to be confident

      — ПАК ЧИМИН! — раздается на весь кампус, когда блондин ступает на огороженную праздничными лентами и шарами территорию. Он оглядывается в гуще людей, снующих между палатками с едой и развлечениями, пытается определить источник звука, но гомон и музыка почти полностью притупляют его координацию.              — Чимин-ще! — он абсолютно точно знает, кому принадлежит этот голос и фраза, но все еще не видит темноволосую макушку и, предположительно, еще одну голубую рядом с ней. Чимин понимает почему, когда взглядом утыкается в две пары глаз рядом с тиром. Два парня, на головах у которых надеты странные шапки в виде кролика со свисающими вниз ушами-лапами, смотрят на него. Один, размахивая карамельным яблоком, второй ружьем. Ненастоящим, к счастью.              — Тэхен-а! — Чимин разбегается и влетает в актера, загребая того в свои чудовищные объятья. Ким смеется и пытается выбраться из захвата, крутясь в сильных руках Пака, что ниже него на полголовы, но крепче раза в два.              — Чонгук-а! — зовет он младшего, что продолжает отстреливать белок и зайцев в тире, потому что Чимин хоть и сильный, но не сильнее Чона.              Первокурсник откладывает ружье и со всем энтузиазмом в молодом теле так же сгребает танцора в руках и поднимает над асфальтом их обоих. У Кима выкатываются глаза, когда он оказывается еще выше, а Пак смеется еще громче, привлекая все больше и больше внимания к их бесовству. Тэхен хватается руками за плечи друга, забыв про свое сладкое лакомство, и то задевает торчащие во все стороны светлые волосы Пака, путаясь в них карамелью и склеивая пряди.              — Черт, Тэхен, яблоко! — Чимин чувствует, что его волосы кто-то или что-то тянет, и пытается избавиться от дискомфорта, но сладость только еще больше застревает в его шевелюре. — Все, Чонгук, отпускай!              Он наконец чувствует твердую поверхность под ногами и ставит на нее Кима, который все еще держит за палочку ароматную красную конфету, что облеплена волосами друга.              — О, хен, ты как Белоснежка! — гогочет Чон своим заливистым детским смехом, заставляя Пака закатывать глаза от нелепости ситуации. — Хотя нет, это Тэхен хен Белоснежка, а ты гном, — он закатывается еще громче, и получает ребром ладони по загривку.              — Йа! Ты, мелкий паршивец! — как всегда, не в серьез ругается на него Пак. — Как ты разговариваешь с хеном! Где твое уважение?!              Он строит такое лицо, что даже Ким не удерживается и разражается низким смехом, растягивая губы в широкой квадратной улыбке.              — Айщ, Ким Тэхе-о-он, серьезно, мы не виделись почти две недели и вот так ты рад меня видеть?! — он указывает на чужеродный сладкий объект в своих волосах.              — Нуу, Чимин-а, это же случайно, — парень рассматривает пряди, слипшиеся с карамелью, пытаясь хоть что-то сделать. — Зато теперь ты самый сладкий на всем фестивале!              — Издеваешься!              — Хен, тут только стричь, — с видом знатока заключает Чонгук, держась за подбородок.              — Что?! — Пак крутит головой, как будто это что-то ему даст, желая увидеть масштаб проблем, — Какой стричь?!              Голубоволосый шикает на младшего, сотрясающегося от безмолвного смеха.              — Перестань дергаться! Только хуже делаешь! Ничего не надо обрезать, это же не смола, а просто сахар, дурья бошка, — он передает палочку в руки блондина. — На, держи и иди в уборную, просто отмой волосы от карамели.              Чимин бросает колкий взгляд на Гука, что невинно стоит рядом и хлопает оленьими глазками. Он сжимает в ладони свисающую лапу кролико-шапки, и одно ухо очаровательно приподнимается на его голове.               — Демон, — говорит сам себе Пак, когда отправляется на поиски временно установленного помещения туалета.              Он чувствует себя максимально по-идиотски с этим яблоком в волосах, потому что кажется, все посетители фестиваля смотрят только на него. Ну конечно, кому не покажется смешным взрослый парень со спутанной шевелюрой и конфетой в ней. Ну, да ладно, пусть веселится честной народ, Чимину не жалко.              Жалко. Жалко — думает Пак, когда поворачивает за прилавок с корн-догами и в десяти метрах от себя видит каштановые волосы капитана танцевальной команды. Тот замечает его краем глаза и уже хочет помахать и окликнуть своего танцора, как Чимин поворачивается боком, где у него не прилеплено карамельное яблоко и, слыша «Чимин-а!» явно в свой адрес, скрывается в потоке людей между палатками с предсказаниями и лотереей. Он перебирает негнущимися ногами, петляя между магазинчиками и кустами, стараясь уйти как можно дальше от предполагаемого местонахождения своего краша, когда выходит из очередного узкого прохода и практически сталкивается лбами с кем-то. Этот кто-то поднимает козырек своей кепки, и Пак узнает в нем Юнги.              — О, хе… — Мин, оборачиваясь назад, не дает ничего сказать Чимину, и просто закрывает ему рот ладонью, толкая назад в проход.              Чимин не совсем понимает, что происходит, но сопротивляться не спешит. Кто знает, о чем этот хен думает на этот раз. Они стоят друг напротив друга между будок в относительной тишине, пока мимо них проходят толпы. Пак смотрит на старшего, который смотрит на выход из «переулка», если можно так назвать закуток, в котором они оказались. Полминуты проходит, они все так же молчат, ничего не меняется.              — Мм, — Чимин мычит в холодную ладонь и отодвигает от нее свое лицо. Почему он не сделал этого раньше — загадка. — Хен, что… Мы (ты) делаем (делаешь)?              Мин отвлекается от наблюдения за улицей и поворачивается в его сторону. Он резко опускает руку и отодвигается от блондина подальше.              — Чимин? Как ты тут оказался?              Э? Как он оказался на фестивале своего института? Или как он оказался между киосками с вафлями и молочными коктейлями?              — Я пришел на фестиваль… — отвечает самое очевидное Чимин и получает понимающий кивок в ответ, будто они разговаривают о погоде, сидя за столом в кафетерии, а не ведут не имеющий смысла диалог, шкерясь непонятно где. — Что ж…. Ну, а ты? — блондин тупо улыбается, потому что вся ситуация тупая.              — Эээ… Что-то в роде того… — Юнги бегает взглядом по не очень чистым стенкам ларьков, изредка забегая им на Чимина. — А это что?              Рэпер указывает пальцем на его голову и Чимин вспоминает, по какой причине он вообще оказался в этой ситуации. Он касается рукой деревянной палочки, которую держать уже не было смысла — карамель засохла и словно намертво закрепила яблоко в его волосах. Неопределенно качает головой, даже не зная, что сказать по этому поводу, поэтому просто:              — Яблоко. В карамели, — Юнги снова понимающе кивает и у Чимина дежавю. Такое чувство, будто если он скажет, что только что видел динозавра, старший поверит ему. Надо с этим заканчивать. — Хен, может, выйдем уже отсюда?              — Я как-то… — он снова выглядывает на улицу. — Я, наверно, еще тут побуду, возвращаясь в полутень, говорит он.              — Что-то ведь точно происходит, да? Хен, расскажи, — Чимин заглядывает ему под кепку и Юнги смотрит на него, такого смешного с этим глупым яблоком, что сомнительная улыбка трогает его губы.              Зная, насколько кичливым он может показаться перед Паком, он все же говорит это:        — Я… Я просто пытался сбежать от фанбаз.               — А.              Мин, конечно, не ожидал бурной реакции, но… «А»? Чимин кивает:              — Я понял, хен.              Ну да, Чимин понял. Что тут не понять: Юнги — известный артист, а их кампус просто кишит всевозможными знаменитостями, поэтому не удивительно, что представители и его фанклуба оказались здесь. Только вот вряд ли Чимин понял (едва ли он мог об этом узнать), что селебрити предпочитают по возможности не светиться на подобных мероприятиях себе во благо и поэтому новость о том, что горячая хип-хоп сенсация Агуст Ди появится на заурядном спортивном фестивале, облетела все соцсети. Но, принимая во внимание общую неосведомленность Чимина о делах шоубиза, нет ничего удивительного в том, что он не осознает весь масштаб проблемы.              — Во всяком случае, мне нужно было найти какой-нибудь источник воды, чтобы… — он неопределенно вертит рукой возле уже родного яблока, — ну, ты понимаешь. А ты куда шел?              У Юнги через пару часов игра, и он шел к спортивному залу, решив сократить путь через фестивальные площадки, как дурак, понадеявшись на свою бейсболку, будто это какая-то шапка-невидимка, а не кусок черной ткани с козырьком. Прикрытие не сработало, и он был рассекречен практически сразу парой девчушек с плакатами и слоганами, на которых яркими буквами собственноручно было выведено «AGUSTD». Ну, а там уже цепная реакция, и вот он позорно загнан в крохотный закоулок. Только вот жаловаться ему грех — вместе с ним в этом не самом живописном месте стоит Пак Чимин с конфетой в волосах, которого он видел критически мало последние недели. Настолько мало, что и так отвратительное настроение катилось прямиком к черту в преисподнюю. Не извергать смертоносные лучи он был способен только тогда, когда приходил к Хосоку или пересекался с блондином между пар, а в остальные дни перебивался почти реальным образом танцора, хранившимся в памяти как на жестком диске, и нечеткой фотографией в какао, когда концентрация Пак Чимина в его рутине приближалась к нулю.              — Просто осматривался, — врет. — Хотел убить время до игры, — безбожно врет. Не хотел он убивать время, он хотел поскорее добраться до спортзала и в тишине размяться, подготовиться к соревнованию.              — У меня игра сегодня примерно в одно с вами время, так что я не смогу прийти на вашу, — Чимин немного грустнеет, вспоминая, что не сможет посетить баскетбольный матч. — Но я надеюсь, вы победите и пройдете в полуфинал, буду мысленно держать за вас кулачки, — он показательно поднимает свои сжатые в кулак руки.              — Я тоже буду болеть за теб… — запинается Юнги, — за твою команду, — блондин благодарно улыбается, и старший невольно зеркалит его улыбку. Он замечает, что становится более спокойным в присутствии Пака: то ли прошло достаточно много времени — уже как третий месяц пошлел — чтобы вести себя как при первой встрече, то ли он настолько вымотан борьбой против своей же компании, что его эмоциональный диапазон сузился до размеров горошины.              — Ну, все-таки, давай не будем стоять здесь?              — Я все еще не особо уверен, что… — Юнги мнется, не желая снова носиться среди палаток с едой, норовя врезаться в кого-нибудь.              — Да ладно тебе, они уже наверняка решили, что ты смотался, не думаю, что в такой толпе есть шанс пересечься с твоими фанами снова.              Юнги хочет сказать, что половина этой толпы и есть его фаны, но молчит.              — Ладно, я придумал. Стой здесь, никуда не… А, ну да, — танцор выскальзывает из импровизированного «переулка», теряясь в океане людей. Спустя минуту Мин подозрительно чувствует себя собакой, ждущей хозяина у магазина. Через две опасения все больше наполняют его голову, но на третьей минуте их развеивает вернувшийся Чимин с неизменной креативной прической и чем-то белым в руках.              — Подержи, — он отдает «что-то» ему в руки. Юнги рассматривает комок белого игрушечного меха, узнавая очертания кролика или, может быть зайца. Кто вообще о таком задумывается? Он краем глаза замечает, что блондин стягивает с себя свою байковую рубашку оверсайз (овер оверсайз) в крупную черно-желтую клетку, оставаясь в простой черной футболке. Однако, как одежда меняет фигуру людей — единственное, о чем думает рэпер — из милого мальчонки Пак за считанные секунды превращается в привлекательного стройного парня, и даже этот пресловутый фрукт в волосах не портит его вида. Удивительный человек. — Надевай.              Старший пялится на еще одну протянутую вещь.              — Что именно?              — И то, — он указывает на кролико-зайца, — и это, — тычет рубашкой в Мина, а затем наигранно хнычет. — Нуу же, хе-о-он, я хочу поскорее избавиться от этой херни у меня на голове!              

***

             Юнги размышляет, за какие прегрешения на его голову свалился Пак Чимин со своими нестандартными способами решения проблем, когда идет под локоть с ним же, виляя между людей в оживленном потоке. На нем чужая рубашка поверх собственной полосатой водолазки, а на голове надета на все ту же черную кепку нелепая шапка.              «Это маскировка» — сказал ему Пак, когда натягивал ее на него. Он совершенно точно собирался отказаться от этой идеи, ровно до того момента, пока танцор не сжал одну из лапок на шапке и не произнес: «Ты такой милый, хен». Дьявол, самый настоящий.              Но, надо признать, что, хоть маскировка эта и была довольно экстравагантной, она совершенно не выделялась в разношерстной гуще людей в примерно похожих украшениях и головных уборах. И если на них и пялились, то точно не на него, а на Пака и его яблоко.              Они ищут туалет. Ну как они. Он, Чимин. Юнги не ищет ничего, он находится в себе и все еще переваривает факт того, что после стольких недель разлуки (разлука эта, скорее всего, только для него была в тягость) он находится так близко с человеком, непозволительно глубоко засевшим в его мыслях — ничем не выковырять, никак не прогнать. Он контролирует дыхание, чтобы Пак не дай бог не почувствовал, как бешено колотится его сердце. Он старается не прижиматься к нему сильнее, чем того требуют обстоятельства. Он подстраивает свои огромные шаги под изящную натренированную походку танцора. Юнги забывает вообще обо всех своих планах и заботах, просто позволяя Чимину вести себя, куда тот пожелает.              — Ну наконец-то! — Пак замечает указатель WC на одном из временных павильонов и тащит его за локоть.              Юнги отмирает, когда за ними захлопывается дверь в одну из двух мужских уборных и щелкает замок. В помещении относительно просторно и намного комфортнее, чем рэпер себе представлял — санузел отделен от раковины еще одной дверцей, за что он ставит пять звезд этому общественному туалету. Толчковый эксперт Мин Юнги.              — Хен, будь другом, помоги, — Чимин нагибается над раковиной с включённой водой и смотрит на него снизу вверх из-под челки.              — Как я должен…              — Я буду держать эту гадость, а ты, — он хватается за палочку, — попробуй распутать это.              Он наклоняется ниже и подставляет волосы под струю. Пряди мокнут и темнеют от воды, капли попадают ему на лицо, заставляя зажмуриться. Мин мнется, по-видимому, ожидая особого приглашения, и не может поднять и руки. Нерешительность снова протягивает к нему свои лапы, показывая, насколько он слаб перед этим парнем.              — Чего стоишь, Юнги хен? У меня уже спина затекла, давай быстрее, — Чимин сам нащупывает его руку своей мокрой и тянет к голове. Он делает элементарное действие со своей стороны, но рушит невидимую стену для Юнги. Мин все-таки касается влажных волос в карамели, одной рукой направляя поток, а второй максимально аккуратно, чтобы не причинить боль, распутывает склоки, промывая под проточной водой.              Чимин не замечает, когда в какой-то момент конфета в его руке больше не является одним целым с его шевелюрой. Закрыв глаза, он слушает размеренное журчание воды из крана и млеет под чужими неожиданно бережными касаниями. Он опускает яблоко в раковину и смотрит на Мина, что со сосредоточенным лицом ополаскивает каждую липкую прядь. Он настолько серьезно подходит к делу, что даже капает капельку жидкого мыла из дозатора, и его действия не вяжутся с построенным образом флегматичного хена в голове у Пака, заставляя задуматься. Он засматривается на чуть сведенные к переносице брови и приоткрытый рот, в котором мелькает кончик языка, но Юнги выключает воду, прекращая касаться волос.              — Не поднимай голову, — Чимин стоит в своей неудобной позе, наблюдая, как Мин расстегивает сумку и вытаскивает из нее небольшое белое полотенце, накидывая на него. — Возьми, оно чистое.              — Спасибо, — Пак тепло улыбается, промакивая волосы полотенцем. — Ты мне очень помог.              Юнги чувствует, как разрастается тепло в груди от чужих слов. Чимин выглядит теплым и солнечным. Ласковым. Таким, что кажется, лишь пожелай, чуть коснись, обними — и он твой. Он ластится, он тянется, будто жить без тебя не может, он улыбается, словно ты один во вселенной, словно только ты ему нужен. Заставляет чувствовать себя особенным и единственным, верить в это охотно. И Юнги верит. Продолжает верить, хотя в глубине души давно знает истину: он не особенный и не единственный, и совсем не тот, кто Чимину нужен. Люди касаются его, только пока он этого позволяет, он улыбается не для кого-то, а для себя, он по своей сути теплый, он рожден таким, создан. Это он для людей, а не они для него. Это он единственный, он особенный. И сколько ни бейся, не желай, и не касайся, Юнги знает — Чимин не его и таковым не будет. Вот Пак смотрит на него, в глаза заглядывает, в самую душу руку протягивает, почти касается, а через секунду будто уже и нет его, и Юнги говорит в пустоту, ждет ответа, взгляда, но словно в запертую дверь стучится и перестать не может.              

***

             Они выходят из кабинки, когда танцор подсушивает волосы под сушилкой для рук. Вновь вернувшийся гомон людей и музыка обрушиваются волной. Свежий воздух, в котором витает аромат приближающегося лета, смешивается со сладкими запахами сиропов и сахарной ваты, наполняя легкие. Солнце в зените, слепит глаза и ощущается теплом на лице. Юнги и Чимин стоят возле зеленой изгороди, подальше от лавочек и людей. Теперь именно Мин выглядит странно на фоне приведенного в порядок танцора с растрепанной пушистой копной мягких светлых волос, играющих яркими бликами под солнечными лучами. На нем все еще его рубашка — это напоминает ему о том дне, когда он одолжил Чимину свою ветровку — и все та же шапка поверх кепки, чтобы лицо оставалось закрытым.              — Еще полтора часа до начала матча, — Пак убирает телефон в карман джинсов. — Что будешь делать?              Юнги пожимает плечами — он не хочет оставаться здесь, пока есть хоть малейшая угроза быть пойманным объективами камер, но и лишать себя общества Чимина выше его сил.              — Я планировал тусоваться с Тэ и Гуком на фестивале, но обстоятельства, — Чимин хмыкает, воспроизводя в голове все сегодняшние события, пока наблюдает за развернувшимся весельем на площади кампуса. Он наконец-то хоть немного ощущает себя частью чего-то. Чувствует себя вытянутым из забвения, проснувшимся ото сна — и в правду, словно Белоснежка. — Ну, я не буду их искать, им и вдвоем неплохо, — он вспоминает счастливые лица двух балбесов, о чувствах которых знают все, кроме них самих. — Так что, — он поворачивается к хену, который тихо стоит рядом, но вместо того, чтобы продолжить говорить, начинает смеяться.              — Что? — Юнги смотрит на сгибающегося рядом Пака. — Что-о-о? — и сам начинает непонятно от чего незаметно улыбаться. Чимин прикрывает рот ладонью с оттопыренным мизинцем и заливисто хохочет. На них, конечно же, обращают внимание, и только поэтому он наклоняется к нему и заглядывает в лицо, на котором из-за щек не видно глаз. — Чимин-а, да что случилось? — ласковое обращение вылетает спонтанно, но совершенно естественно.              — Хен, тебе действительно идет эта маскировка, — он вытирает слезинки, все еще икая от смеха.              Ну да, его хен сейчас совершенно не выглядит двадцатипятилетним мужчиной, а скорее старшеклассником из соседнего дома или школьной параллели. Чимин уверен, что старший обязательно взял бы награду за самое невинное лицо среди знаменитостей, если бы такая, конечно, была (может и есть, он не знает). А эта шапка? Ну что за шапка! Мин моргает глазами-бусинками из-под козырька, уши и лапки кролика свисают на мягкую яркую рубашку, головной убор сползает немного в бок. И кто такой Чимин, чтобы не поддаться искушению и не нажать на эти лапки? Уши кролика вздымаются вверх, и Мин на это тянет губы в прямую линию и хмурит брови, отводя взгляд. Выглядит прелестно.               — Так что, хен, предлагаю вместе прошвырнуться, пока есть время!              Чимин внезапно оживает, становится еще громче. Натягивает пониже кролика на голову Мину, случайно закрывая глаза, и хватает его под локоть, утаскивая в сторону торговых автоматов. Он уже давно положил глаз на силомер с боксерской грушей и сейчас, полный решимости, тащит к нему рэпера.              — Смотри и учись! — он закидывает монеты в приемник и, когда груша опускается, размахивается и с грохотом впечатывает ее обратно. Играет мелодия, на табло меняются цифры, Мин стоит с огромными глазами, пока Пак внимательно следит за очками. — Мало!              Танцор оглядывается по сторонам, закидывает еще мелочи в автомат. Юнги ожидает чего угодно, но точно не того, что Чимин, вместо того, чтобы замахнуться еще раз, отойдет на пару шагов и с разворота вколотит грушу пяткой левой ноги. — Ну вот, другое дело! А теперь пойдем-ка отсюда побыстрее, хен, — он лыбится ему во все тридцать два и снова шустро тащит куда-то.              — Я не уверен, что этот автомат предназначен для ударов ногой, — подмечает Юнги, пока плетется за танцором.              — Ты как никогда прав, но неужели ты испугался, Юн-и хен? — Чимин явно его дразнит, строя жалобную физиономию и называя этим приторно-сладким имечком.              Юнги вспоминает свои выходки, когда был немного помоложе (боже, будто ему не двадцать пять, а пятьдесят два) — детская шалость Пака с ними и рядом не стояла.              — И что же, танцоров учат таким приемам?              — Танцоров — нет, но те, у кого черный пояс по тхэквондо, должны это уметь, — Чимин не поворачивает голову, но косит глаза, с надменной улыбочкой поглядывая на хена. Юнги в сотый раз думает, что Чимин потрясающий.              Они останавливаются еще у парочки автоматов и даже попадают на сеанс к гадалке, которая сквозь свою полупрозрачную вуаль мистическим голосом, смотря на карты таро, вещает что-то про обманчивый лик и грядущие перемены. Ну, в общем, стандартный шарлатанский набор. Они даже не упускают возможности попытать удачи в викторине с призовым диапазоном от брелока с эмблемой института и до путевки на Чеджудо.              — Столица Македонии?! — с отрепетированным энтузиазмом произносит ведущий.              Чимин оказывается ошарашен внезапным вопросом, совершенно не предполагая, кто его придумал и возможно ли на него ответить, не залезая в Интернет.              — Скопье.              Он поднимает брови в удивлении, поворачивая голову в сторону Юнги, но все еще смотря на ведущего, что, проверив ответ в своем планшете, восклицает «Верно!».              — Какого черта ты знаешь валюту Казахстана? — восклицает Пак, размахивая двумя выигранными билетами в океанариум. Им все-таки пришлось сдаться, когда на вопросе «Какова валентность натрия» они не смогли дать верный ответ. Ну как они. Юнги не смог — Чимин даже не пытался.              — Просто знаю.              — Ты был похож на живую Википедию, хен! Оказывается, ты такой умный! — Чимин все еще искренне потрясен.              — Не умный, а разносторонне эрудированный, — поправляет Юнги, старательно игнорируя это колкое «оказывается». Оказывается, танцор не был высокого мнения о его умственных способностях. — Вот Намджун действительно гений.              — Да ладно тебе, хен, даже это твое «разносторонне эрудированный» звучит по-ботански, — забавляется Пак, толкая старшего плечом.              — Убери, пока не потерял, — Мин кивает на бумажки в чужих руках.              — Забери себе, хен, я вряд ли смогу сходить туда, — блондин протягивает ему выигрыш, неловко улыбаясь.              Юнги смотрит на купоны как-то жалобно и немного печально. Он хотел пригласить туда Чимина. Правда, хотел — это громко сказано. На самом деле он ползал на коленках, собирал ладонями рассыпанную им, словно крупу, уверенность по крупицам. Он почти собрал ее всю, он был, он чувствовал себя почти как всегда, почти как надо, почти достаточно для того, чтобы не мычать, а говорить хотя бы на корейском, а не тюфяцко-рохлянском и не выглядеть полным неудачником. И для чего? Для того, чтобы услышать отказ еще до озвучивания предложения? Невероятно! Судьба любила его, и не было ни единого человека на свете хотя бы на половину так же любимого ей, как Мин Юнги — он знал это. Он знал, что мог получить любую вещь, любое благо, стоит только захотеть. Но сколько бы он не хотел, сколько бы не упрашивал судьбу, не злился, не топал ногами, словно ребенок — прекрасный танцор с ангельской улыбкой все равно смотрел мимо него, даже тогда, когда их взгляды пересекались, даже когда вокруг никого не было. И это разбивало его еще больше, он становился эгоистом, он становился жадным. Он становился слабым.              — Отдай Тэхену, я тоже не смогу пойти, — блондин отмахивается. Отмахнуться бы так от тебя, Пак Чимин.              — Не получится.              — Ч-что? — Юнги не может поверить — он сказал это вслух?              — Я говорю, у Тэхена тоже не получится — он не любит закрытые пространства, так что….              «Чуть сердце не остановилось» — думает Мин, а тот самый орган колотится, будто он только что сошел со сцены после трех выступлений подряд.              Он чувствует себя словно в раю и аду одновременно, идя вот так рядом с танцором, которому, кажется, очень даже неплохо. Его бросает то в жар, то в холод, а еще иногда кажется, что Пак все прекрасно знает и просто издевается над ним. Иначе как объяснить то, что он так мило улыбается ему, то, как поправляет шапку на его голове, и то, как протягивает рожок с высоченным завитком ванильного мороженого, хотя он даже не просил.              — Почему сам не ешь? — он спрашивает, потому что не наблюдает такого же рожка в чужих руках.              — Скоро представление, мне нужно соблюдать диету, — пожимает Чимин плечами.              Юнги тихо хмурится, оглядывая изученное вдоль и поперек красивое лицо. Он и сам не понаслышке знает, что такое диета и для чего она нужна, но как же досадно ему видеть слегка осунувшиеся мягкие щеки и заострившиеся черты. Теперь он выглядит еще более утонченным, еще более невесомым, еще более нереальным. Единственное, что осталось неизменным, таким же, как когда он увидел его впервые — губы. Все такие же нежные, розовые и, наверняка, потрясающе мягкие.              — Хен, у тебя мороженое тает, — блондин обращает внимание на лакомство, что исчезает под жаркими лучами, грозясь вот-вот замарать пальцы музыканта. Он обхватывает рожок своей рукой поверх чужой и, слегка наклоняясь, слизывает стекающие капли, невесомо, едва-едва, задевая бледную кожу Юнги самым кончиком языка.              Юнги видит словно в замедленной съемке. Розовый язык появляется между полных губ, касается вафли и его пальцев, проскальзывает вверх и, цепляя немного мороженого, исчезает во рту. Чимин облизывает губы, смакует и вытирает их костяшкой большого пальца, сминая. Улыбается белоснежно. А Юнги кричит, Юнги беснуется, он рвет и мечет, но, конечно же, внутри. Снаружи он просто стоит, не зная, куда деть руки и это проклятое мороженое — выбросить, чтобы больше не видеть эти всплывающие в голове картины или измазаться в нем самому, чтобы Пак снова достал свой блядский язык и вылизал его. Господи, ну почему не я, Пак Чимин, почему не я — он в отчаянии, просто раздавлен.              Чимину нравится мороженое и не очень нечитаемый взгляд старшего, которым он прожигает свой рожок. Он надеется, что Мин не какой-нибудь брезгливец или вообще мизантроп, потому что он просто забылся и так привык к его компании, что вновь поддался своей привычке и перешел чужие личные границы. Надо сказать, что эта привычка, от которой, между прочим, он избавляться вовсе не собирается, проявляется каждый раз, когда он чувствует спокойствие и уверенность в общении с кем-то. И редко бывает, когда он этого не чувствует — Чимин нравится людям и этого у него не отнять — даже Мин не смущает его своей неразговорчивостью. Скорее всего, понимает Пак — Юнги хен слишком скован и скромен в проявлении своих эмоций по сравнению с ним. Возможно, это его фишка, стиль и все такое, но Чимину кажется, что старший был бы намного ярче, если бы не был так зажат.              

***

             Они выходят на центральную площадку фестиваля, когда остается примерно десять минут до того, как им обоим нужно будет появиться в раздевалках своих команд, чтобы подготовиться к последней тренировке перед игрой. Людей здесь немного меньше, чем в тех местах, где они уже побывали, но это только кажется из-за большого пространства. Удивительно, как много человек решило посетить фестиваль их института в этот раз и то, какая разношерстная была толпа: Чимин видел здесь и своих одногодок, и тех, что были помладше и явно еще учились в школе; видел детей с родителями, взрослых мужчин и женщин, парней и девушек около двадцати пяти-тридцати; громкие компании подростков, разодетых по модной гранджевой моде и кучки молоденьких милых девушек. Все выглядело так, будто это был какой-то городской праздник посреди весны, а это не кампус их университета, а оживленная улица где-нибудь в Хонде.              Пак рассматривает красивые фотозоны, организованные факультетом изобразительных искусств, а Юнги рядом с ним молчит, склоняя голову ниже. Сегодня он не может позволить себе привести свой гениальный план по поднятию рейтингов в действие. Во-первых, сейчас он с Чимином, а это автоматически понижает его скилл крутого парня до нуля, а во-вторых, он не может быть полностью уверен в том, что его план не флопнется в случае проигрыша их команды. Но он планирует выжать все соки из себя и даже забить на свою скрытую (не очень) неприязнь к капитану, чтобы пробиться в полуфинал и выйти завтра на паркет вновь.              Стараясь скрыть лицо, Юнги, как назло, не замечает, что мимо них проходит оживленный поток семей с детьми и, видимо, его яркая маскировка привлекает сидящего на руках у своего отца маленького мальчика, что тянет руки к белому кролику и хватает его за уши, стягивая с головы вместе с бейсболкой. В мгновение ока Мин оказывается рассекречен. Он чертыхается, и на это обращает внимание увлеченный до этого выставкой Чимин, переводя на него взгляд. Кто-то громко восклицает его никнейм в толпе, и дело приобретает серьезный поворот, потому что словно из ниоткуда выскакивают журналисты с камерами, и все те люди, которых ранее Чимин наблюдал за наслаждением фестивалем, внезапно стягиваются в их сторону. Пак теряется, притесняемый кем-то сбоку и не сразу чувствует хватку на запястье.              — Валим! — он оказывается резко развернут вокруг своей оси, и через секунду его уже тянут в противоположную от площади сторону. Он видит впереди себя только черно-желтую клетку. Чимин вновь несется мимо киосков и палаток с конкурсами и играми, виляя между лавочками и людьми, но все еще слышит позади щелчки камер и выкрики, просьбы остановиться и другие слова, которые адресованы явно не ему. Пулей вылетая из праздничной арки — входа на территорию фестиваля — они достигают дверей корпуса, взбегая по лестнице.              — Твою мать, — Юнги сгибается пополам и пытается избавиться от жжения в горле и груди, хрипло переводя дыхание. Не нужно было избегать кардионагрузок на тренировках. Вообще не нужно было избегать тренировки. — Я совсем отвык от этого.              — Это… Что это было, мать их? — Пак вспоминает, словно кадр из фильма про зомби, тот момент, когда несколько десятков глаз вдруг устремились в их сторону, и они оказались почти зажаты в кольце людей.              — Университетские правила не действуют на фестивале, и это их самый большой проеб, — будто констатирует общеизвестный факт, говорит Мин в обыденной манере. — Кто угодно может прийти и в итоге создать подобную проблему для учащихся.              — Это от них ты убегал, когда я встретил тебя?              — Ну… Не совсем, тогда это были не журналисты и их было явно меньше, — сероволосый пожимает плечами, поправляя рюкзак на плечах. Кепка осталась где-то там, затоптанная ногами, но хотя бы его спортивные вещи все еще при нем.              — Отвратительно, — выплевывает Чимин, смотря на оживленный парк сквозь прозрачные двери. В корпусе практически никого нет — все снаружи наслаждаются праздничным днем. Он себе и представить не мог, что это действительно такая большая проблема, когда старший говорил ему в самом начале. Наверное, быть популярным жутко утомительно.              — Юнги хен! — они вдвоем оборачиваются на звонкий голос. Чонгук спускается по лестнице с огромным рюкзаком на плече. — О, и Чимин хен! Как дела с яблоком? Что-то я не наблюдаю новой прически.              — Айщ, ты, мелкий паршивец, — Чимин привычно шипит на него.              — А чего это твоя рубашка на Юнги хене? На улице вроде не холодно, м?              Юнги вспоминает про элемент своей маскировки и поспешно стягивает с себя вещь, убирая в рюкзак:        — Я постираю и отдам, — смотря куда угодно, но не Паку в глаза, шелестит он.              — Хм, моя рубашка у тебя, а твоя куртка у меня… Мы так сблизились, хеоон, ты так не думаешь? — Чимин в игривой манере пихает его локтем, словно издеваясь. Чонгук прыскает и оголяет свои передние кроличьи зубы.              — У нас игра, ты не забыл?              — Д-да, я как раз собирался…              — Отлично провели время, Юнги хен, было весело, мне очень понравилось, — блондин кидает взгляд за стеклянные двери, на улицу. — За исключением погони от твоих фанатов.              — Фактически, это были не фанаты, а… — ни с того, ни с сего начинает Мин. Даже если Чимин в какой-то мере прав, он все равно не может не заступиться за своих поклонников.              — Хен, пошли уже, опоздаем! — он недоговаривает, потому что Чон тащит его за лямку к переходу между корпусами.              Они отходят все дальше от Чимина, пока тот машет рукой смотрящему на него через плечо Юнги, а в конце поднимает оба кулачка и выкрикивает:        — Файтин!              

***

             Чонгук копошится в рюкзаке, ища что-то, пока они идут по коридору.              — А это что? — тыкает Мин пальцем на странно знакомую вещь, торчащую из большого кармана.              — О, это, — младший перестает рыться и вытаскивает пушистую кроликоподобную шапку, — это сувенир с фестиваля! У Тэ точно такая же, — он благоговейно рассматривает игрушку, крутя в руках и улыбается чему-то своему. — Не хочешь примерить, хен? Тебе бы пошло.       Юнги знает, Чимин уже сказал ему об этом.              — Ни за что.