разрешил мне только это. В остальном вел ты, и я послушно шел за тобой.       Открой ротик, милый. Я не сделаю тебе больно.       Вставляю два пальца тебе в рот, чувствую приятную влагу как на пальцах, так и по всему телу. Вожу изнутри, трахая твой горячий рот. Я даже слышу твои стоны, хотя теперь ты молчишь, так восхитительно молчишь, что я не выдерживаю. Вынимаю пальцы, вытирая их о собственные губы, спускаю по телу к резинке джинсов.       Какой ты красивый, когда спишь. Ты всегда так уставал. В шутку называл себя нимфоманом, а я не мог поверить в то, что настолько сильно тебе нравлюсь. Чем я это заслужил? Эдди, чем?       Ласкаю себя, пока ты спишь, смотря на твое лицо, шею, тело. Невероятное тело. Теперь я могу мыть тебя и рядить, как куклу. Я могу о тебе заботиться, и что самое главное — любить, любить тебя так, как этого всегда хотелось мне.       Вот теперь мне хорошо. Ложусь рядом с тобой, кладу голову тебе на грудь. Новое сердце бьется с бешеной скоростью, я слышу, как оно насилует мне ушные раковины. <i>— Будешь послушным мальчиком, Ричи?</I>       Был ли я послушным? Я не отказывал тебе ни в чем. Мы виделись только тогда, когда этого хотел ты. Иногда ты приезжал ко мне на работу, ждал меня там, сгорая от страсти, и набрасываясь так, будто был голодным, а я — чем-то запредельно вкусным. Я научился быть всегда готовым; всегда тебя хотеть. Для меня любая близость с тобой — даже если просто держать за руку (увы, как жаль, что я лишен этого сейчас, но ничего, потерпи немного, это временная трудность!), — рождала во мне миллионы чувств, с которыми я был не в силах совладать. Но я научился отдаваться тебе, потому что ты был счастлив в этот момент.       Кто мне может сказать, как все это началось? Я не знаю. Я не знаю, почему выбрал тебя из всех людей, которых только видел и знал в своей жизни. А у кого хоть когда-нибудь есть ответ на этот вопрос? Просто ты стал тем, чем я так хотел обладать, хотя бы на словах, хотя бы становясь твоей игрушкой. Я отдал тебе все, за возможность лишь быть просто рядом, а ты меня покинул. Но это была небольшая ошибка, я знаю, так бы ты никогда от меня не ушел. И сейчас мы вместе, и так будет всегда.       Я не ревновал тебя к твоему прошлому, хотя ты часто рассказывал о своих любовях; ты многое перепробовал и рассказывал об этом мне. Я не чувствовал ревности к тем, незнакомым мне телам, с которыми ты развлекался, потому что знал — у нас с тобой будет по-особенному. Потому что я — не тот, кем можно поиграться и выбросить, потому что если бы ты захотел меня бросить — я бы тебя убил.       Провожу рукой по твоей спине, спускаюсь ниже, ощупывая мягкую, гладкую кожу, сильные мышцы, округлые плавные линии. Мне хочется вонзиться в это место зубами, проникнуть пальцами, языком, всем собой, чтобы почувствовать еще раз твое тепло, тело, лето.       Я люблю тебя.