to be confident

      Чимин просто терпеть не может свои пятничные смены. Причина элементарна, проста как три копейки: толпы желающего отдохнуть народа, заполняющие клуб, где работает Пак, под завязку так, что не протолкнуться и тем более не пройти с подносом, полным напитков и еды. Он за это деньги получает, скажете вы на это. Но Чимин скорее бы выбрал две смены в любой другой день вместо одной в пятницу. Только вот кроме среды, четверга, субботы и пресловутой пятницы, в которые он и так работает, свободного времени у него нет. Поэтому он надевает форменную черную рубашку, берет поднос в зубы (точнее в руки, конечно) и каждый конец рабочей недели с шести вечера до трех утра выходит в полыхающий неоновыми огнями зал под оглушающую музыку и мигающий статоскоп, принимая заказы.              Он возвращается домой в четвертом часу, падает ничком на застеленную кровать и не двигается до двух часов следующего дня. Тело затекло и болит, во рту сухо, будто это он вчера выпил весь тот алкоголь, что сам разносил за столы. Хосока в комнате нет, он один; рядом лежит телефон и, к счастью, все еще имеет заряд. Чимин протягивает руку к нему и смотрит на дисплей телефона, с которого ему улыбается он сам и очень похожий на него мужчина чуть ниже ростом.              Отец. На заставке стоит фотография с выпускной церемонии старшей школы двухлетней давности — его любимая. На ней он счастливый держит аккуратный букет цветов, подаренный отцом в честь выпуска, и Чимин до последней буквы помнит текст, написанный на небольшой бумажке, вложенной меж бутонов. Помнит теплые искренние слова о том, как родитель гордится своим сыном и тем, что тот окончил высшую школу искусств, успешно сдав экзамены. О том, что он готов поддержать любые его цели и стремления. А еще о том, что он любит его, Чимина, и принимает полностью, таким, какой он есть. Паку даже не нужно было уточнять, что папа под этим имел в виду — его единственный родной человек знает его, как никто другой в этом мире, и сомнений быть не могло — Пак старший в курсе его ориентации.              Отец — самый дорогой человек в жизни Чимина, он скучает просто до безумия. Мать он помнит смутно — единственное яркое воспоминание о ней из далекого детства, то, где она оставляет ключи от дома на тумбе и уходит, больше не появляясь в его памяти и их с отцом жизнях. Пак не грустит и не скучает, папа заменил ему мать, даря любовь и заботу за двоих, и Чимин благодарен ему, всегда был. Все, чем он занимался тогда и занимается сейчас — отчасти возможность отплатить ему за все тяжелые года, пока он растил его в одиночку. «Я буду знать, что сделал все правильно, если мой сын будет счастлив. Так что просто обрети счастье и будь всегда здоров, Чимин-а» — сказал он ему тогда, на автовокзале у автобуса в Сеул, после чего Чимин не смог сдержаться и намочил слезами его плечо (он всегда был слаб на трогательные моменты).              Так что Пак снова стягивает себя с кровати и идет собираться на пробежку, чтобы стать счастливым или хотя бы здоровым.       

***

      Субботнее утро Мин Юнги начинается в четыре. В четыре дня.              Вчерашняя спец-операция «Исчезнуть с радаров Ким Сокджина и избежать пилатеса» провалилась с оглушительным треском, когда прямо у входа в парадную своего жилого комплекса он был перехвачен парой длинных рук и затолкан в салон знакомого минивэна. Потом он подвергся атаке серьезных черных глаз и выслушиванию тирады о том, что его расписание составлено на месяцы вперед, и он не может вот так запросто его не соблюдать. В итоге на пилатес он все-таки не поехал. Вместо этого Сокджин устроил ему кросс на дорожке в спортзале при агентстве, а сразу после напомнил об уроке вокала (?) и интервью для онлайн-издательства. Твою же мать.              В свою комнату он попадает около двенадцати, но вместо того, чтобы наконец-то уснуть, лежит, уставившись в потолок, и перебирает в голове события дня. В частности — его визит к другу и свое сталкерство за Пак Чимином. Картинки мелькают одна за другой, и его в очередной раз топит волной чувств к танцору, что вряд ли испытывает то же самое по отношению к нему самому. И дело в том, что ему нравится даже это ощущение невзаимности. Пак не знает, что Юнги думает о нем львиную долю своего времени, что смотрит на него, как не смотрел ни на кого до, что может различить его голос в самой громкой толпе, будто чуткий слух настроен только на одну частоту — частоту Пак Чимина, его голос, смех и даже дыхание. Не знает о том, что Мин хотел бы посвятить ему песню, написать мелодию, что идеально подходила бы всему его существу, от прекрасных грустных глаз до кончиков крохотных мизинцев на небольших, но сильных руках. И в тексте к ней выразить все то, что в пепел сжигает день за днем его внутренности вместе с душой, которая возрождается вновь, подобно фениксу, стоит светлой макушке лишь промелькнуть в коридоре на третьем этаже.              Юнги думает, какой был бы мотив, мелодия, ритм, настроение сингла. Какие бы инструменты звучали и звучали бы вообще — может, EDM? Он вновь представляет образ танцора, и в голове звучит его голос после сна. Он течет плавно, точно так же плавно, как линия шеи переходит в круглые узкие плечи, вновь появляясь на талии, спускаясь по бедрам вплоть до крепких икр. Чимин это медленное, неторопливое, изящное, душевное. Соул. Это был бы соул — решает Юнги. Чтобы звук постепенно заполнил его самого до краев, чтобы растекся по сердцу, покрыл полностью, как яблоко в карамели, и Юнги бы подарил его Чимину — пусть оставит себе или выбросит за ненадобностью. Он бы просто записал его голос и использовал как сэмпл для песни, для своих треков, для будильника и для саундтрека к своей жизни. Произнесенная им фраза, вероятнее всего, была бы о том, как Чимин купил последний банановый пудинг в буфете или что Тэхен вновь расписал свою брендовую куртку странными узорами — просто урывки его разговоров с одногруппниками или Хосоком. Но Юнги не волнуют такие мелочи, когда есть возможность не только зрением, но и слухом ощущать его присутствие, чувствовать рядом.              Когда он, наконец, засыпает, то надеется проспать часов двенадцать, но на деле же оказывается разбужен повторяющейся четвертый раз мелодией вызова. Он даже не хочет смотреть, кто звонит, потому что на девяносто девять процентов уверен, что на горящем дисплее увидит ненавистное «Цербер». Сокджин что-то снова от него хочет, но он, в свою очередь, хочет спать, поэтому игнорирует шестой вызов и ставит режим полета.              Второй раз он просыпается, дергаясь от звука хлопнувшей двери. Он молится, чтобы это был грабитель. Что бы он просто взял все, что захочет и ушел восвояси. Мольбы его не оказываются услышаны, потому что в комнату стремительно вламывается Джин, знающий пароль от квартиры, бесцеремонно распахивает шторы и одним рывком стягивает одеяло с пытавшегося остаться незамеченным Юнги.              — Какого…? — начинает было он, но оказывается сразу же перебитым.              — Ты участвуешь в спортивном фестивале университета. Команда по баскетболу. Это не обсуждается, — и так же стремительно выходит из комнаты, направляясь на кухню.              Юнги пытается переварить все вышесказанное, но мозг упорно отказывается воспринимать слова о, подождите, спортивном фестивале (?!) как что-то адекватное. Спортивный, блять, фестиваль? Серьезно? Что дальше? Клуб легкой музыки? Волейбол? Плавание? Астрономия?!              Он поочередно вытаскивает конечности за пределы кровати, стараясь делать это максимально раздраженно и угрожающе. Получается, конечно, ни черта не угрожающе, но зато вызывает жалость. Абсолютно помятым и невыспавшимся он появляется на кухне, где Ким уже пьет, предположительно, зеленый чай из кружки, а в рядом стоящий стеклянный стакан со льдом наливает американо. Но Юнги не собирается сдаваться и быть задобренным любимым напитком.              — Какой еще, черт подери, фестиваль, Джин? — он встает с другой стороны барной стойки напротив менеджера, глядя в круглые глаза за призмой таких же круглых очков в тонкой оправе.              — Самый обычный ежегодный фестиваль, какой есть почти в каждом учебном заведении, ты не знал? — он ехидничает, это видно по искрам, вылетающим из-под ободка кружки, когда Джин отпивает чай.              — Я, мать его, спрашиваю, как это относится ко мне? Я что, похож на того, кому нечем заняться? — он разводит руками, всем видом показывая, насколько он заебался.              — Так решило агентство. Это пойдет на пользу твоей репутации и учебе. Ты же играл в школе, нападающий защитник, верно? Вот и вспомнишь былые деньки.              Юнги эти былые деньки хочет забыть и никогда не вспоминать, будто их и не было. Все, кроме игры в баскетбол. Это единственное, что, кажется, было искренним и приносило радость, а не постоянная гонка за успеваемостью и рейтингом. Но все это в прошлом, а значит и его позиция в игре, и кличка «Шуга» среди сокомандников тоже.              — Я отказываюсь, — безразлично кидает он такому же безразличному Джину и, забрав свой кофе, собирается вернуться в кровать.              — У тебя нет выбора, повторюсь, — споласкивая кружку, говорит Ким.              — У меня всегда есть выбор.                     

***

             В воскресенье Юнги стоит у дверей хосоковой комнаты и сверлит ее взглядом уже несколько минут. Кто бы увидел — не поверил. Мин Юнги стремается постучаться в дверь. Но пожалейте его бедное влюбленное сердце, просто Мин знает, что ждет его, стоит ему преодолеть это деревянное препятствие. И если бы за ним его поджидали мерзкие чудовища и ужасные кровожадные твари, он бы смело шагнул внутрь. Но нет, там всего лишь живет второкурсник хореографического отделения со своими глазами-бусинками и проклятой улыбкой, сбивающей с ног. Если честно, он уже устал чувствовать себя полнейшим идиотом рядом с младшим и каждый раз обещает держать себя в руках, и каждый же раз не замечает, как застывает с открытым ртом. Проклятье, правда.              — О, ты уже здесь? Чего не зашел? — резко открывшаяся дверь являет напуганному Юнги Хосока, что вешает на плечо сумку с ноутбуком наперевес стильному белому шоперу.              — Да я… — смотря на то, как Чон закрывает дверь на ключ, со скоростью света думает Мин.              — Чимина нет дома, так что ты зря здесь торчал, — хмыкает красноволосый и закидывает ключ в карман.              — Я вообще-то не…              — Ой, кому ты лечишь, чел, ты становишься прыщавым среднеклассником, который боится произнести слово «порно», когда он просто стоит рядом, — Хосок ржет над своей же аллегорией (очень точной, надо сказать) и не замечает, как темнеет взгляд Юнги. — За этим очень весело наблюдать, ты знал? Каждый раз еле сдерживаюсь, правда.              — Крутой ты друг, Чон Хосок, просто охуенный. Нет чтобы посодействовать, он потешается надо мной. Я посмотрю, когда тебе нужно будет со сведением помочь, поржу вдоволь.              — Я думаю твоя недоуменная физиономия стоит того, чтобы попросить помочь Джуна, выслушать стопятьсот вариантов и в итоге выбрать первый.              Откуда Юнги знать о том, что позавчера, когда он уже покидает комнату танцоров, они с Паком говорят как раз о его не скромной персоне.              — Юнги хен всегда такой м… странный? — интересуется Чимин, пока подсушивает волосы полотенцем.              — Странный? — искренне удивляется Чон и разворачивается на стуле. — Ты считаешь его странным?              — Нуу… да? То есть, ну, он постоянно как будто не здесь, смотрит будто сквозь и разговаривает словно не с тобой вообще, ты не замечал? Я думал вы хорошие друзья.              Конечно, Хосок не замечал. Не замечал, потому что все, что описал Чимин, неприменимо к Мину даже в малой степени. Юнги в облаках не летает, он сосредоточен всегда, ежесекундно, он держит под контролем каждую мелочь. Пронзает, режет взглядом, смотрит так, что глаз не оторвать от чужих раскосых напротив. Разговаривает мало, лениво и тихо, но если вдруг уж так случается, что Мин Юнги обращается к тебе, то каждое слово отпечатывается на подкорке, запоминается поневоле, незамеченным не остается. И лишь в случае с Чимином все это не имеет никакого смысла, только вот Пак об этом даже не подозревает, и Хосок не будет рассказывать, что обычно Мина считают грубым, беспардонным и хладнокровным (что, опять же, крайне неверно), но уж точно не странным.              — А… Ну, просто вы мало знакомы, Чимин-а, — не говорить же ему о том, что его друг втюрился в него как семиклашка в молодую учительницу. — Не отталкивай его, я думаю, вы еще поладите, — подмигивает блондину и отворачивается обратно к монитору.              — Ты не думаешь, что Намджуну было проще просто скинуть демо, а не заставлять нас переться в воскресенье к нему? Я иногда поражаюсь его дотошности в этом плане: «Нам обязательно нужно собраться вместе», — ворчит Мин, натягивая панаму ниже на глаза, когда они проходят мимо университетского футбольного поля.              — Но согласись, это дает свои плоды, — поворачиваясь лицом к Юнги и теперь шагая задом наперед, говорит Хосок. — Когда мы втроем, мы генерируем втрое больше идей, а значит и результат в три раза… Твою ж! — чертыхается Хосок и резко нагибается.               В следующую секунду Юнги чувствует оглушающий удар в основание шеи и по инерции кренится вперед, спотыкаясь о свои же ноги и почти падая.        — Какого… — он морщится от боли и хватается за пострадавший участок. По телу начинает расползаться гнев на пару с тупой болью и топит его в себе: «Какой ебантяй долбится в шары, сука?!»              — Юнги хен, — к нему подходит Хосок и заглядывает под чудом не слетевшую панаму. — Ты как? Норм?              — Блять, Хоуп, какой норм, мне чуть бошку не снесло! Покажи мне этого утырка, я ему ноги выр… — закончить тираду не получается — недалеко раздается звонкий знакомый голос:              — Юнги хен! Хосок-и хен! — Юнги наблюдает, как по полю к ним на всех порах несется взмыленный и растрёпанный Чимин, у которого на лице нет ничего, кроме чистого, ничем не разбавленного беспокойства.              Он подлетает прямиком к Мину, и в то же мгновение там, где он только что ощущал жгучую боль, теперь чувствуется прикосновение горячей мягкой ладони.              — Боже, хен, прости, прости, прости меня, — он изгибает свои потрясающие брови в мольбе и бегает взглядом по лицу рэпера, пытаясь просканировать эмоции. — Очень больно? Где? Я не видел, куда прилетел мяч, — он перекладывает руку выше на затылок, зарываясь пальцами в волосы. — Здесь?              Юнги должен сказать, что нет, что место поражения ниже, что Чимин безногий и вообще пусть уберет от него свои руки. Он должен пропесочить его, сказать пару ласковых, как планировал ранее и как это случалось всегда. Но вместо этого Юнги кивает, в придачу получая новую вспышку боли.              — Ты не можешь говорить? Все настолько плохо?! — Пак поддается панике, уже думая, что удар повредил какую-нибудь жизненно важную область головы (смотрел бы ты меньше медицинских дорам, Чимин) и мечется между Хосоком и Юнги.              — Все в порядке, Чимин-а, он просто… просто у него шок, — не зная, как объяснить состояние друга, которому он не удивлен от слова совсем, выкручивается Чон. — Ему нужно присесть и, может, приложить что-то холодное, не беспокойся, — он подбадривающе улыбается блондину.              Да как Чимину не беспокоиться, когда он чуть не зашиб человека собственными руками (ногами, фактически)? Прямо у ворот соперника он принял передачу и, поставив на кон все, отправил крученый прямиком в них, но ставка не сыграла, а мяч, отскочив от штанги, отлетел в противоположную сторону. Сокрушаясь на судьбу злодейку и стерву фортуну, а так же на себя самого — куда же без этого — он сначала даже не заметил, что мяч не просто мирно упал куда-то, а заехал по чужому ничего не подозревающему загривку.              — Да, ты прав, Хоби хен, я прямо сейчас найду что-нибудь холодное. Там, там есть лавочки, — указывая на навес недалеко от поля, взволнованно тараторит горе-футболист.              — Пак, ты там долго еще?! — внезапно раздается с газона и Чимин вспоминает, что игра, вообще-то, все еще идет.              — Сондже! Замени меня, ладно? — он окликает темноволосого паренька на скамейке запасных и пинает ему орудие нападения, то бишь мяч. — Я все уладил, мы можем идти, — он пристально смотрит на Юнги, только уже более спокойно, и у того начинают бегать глаза. — Я знаю, каково это, когда прилетает мячом — можно и сотрясение получить. А я ведь не слабо так вдарил.              Вообще, если быть честным, в какой-то степени Чимин беспокоится и за свою шкуру. Этот Мин Юнги, каким бы подозрительным он не был, все еще является популярной знаменитостью, а проблемы с его компанией или, боже упаси, фанатами, ему ни к чему. Благо на календаре числится воскресенье, а на часах десять утра и никакой нормальный человек не заявится на футбольное поле, кроме Чимина и его команды. А еще кроме не совсем нормальных Юнги и Хосока, не понятно, что забывших здесь. Конечно, Пак не любит приносить людям боль и страдания, но еще больше он не любит расплачиваться за это из своего и так не особо полного кармана. Так что, он просто очень надеется, что у него получится замять это происшествие более выгодным для него способом. Расчетливо, скажете вы? Благоразумно, скажет Чимин.              Они отходят к огромным деревянным ступеням под широким полупрозрачным навесом на таких же деревянных подпорках, где студенты обычно проводят большие перерывы, обедая и наблюдая за игрой на поле. По правде говоря, Юнги уже было не так больно, и он сомневался, что ему действительно требуется помощь, но сообщать об этом он не собирался, потому что Пак Чимин шел рядом и иногда внимательно поглядывал на него. Кто он такой, чтобы отказаться от такой возможности.              Мина они усаживают осторожно, будто у него ранение или как минимум серьезный перелом, а не просто небольшой ушиб. Чимин садится напротив него на корточки, зачем-то начиная показывать ему пальцы и спрашивать сколько он видит. Точно, Пак же считает, что мяч попал в голову. Мило — считает Юнги. Мило до тех пор, пока он не опускает взгляд ниже и все внимание не переключается на ноги танцора.              Короткие футбольные шорты (какого черта они такие вообще) натягиваются на крепких бедрах, выделяя каждую рельефную мышцу под бронзовой кожей, и Юнги старается не думать о том, чтобы оказаться между ними (спойлер: у него не получается). Он проходится взглядом по мощным коленям, мечтая огладить их ладонями (а еще развести в стороны) и застревает там, где кожа скрывается под тканью высоких тонких гетр белого цвета с черными полосками по краю. Где, черт возьми, он их взял? В секс-шопе? Вряд ли там продается футбольная экипировка. Белая ткань не скрывает напряженных сильных икр, делая еще больший акцент на узких щиколотках, и теперь Мин не отказался бы быть задушенным этими ногами. От слишком ярких картинок начинает кружиться голова, и он прикрывает глаза, чтобы не видеть больше это блядство.              — Хен, принести воды? — мягко интересуется Чимин и касается его колена в дырявых джинсах, даже не подозревая, что делает только хуже.              Юнги одергивает ногу, прерывая контакт, и еле выдавливает из пересохшего горла согласие.              — Я сбегаю, Чимин-а, побудь пока тут, — Хосок лукаво улыбается, смотря на рэпера, и удаляется в сторону торговых автоматов слишком размеренной походкой. Сбегает он, ага, как же.              Чимин наконец-то встает с корточек, к радости и сожалению Юнги, и садится рядом. Слишком рядом, кажется Мину, потому что теперь его колена касается чужое, а расстояние между их плечами не более двадцати сантиметров. И как он мог забыть — Чимин до безумия тактильный. Он заметил это спустя неделю тайного наблюдения: точно так же, как есть и спать, Паку жизненно необходимо обнимать, касаться и виснуть на ком-то. Он стоит близко, облокачивается, опускает голову на плечи. Держится за руки, кладет ладони на шею и запускает пальцы в волосы. Совершенно не стесняется и раздражает этим Юнги. И сейчас, похоже, даже не замечает, как напрягается нога рэпера, для которого личное пространство необходимо как воздух, а непосредственный телесный контакт что-то вообще за гранью. Юнги чувствует себя загнанным в ловушку рядом с Чимином, обезоруженным и слабым — он не соблюдает правила, не подчиняется общепринятым моделям поведения, делает все, к чему Мин совершенно не привык. Если подумать, он ведь практически не взаимодействует с ним, а все равно заставляет переворачиваться его жизнь с ног на голову, совершать странные и тупые поступки. Он будто чувствует разом всю палитру чувств, от обжигающего возбуждения до щемящей нежности, от мучительной неловкости до обволакивающего спокойствия. Абсолютно все… за исключением уверенности, будь она проклята. Юнги злится и бесится, он сам себя не узнает, он теряет дар речи и всякую решимость. А Пак даже не подозревает, какое действие оказывает на чужую психику, и Мину даже предъявить ему нечего: «Эй ты, самое прекрасное существо! Да, ты! Ты в курсе, что спиздил мое сердце и даже не заметил? Возьми на себя ответственность!» — так что ли? Абсурд.              Поэтому он просто старается хотя бы не дрожать, чувствуя Чимина так близко. Проклятье, у него не выходит. Соберись, тряпка, давай, скажи что-нибудь — ему уже становится страшно за себя, неужели он так и останется в глазах танцора молчаливым мямлей и тюфяком? А если это повлияет на всю его жизнь? Кто знает этого Пак Чимина, вдруг он колдун или ведьмак и наслал на него порчу? Ну нахер, Хосок дал ему шанс проявить себя, так возьми же яйца в руки, Мин Юнги!              — Ты играешь в футбол? — ну, это лучше, чем ничего, поддерживает сам себя Мин. Начало положено.              Чимин немного удивляется вопросу — он вообще-то только что заехал ему футбольным мячом рядом с футбольным полем, во время игры в футбол, одетый в футбольную форму. Он понимает, что, скорее всего, конечно, его интересует, что именно студент хореографического отделения вообще забыл на этом зеленом газоне утром воскресенья, но у Пака слишком хорошее и самую малость игривое настроение, так что он не может удержать в себе саркастическую насмешку:              — Нет, хен, с чего ты взял? — ему забавно видеть недоумение на лице странного хена и он пытается не улыбаться.              А у Мина в голове не укладывается: эта бестия сейчас действительно ехидничает с ним или ему кажется? Похоже, кто-то в себя поверил. Или он просто не замечал этой паковой черты? Ну отлично, в этом Юнги равных нет.              — Действительно, с чего я взял, — он хмыкает в своей любимой манере, но все еще не смотрит на блондина. — Вряд ли это можно назвать футболом. Вы играли в вышибалы, угадал?              Теперь очередь Чимина недоуменно вытягивать лицо.              — Йа, хен! — он слегка бьет его по плечу, от чего Мин дергается. — Прости, — стушевано извиняется он, закусывая губу. — Я вообще-то в университетской сборной для предстоящего фестиваля состою.              Ага, Юнги мысленно хвалит себя: наконец-то он узнал что-то о Чимине от самого Чимина, а не в результате своих сталкерских наблюдений. Он все еще не понимает, нахрена в университете заниматься подобными бесполезными занятиями, когда башка и так лопается от переизбытка обязанностей и дел, и даже вот почти высказывает свое мнение на этот счет, но в последний момент происходит короткое замыкание в его пепельной голове и он произносит:              — Я тоже.              Блять.              — Что ты тоже? — не догоняет Чимин, наблюдая за ступором старшего, будто он сам удивлен своим словам. Знал бы он, на сколько прав.              — Я… тоже в сборной, — Юнги выдавливает каждое слово, кляня себя и свой тупой речевой аппарат за идиотизм.              — Ты тоже в сборной по футболу?! — Чимин уже ни черта не понимает, о чем говорит этот хен? В какой он еще сборной? Пак объективно оценивает физическую форму старшего, что, ну, признаться честно, совершенно не вяжется со спортом. Эм… может быть, стрельба из лука?              — Нет, в баскетбольной, — он сдается и пораженно выдыхает. Джин будет в восторге. Чимин смотрит на него выжидающе, будто ждет, что тот посмеется и скажет, что это шутка. Подождите-ка? Он действительно этого ждет! — Да, я играю в баскетбол, какие-то проблемы?              Чимин не обращает внимания на явно с вызовом брошенную фразу, он все еще не верит.              — Серьезно? — прям по чужому самолюбию.              — Ну, и чему ты так удивляешься, покушитель? — он мало того, что не интересовался его музыкой, так еще и сомневается в его спортивных навыках! Ну и угораздило же тебя, Юнги.              — Ну… просто у нас одинаковый рост… — не одинаковый, думает Юнги — он на один сантиметр выше. И он считает этот сантиметр достаточной причиной для самоутверждения, — а в баскетбол обычно не берут ммм… невысоких.              Невысоких. Окей, мало того, что он сомневается в его спортивных навыках, он считает его низким. Коротышкой. Тогда, когда сам ниже на целый сантиметр.              — Ничего ты не понимаешь, мелочь, — Чимин возмущенно открывает рот на такое обращение, а Юнги демонстративно смотрит в другую сторону. Он выпускает колючки, но не из-за раздражения, как это бывает обычно, а в попытке скрыть неуверенность. — Не важно, какой у тебя рост — важно как ты обращаешься с мячом, — он немного поворачивает лицо к блондину и смотрит на того из-под острых бровей. — Техника, а уже потом физиология.              Молчание затягивается. Юнги почти сразу не выдерживает прямого взгляда — у него проблемы не только с телесным контактом, но и со зрительным — и чувствует себя мега уставшим из-за такого количества эмоционального напряжения. Чимин просто задумывается — в его голове раз за разом прокручивается последняя сказанная фраза, которая требует к себе больше внимания, чем хотелось бы. Вырванная из контекста, она вообще вызывает странные чувства. Вот тебе и тихоня хен. Ситуацию спасает появившийся с четырьмя банками какой-то газировки Хосок.              — Ну, как ты, Юнги хен, — он протягивает два напитка которые, кто бы сомневался, оказываются Спрайтом, Мину, один Чимину и один оставляет себе.              — В норме, — он кивает пару раз, открывая жестянку под прицелом двух пар глаз, но не смотря ни в одни и них.              — Юнги хен будет играть за наш универ на фестивале, ты знал, Хоби хен? В баскетбол, — как бы невзначай спрашивает Чимин. Маленький засранец, думает Мин.              У Чона слегка округляются глаза, но он старается быстренько это скрыть и сделать неудивленный вид, отпивая из своей банки и видя, как предупреждающе мрачнеют лисьи глаза.        — Ааа… нууу, да, конечно, конечно знал, как же не знать, Чимин-а, — излишне возбужденно, но вполне себе в духе Хосока.              Чимин поначалу смотрит с подозрением, пытаясь уличить хена в наебалове, но быстро ему становится все равно. Он все равно сможет проверить этот факт, когда пойдет смотреть на матч, а точнее, на игру великолепного Седжуна — капитана баскетбольной сборной, конечно же.              — Я пошел, — кидает Юнги, вставая с места.              — Куда? Мы же собирались к Наму? — не понимает Хосок, смотря ему в след.              — Я устал. Сегодня без меня, — он не оборачивается, говоря это, а только поднимает руку в прощальном жесте, второй прикладывает нетронутую банку к ушибленному месту. Чимин же, в свою очередь, думает, почему к загривку, а не затылку.              — Прошло всего пять минут, пока меня не было. Юнги хен не обидел тебя? — неловко спрашивает у все еще сидящего Пака Хосок, — не бери в голову, он просто довольно прямолинейный — говорит то, что думает.              — Нет, конечно нет, — отмахивается блондин. — Разве хен может кого-то обидеть, — фыркает. У него самого постоянно такой вид, будто он на весь мир обижен.              — О, поверь мне… — загадочно тянет Чон, поднимая брови. Мин Юнги может обидеть. Может опустить тебя у всех на глазах, втоптать в грязь, смешать с дерьмом одним своим словом, жестом, взглядом. Может заставить чувствовать себя ничтожеством и бездарностью, просто надменной улыбкой. Но младший об этом не знает, а Хосок надеется, что не узнает никогда. — Ну, тогда я тоже пойду, увидимся в общаге, Чимин-а.              — А, подожди, — он начинает рыться по карманам, но вспоминает, что он, вообще-то в футбольных шортах. — Блин, телефон в рюкзаке. Я хотел у тебя спросить номер Юнги хена или там соц-сеть какую, чтобы с ним связаться. Он же сам сказал позвать к нам Тэ, хотел спросить, когда ему удобно.              Хосок может просто ответить, что ему не сложно это самому у него узнать или вообще сказать, что пусть Тэхен приходит хоть каждый день — теперь, с огромной вероятностью, Юнги станет завсегдатаем их комнаты, но Мин убьет его, если узнает, что он лишил его возможности завладеть номером Пака и подобраться еще ближе. Так что он обещает скинуть в какао токе ему номер друга и на этом они расходятся.              «И все-же, почему не к затылку?» — думает Чимин.