to be confident

      — Эй, парень, ты брать будешь?              Кто-то хлопает Чимина по плечу, и он отмирает. Он отрывает взгляд от металлического подноса и моргает тяжелыми веками. Перед ним по другую сторону стойки раздачи стоит женщина в униформе и защитной маске, равнодушно смотря на него, а позади, недовольно переговариваясь, уже собралась очередь возмущенных и, что более важно, голодных студентов.              — А, д-да, прошу прощения, — спохватывается Пак. Вообще-то сейчас обеденный перерыв, он стоит в университетском кафетерии и задерживает добрую дюжину учащихся.              Как и предполагалось, Чимин не спал прошлой ночью. Такое происходит не часто, но иногда, после особо тяжелых смен, высасывающих все жизненные силы, когда он возвращается домой и, не чувствуя ни ног, ни рук, ложится в кровать, он подолгу не может уснуть. Сон никак не идет, несмотря на усталость, и на утро он ощущает себя прижатым к земле пятитонным валуном. Все бы ничего, но что-то ему подсказывает, что это точно не тот случай и дело тут не только в его беспокойной работе.              Вчера, придя в общежитие (в котором, как и ожидалось, он не застал Хосока) и упав на не застеленную с утра кровать, он почти что сразу уснул. Но лучше бы он вообще не делал этого, потому что все шесть часов пока не зазвенел будильник, Чимин просыпался и вновь проваливался в сон раз за разом. Ему снились странные сюрреалистичные сны, в которых его снова слепили огни, со всех сторон окружали люди, голова кружилась, и вообще все это напоминало трип под лсд. В них ему сначала снились кошки и коты, а затем снились рыси и тигры. Ему снились глаза. Они единственное, что запомнилось ему под утро, и он точно знал, кому эти глаза принадлежат. Чимин не был из числа мнительных или впечатлительных людей, но эта ночь знатно потрепала его нервы.              Чимин занимает свободный стол, собираясь поесть в одиночестве. Хосок так и не объявился под утро, на занятиях он его тоже не видел, как, в прочем, и остальных. К лучшему — решает Пак. Он трет опухшие глаза, и, не прикрывая рот, широко зевает.              — Закрой рот, муха залетит, — напротив него опускается еще один поднос и, разлепив глаза, Пак видит Ким Тэхена.              — Привет, Тэ.              — Ну, как тебе наши хены? — сходу задает вопрос Ким, хотя так же, как и блондин, клюет носом в тарелку, накладывая закуски на рис.              — Ты был вчера в клубе? — Чимин удивленно вскидывает голову.              — Конечно, Юнги хен пригласил меня и Гука после занятий, — Тэхен уже видит, как открываются губы Пака, чтобы задать вполне логичный вопрос, и опережает его. — Он сказал, что ты работаешь в это время, так что по-любому будешь там.              Танцор ковыряет филе камбалы на своем подносе. Ему все это кажется странным.               — Ну, он все-таки мог предупредить меня, я… — в его голове вспыхивают, словно кадры из клипа, воспоминания прошлого вечера, переплетающиеся в одно целое с его сном. — Я был удивлен.              — Еще бы, — голубоволосый хмыкает, пережевывая свой кимпаб. Он снова смотрит на Чимина, прежде чем запить его водой. — И? Что скажешь? Ты так давно общаешься с Юнги хеном, но никогда не слушал его музыку.              «Зови меня синицей или злодеем —       В этой рэп-игре я большая шишка»              Пак сглатывает, в ушах снова раздается низкий хриплый голос, который он слушал на протяжении двух месяцев, но вчера услышал как будто впервые.              — Так… это его трек? А Хосок хен и Намджун хен? — Чимин отводит взгляд от друга, избегая неудобный для себя вопрос. Почему неудобный — он не знает.              — Хосок хен рассказал, что бит они делали вместе, но свою партию каждый писал сам.              «Я всегда благодарен за то, что мне ничего не досталось просто так»              Чимин совсем не разбирается в рэпе. Он совсем ничего не знает о написании битов, аранжировке и сочинении текстов. Но он даже предположить не может, какими способностями обладает Юнги, если он действительно делает это сам.              — Насколько я знаю, Юнги хен довольно популярен, это нормально, что он выступал на одной сцене с новичками? Его… компания не была против? — он ни в коем случае не недооценивает умения старших, но, тем не менее, знает, что обычно для такой возможности одного знакомства мало — нужно отвалить немалую сумму.              — Ну, во-первых, хенов сложно назвать новичками — они хорошо известные личности в андеграунде. Я уверен, что Намджун хен лишь дожидается выпуска из универа, чтобы сделать следующий шаг, — Тэхен отодвигает опустевший поднос и откидывается на спинку стула. — А во-вторых, ты, конечно, вряд ли знаешь об этом, но все уже давно смеются над тем, что не Мин Юнги принадлежит компании, а компания принадлежит Мин Юнги. Это значит, что даже если у лейбла и были какие-то претензии, то хен со стопроцентной вероятностью их проигнорировал.              «Прости, но я собираюсь достичь большего»              Все это звучит слишком для Чимина, он слушает Тэхена вполуха, мысли, словно заевшая пластинка снова и снова возвращаются к одному и тому же моменту в его голове, когда Мин наклоняется ниже к толпе, выпаливая фразу за фразой, и обнажает белоснежные зубы в оскале.              Он собирается спросить Тэхена о чем-то еще, что наверняка смогло привести бы его в чувства, но не успевает и рта открыть, потому что Ким резко поднимает руку, глядя ему за спину, и приветственно улыбается.              — Утра, Намджун хен, Юнги хен! Не думал, что вы появитесь на учебе сегодня.              — Привет, Тэхен-а, к сожалению, афтерпати не является уважительной причиной для прогула, — голос Намджуна звучит где-то слева от него, но Чимин чувствует, что не может и глаз отвести от баночки бананового молока у себя на столе, чтобы элементарно поздороваться. — О, Чимин-а, тебе тоже доброе утро. Выглядишь не очень, не выспался? Ты же вчера работал все-таки, — Ким присаживается на соседний стул, как всегда добродушно вглядываясь в его лицо.              — Привет, хен, — он старается выглядеть живее, чем есть на самом деле, по крайней мере, не так, будто не спал всю ночь из-за странных снов. — Нет, все хорош–              — Я приперся сюда только чтобы отметиться на лекции по композиции и теперь собираюсь сваливать, — Чимин слышит низкий шепелявый голос из своей головы прямо над левым ухом, застывая в ту же секунду, — но я сдохну, если не сделаю хотя бы глоток воды.              — Можешь взять мою, хен. Я уже отпил, но это лучше, чем выстоять ту очередь перед автоматами, — Тэхен протягивает свою бутылку с водой, и в нескольких сантиметрах от головы Пака появляется бледная рука, увешанная цепями и тонкими плетеными браслетами.              — Спасибо. Джун, увидимся в студии, — Мин прощается и уходит подальше от их стола, и только тогда Чимин перестает чувствовать себя загнанной в угол мышью.              — Чимин-а, ты какой-то хмурый сегодня, — выгибает бровь Тэхен, наклоняясь над столом ближе к нему. — Ты заболел?              Чимин не думает, что он заболел, он думает о том, что уже середина мая и только дурак стал бы носить кофты в такую жару. Вот Мин Юнги не дурак, поэтому кофту он не надел, и именно поэтому пред глазами у Чимина слегка выцветшая чернильная надпись «Смотри на меня» на внутренней стороне Минова предплечья и странное желание засмеяться от абсурдности всей ситуации.              

***

             В итоге Чимин чувствует себя полным придурком, когда они втроем с Тэхеном и Чонгуком идут к Намджуну домой этим же вечером. Странное волнение поднимается внутри с каждым шагом от станции метро до дома старшего, и он благодарит богов за то, что друзья не замечают (или делают вид) его взвинченности.              Пока они поднимаются в лифте на десятый этаж, он принимает внезапное, а самое главное — гениальное решение — забить. Просто за секунду выбрасывает все мысли из головы и фокусируется лишь на том, что в пакете у него рядом с привычными банками пива бутылка шампанского, которую притащил Тэхен, вознося речи о том, что праздник без шампанского — не праздник. Правда, какой праздник, они с Чонгуком так и не поняли.              — Тэ, а Намджун хен точно ждет нас? — интересуется ради приличия Чимин, когда Ким начинает набирать код на дверном замке квартиры самостоятельно.              — Да-да, Чимин-а, не кипишуй, все законно, — ключ пиликает, оповещая, что проход открыт, и они втроем вваливаются в узкую прихожую, под звон бутылок и взаимные препирания пихая друг друга задом в попытке стянуть обувь.              — Тэхен-а, скажи этой горе мускулов подвинуться! И перестать уже носить свои говнодавы! — Чимин прыгает на одной ноге, пытаясь удержать равновесие с пакетом в руках, пока на него наваливается Чон, развязывающий свои огромные черные ботинки.              — Чимин-ще, это твой бампер занимает половину пространства, совесть имей! И что ты имеешь против моей обуви?!              — Да подвиньтесь вы оба! — все еще вжатый во входную дверь, Тэхен пихает в спину Чона, который, в свою очередь, всем телом валится на Чимина, только что удачно сбросившего второй кед в противоположную сторону от первого, и Пак, словно башня из Пизы, кренится в бок, успевая перед падением спасти только самое дорогое — алкоголь.              — Да что тут блять… — будучи уже распластанным на полу, слышит Чимин. Он задирает голову назад, в перевернутом вверх ногами изображении не сразу узнавая человека, вышедшего на шум из дверей гостиной, поэтому поскорее переворачивается на живот и наблюдает, неожиданно, самый красивый вид в своей жизни.              Он лежит прямо у ног Юнги, смотрящего на него сверху вниз. На нем его привычные драные где только можно, особенно на коленях, светлые джинсы и, вроде как, все, потому что его футболка, висящая на плече, совершенно ничего не прикрывает. Чимин проскальзывает взглядом по едва заметной резинке белья над поясом и выше, на плоский живот и высокие тазовые косточки. У него действительно нет и намека на пресс, в отличие от самого Чимина, но его мощные грудные мышцы и широкие плечи компенсируют отсутствие кубиков. Кожа Юнги настолько бледная, что Пак нисколько не винит себя за то, что ореолы темных сосков бросаются ему в глаза, и он может заметить каждую голубую венку, уходящую под кромку джинсов. А еще, кажется, восемьдесят процентов роста Мина составляют его ноги, чего совсем незаметно, пока он таскает свои длиннющие бесформенные рубашки и футболки по колено. Но самое важное и имеющее вес в этой ситуации не его ноги и даже не острая линия челюсти, особо выделяющаяся с этого ракурса, а взгляд Юнги. Именно тот, что сначала заставил его руки трястись, а потом не давал уснуть все оставшееся время до рассвета. Тот самый, которым Мин смотрел на него со сцены и пугал во снах. Все как тогда: хищный прищур и едва заметное высокомерие на дне раскосых черных глаз, смотрящих на него, как на чертову добычу.              — Чимин? Почему ты… — он словно ошпаренный подскакивает, когда Юнги наклоняется к нему, почти дотрагиваясь до плеча, чтобы вероятно, помочь подняться, а Чимин вдруг снова чувствует себя мышью, пойманной котом.              — Ха-ха, все нормально, хен, — Юнги смотрит странно и совсем по-чужому — слишком прямо, а не как обычно отводя взгляд через секунду, и Пака это напрягает еще больше, заставляя нервничать.              — Чимин буквально упал к твоим ногам. Поразительно, хен, — вроде шутит, а вроде подливает масла в огонь Тэхен, и Чимин не знает — поблагодарить его позже или настучать по башне. — Намджун хен, мы пришли! Чем это вы тут занимались, а? — пальцем тыкая в голое плечо Мина говорит он и проскальзывает в гостиную.              Юнги ничего не отвечает, проходя мимо Пака и стягивая футболку совсем. Хлопает дверь в ванную и Чимин отмирает, понимая, что вида чужих острых лопаток, по всей видимости, вполне достаточно, чтобы застать его врасплох.              

***

             Юнги снова появляется в гостиной, когда они уже заканчивают разбирать пакеты и собираются вокруг привычного низкого столика. На нем все те же джинсы, но уже другая белая футболка (будто случится большой взрыв, если он наденет что-то кроме черного и белого), явно широкая и, скорее всего, принадлежащая Намджуну, а его пепельные волосы свисают влажными прядями на глаза, частично прикрывая их, чему Чимин несказанно рад.              — Я говорил ему принять душ в офисе компании, но он сказал, что больше не выдержит ни одной минуты в этом здании, — в комнату заходит Сокджин, стягивая полотенце с шеи Юнги и накидывая его ему на голову, то ли начиная сушить волосы, то ли пытаясь свернуть шею. — Наконец-то я затащил тебя в тренажерку, ты почти зарос мхом!              — Все, давайте начнем уже! — Тэхен подскакивает со своего места на полу, держа в руках ту самую «праздничную» бутылку шампанского.              Он произносит торжественную речь, длящуюся, кажется, целую вечность, умудряясь запихнуть «гениальные продюсеры», «лучшие рэперы корейского хип-хопа», «будущее музыкальной индустрии» и другие поражающие эпитеты в одно предложение, видимо, не замечая нервного хихиканья Намджуна и горящих кончиков ушей Хосока. Вероятно, он мог бы сказать еще больше, если бы Сокджин, зевающий в шестой раз, не перебил его и не сказал открыть уже эту чертову бутылку и перестать нахваливать «этих бездельников». Черт знает зачем, но на последних своих особенно смущающих словах Ким трясет бутылку в руках, и ни один из них не успевает ничего сделать, когда он срывает фольгу. В то же мгновение, как Тэхен отматывает проволоку вокруг пробки, та с громким хлопком вылетает из горлышка и белая пена брызжет во все стороны, заливая стол с едой, пол и, само собой, всех сидящих вокруг него.              Хосок, который, кажется, был в шаге от сердечного приступа, валится на мокрый ковер, и Чимин почти видит, как душа покидает его бренное тело. Намджун прикидывает стоимость химчистки для ковра и мебели, а Юнги, все еще невозмутимо сидящий, лишь оттягивает ткань мокрой футболки, с досадой произнося: «Только сходил в душ».              

***

             Половина оставшегося в бутылке шампанского выпивается за один «торжественный» круг, и дело переходит к напиткам попроще, хотя Чимин для себя отмечает, что игристое приходится ему по вкусу и даже фоткает этикетку, чтобы не забыть. Они пьют пиво, пока в какой-то момент старший Ким не возмущается тому, что они сидят в тишине, затем Намджун вспоминает про свое домашнее караоке, и в дело вступает соджу и Чонгук, выбирающий только песни герл-бендов в каталоге. Чимин едва не вызывает скорую для самого себя, потому что Джун, внезапно принявший вызов Чона на танцевальный баттл, заставляет смеяться его так громко и сильно, что он почти теряет сознание от нехватки воздуха.              А еще он чувствует, что в этот раз его голова кружится явно больше, чем в предыдущий. Ладно, намного больше, чем в предыдущий. Собственно, в этом нет ничего удивительного: он не спал почти всю ночь, выпил шампанского, затем всосал три банки пива и обильно залил все это соджу. Шестым чувством, хотя, кого он обманывает — задницей Чимин чует, что завтрашнее утро будет еще хуже сегодняшнего, но все равно поднимает стакан сомэка и чокается им с лучшим другом, когда они пьют на брудершафт.              — Ну уж нет. Нет-нет-нееет, — тут же раздается нытье Чонгука, едва они выпивают и пьяно тянутся друг к другу, чтобы традиционно чмокнуться в губы. — Я больше не позволю вам это делать, — он рывком поднимает не далеко ушедшего от Пака в плане алкоголя Тэхена на ноги, безуспешно пытаясь выпрямить его качающееся как маятник из стороны в сторону тело.              — Что такое, Чонгук-и, — Ким кладет или, скорее, вцепляется в плечи младшего руками, вглядываясь невидящим взглядом в его почти трезвые глаза. — Ну-ну, не расстраивайся, хочешь, хен и тебя поцелует? — он хватает его так же, как и Чимина тогда за щеки, сжимая их длинными пальцами, и Чонгук не успевает даже подумать перед тем, как Тэхен вжимается в его смятые губы своими не меньше, чем секунд на пять, и со смачным причмокиванием отстраняется. Он пьяно прыскает от смеха и это все, на что его хватает прежде, чем его голова опрокидывается назад, и он сползает на пол, отключаясь.              Намджун так и застывает с микрофоном у открытого рта, пока из колонок звучит милая мелодия, и по экрану бегут слова песни. Джин продолжает сидеть с таким выражением лица, будто он на сеансе в кино, а в руках у него не стакан выпивки, а ведро попкорна. Чимин настолько плотно сжимает губы в стремлении не заржать во всю глотку, что ему приходится закрыть себе рот ладонью. Он наблюдает за тем, как Чон опускается рядом с Кимом, а в его глазах размером как минимум с Юпитер отражается такая сильная растерянность, что жалость колет сердце.       — Х-хен, эй, хеоон, — Чон аккуратно, еле касаясь, потрясывает голубоволосого за плечо, но Ким выглядит так, будто никогда больше не очнется. Младший обреченно выдыхает, закидывая безвольную руку себе на шею, и поднимает его на ноги как огромную ростовую куклу. — Я уложу хена и вернусь, — он оттаскивает Тэхена в другую комнату, безуспешно пытаясь скрыть горящие красным щеки.              Боже, Чимин еще не видел ни одного показательного выступления Тэхена в качестве актера, но он точно может сказать, что его талант — это дар свыше. Потому что, как и любой другой, наблюдавший за этой сценой человек, Чимин ни за что и никогда не усомнился бы в том, что его вусмерть пьяный друг просто-напросто вырубился в самый удачный момент, если бы не заметил проскочившее на долю секунды полное осознание ситуации в его не таком уж и пьяном взгляде, моментально растаявшее в кривой улыбке и идиотском, но профессионально отыгранном смехе.              Чимин все-таки закатывается, когда вернувшийся через полминуты Чонгук залпом выпивает чей-то стакан неразбавленного соджу, пока он представляет, как выглядит сейчас наверняка отрезвевший Тэхен за дверью — в детстве Пак хотел научиться летать, но теперь он готов все отдать за способность видеть через стены. Он поднимается с пола, держа курс на кухню, чтобы влить в себя что-то не алкогольное, но, видимо, Хосок решает полностью его добить, и поэтому он говорит:              — Слушайте, а вечеринки геев всегда такие или это я какой-то неправильный? — в эту же секунду и без того ватные ноги Пака подкашиваются, и он падает, истерически смеясь как полоумный и хлопая ладонью по обивке дивана.              — У тебя тяжелая рука.              Чимин вздрагивает, когда диван внезапно начинает разговаривать, и кто-то хватает его за запястье. Он поднимает глаза, и диван оказывается совсем не диваном — он валяется на ногах Юнги, хлопая его по бедру. Мысленно выходя в окно за то, что спутал мягкое сидение с костлявыми Миновскими коленями, Чимин делает попытку освободить свою руку, но холодные пальцы на нем сжимаются крепче. Черт, что этот парень вообще творит сегодня — вспыхивает у него в мыслях, и на свою голову он смотрит выше уровня края его футболки, от которой все еще пахнет теперь любимым шампанским Чимина. Чувство дежавю пронизывает его от этого взгляда сверху вниз, и он скорее поверит в то, что у Мина есть брат-близнец, чем в то, что сейчас перед ним действительно его милый Юнги хен, и эта самодовольная улыбка на самом деле принадлежит ему.              — Что такое, Чимин-а? Тебе помочь подняться? — он выгибает одну из своих острых бровей, перемещая свою руку с запястья на ладонь, и слегка тянет на себя, снова выбивая землю из-под паковых ног.              — Нет, я и сам… — выдергивает он руку и, стараясь опираться на что угодно, кроме чужих ног в чертовски драных джинсах, совершает грандиозную работу по поднятию себя с пола. — Что-то часто я сегодня падаю, — думает отшутиться, но вновь натыкается на пронизывающие глаза, глядящие из-под коротких ресниц.              — Совсем не похоже на тебя, — он хмыкает и слегка наклоняет голову, прячась за прядями волос, вновь показывая Чимину одну из своих едва заметных полуулыбок. Это ты сам на себя не похож — все, о чем думает Пак, пока идет до кухни, пока наливает полную кружку воды и пока выпивает ее полностью огромными глотками.              Он абсолютно убежден в том, что аура вокруг Юнги изменилась. Словно в его теле поселился другой человек или, скорее всего, вселился демон, потому что человеческие глаза не могут прожигать насквозь и обездвиживать в мгновение. Но Чимин не верит в реинкарнацию, перерождение, переселение душ, демонов, ангелов и прочую сверхъестественную дрянь. А еще он не верит в то, что мог настолько сильно ошибиться, составляя мнение о человеке, раз весь придуманный им образ тихого хена разрушился в одночасье.              Чимин продолжает думать о том, почему раньше он не замечал подавляющей энергии Мина, и понимает, что… замечал. Он замечал, каким взглядом Юнги смотрит на тех, кто ему не нравится, как разговаривает и ведет себя с ними. Проклятье, он вспоминает, как в самую первую их встречу тот заткнул Ли Джинхо одной лишь фразой, и затем остальные подобные случаи вплоть до баскетбольного матча, и до него доходит, что аура Юнги была такой всегда, просто он впервые ощутил на себе ее воздействие. Он, как глупый мальчишка, был обманут светлой фарфоровой кожей и сахарной улыбкой, не заметив, что за жемчужными зубами скрываются острые клыки, а из красивых пальцев растут хищные когти.              Чимин начинает тихо смеяться потому что, о боже блять, как он вообще мог подумать о том, что Юнги скованный или замкнутый, и ему становится стыдно от собственной наивности. Скованный человек не сумел бы даже сделать шаг на сцену, не говоря уже о том, что вытворял на ней Мин, а замкнутый человек с нулевой вероятностью написал бы текст, подобный его. И уж вряд ли бы кто-то из них смог бы просто взять и послать кучу людей нахуй на двойной скорости ни разу не запнувшись.              Он чувствует легкое головокружение и садится за кухонный стол, опуская тяжелую голову на его прохладную поверхность, на секунду прикрывая веки. Перед глазами плавают разноцветные круги, и он не замечает, как проваливается в сон.              

***

             Чимин слегка приоткрывает один глаз, но не видит ничего, кроме окружающей его темноты. Он слышит тихое жужжание процессора и щелчки мыши, поворачивает голову куда-то в сторону, и тусклый свет монитора слепит его. Глаза привыкают к темноте, позволяя видеть чуть больше, но Чимин все равно не узнает обстановку, в которой он оказался. Он различает простые навесные полки на стенах, заставленные книгами и какими-то фигурками, пару небольших картин с непонятными изображениями и светлое полотно с геометрическими узорами, висящее над небольшим столиком со стоящим на нем ветвистым бонсаем в горшке. Сам он лежит на узком диванчике с деревянными подлокотниками, укрытый сверху покрывалом, и чувствует подушку под головой. Он спал, но в этот раз ему не снилось абсолютно ничего — никаких людей, кошек и глаз. Только чернота, глубокая окутывающая чернота.              Кресло перед компьютером слегка двигается, когда человек в нем откидывается на спинку и снимает наушники с головы.              — Проснулся? — стул поворачивается, и в свете экрана Чимин видит Юнги. Монитор освещает лишь половину его лица, отбрасывая блики на скулы, спинку носа и острый подбородок, придавая ему какой-то мрачный вид. Видимо, такова плата за отсутствие тревожных снов — видеть их причину, как только откроешь глаза. Пак садится на диване, потирая лицо ладонью и разминая одеревеневшую шею:              — Хен, где я вообще? — он выпил много, но не на столько, чтобы не помнить, как попал в чужой дом.              — Мы все еще в квартире Джуна, если ты об этом, — Чимин более-менее облегченно выдыхает, но новые вопросы не заставляют себя ждать, и Юнги опережает их. — Ты уснул на кухне. Когда мы с Хосоком нашли тебя, все места уже были заняты, знаешь, Джин решил остаться в этот раз, а с Тэхеном и Гуком… никто не захотел ложиться в спальне, — Пак понимающе кивает и отводит взгляд, уже предчувствуя завтрашний разговор. — Так что мы отнесли тебя в студию. Ты в курсе, что ты тяжелый? Я думал, у меня спина отвалится.              — Ну еще бы, ты видел эти мышцы? — Чимин сонно хихикает, напрягает бицепс на правой руке, демонстрируя всю свою мощь, и слышит хмыканье Юнги.              — Видел, — его губы тянутся в кривой полуулыбке, когда он откидывает голову на спинку большого кожаного кресла и кладет руки на подлокотники.              Он полностью разворачивается к нему, закрывая свет монитора, и Чимин видит только темный силуэт напротив. Разом все силы из мышц покидают его, и он бегает глазами по комнате в поисках выключателя, чтобы избавиться от пугающего чувства. Пак замечает светильник на другом конце длинного стола, заставленного различными музыкальными приборами, названия которым он вряд ли бы смог дать, даже если бы захотел, и встает к нему на нетвердых ногах — остатки алкоголя дают о себе знать. Чимин почти касается кнопки, когда Мин совершает движение ему навстречу и перехватывает его руку, разворачивая к себе.              —Чимин-а, — тихий рокот волной перекатывается от руки Юнги, как и прежде холодной, на его теплую ото сна ладонь, — Тебе понравилось вчерашнее выступление? — тонкая полоска света просачивается между подголовником и спинкой кресла и падает на лицо Юнги, освещая ровно одни лишь его глаза и широкую переносицу. Он всматривается в него так внимательно, словно пронзая черными зрачками и не менее черной радужкой, в которой, кажется, не отражается даже свет. Он ждет ответа преданно, и Чимин снова видит того Мин Юнги, которого уже успел похоронить под слоем пепла.              — Конечно, хен, — Чимин смотрит на свою руку в плену миновых пальцев и ему больше, чем хотелось бы нравится ощущение прохладной кожи на своих горячих отчего-то пальцах. — Ты же видел, что понравилось, — он поднимает глаза выше, туда, где черные омуты поглощают всякий свет. Пак все еще не видит его лицо, но по уголкам его глаз и тому, как смягчается его взгляд, он думает, что улыбка вновь трогает его губы.              — Видел, — он на секунду прикрывает веки, будто вспоминая что-то, и открывает снова. На этот раз Чимин видит отражение самого себя, будто он и правда тонет внутри этих угольных глаз. — Я бы хотел, чтобы ты всегда смотрел на меня так же, как и тогда.              Повисает тишина, такая же напряженная, как нервы Чимина, пока он продолжает тонуть, не пытаясь выбраться.              — Ты пугаешь меня, хен, — он правда не знает, что скрывают в себе эти таинственные глаза, но пугает на самом деле его не Юнги, а азарт, разгорающийся внутри него самого. Чимин закусывает губу, и Мин первым прерывает их зрительный контакт, — Что ты имеешь в виду?              Юнги отпускает его руку и отворачивается к компьютеру с открытым музыкальным ПО. Его загадочный образ тает вместе с тенями под светом монитора, и Чимин видит круги у него под глазами. Он снова выглядит привычно-уставшим и отстраненным, надевая наушники на одно ухо и склоняясь над миди-клавиатурой.              — Ложись спать, Чимин, еще только четыре часа утра. Джин завтра отвезет вас в общежитие на своей машине.              — А ты, хен? — Пак понимает, что Юнги не собирается возвращаться к прежней теме, но против ничего не имеет. Ему не по себе от этого разговора, как и от собственного имени, произнесенного старшим. — Ты не собираешься ложиться?              — Нет, я еще посижу.              Но Чимин никуда не уходит. Юнги нажимает какие-то кнопки, щелкает мышью и передвигает ползунки, и он едва-едва слышит играющую мелодию из свободного наушника.              — Ты пишешь музыку? — спрашивает Пак перед тем, как Юнги надевает наушники нормально. Рука Мина останавливается над клавишами, и он думает пару секунд, прежде чем ответить.              — Песня уже готова, я вношу последние правки.              Чимин не долго думает, перед тем как задать вопрос — любопытства всегда было в нем много, но наглости еще больше.              — Можно послушать?              Юнги щелкает пальцами на левой руке и гуляет взглядом по экрану, перебирая мысли в голове. Он нажимает сочетание клавиш, сохраняя последние изменения, возвращает бегунок в начало и снимает наушники, протягивая Паку. Они оказываются тяжелее, чем Чимин ожидал, но сидят мягко и плотно, почти заглушая звуки извне. Чимин не успевает подумать о том, что мог бы носить их просто так, чтобы не слышать посторонний шум, потому что Юнги клацает на спейс.              Звук, тревожный и мрачный заполняет тишину. Словно в обратной перемотке звучит мелодия, и трещат помехи как на старой потертой пластинке. Музыка становится глубже, когда такие же реверснутые басы «включаются» в нее, и она будто плавится в единый беспокойный и тоскливый нечеловеческий голос. Чимин следит, как полоска бегунка движется по звуковым дорожкам, пытаясь уложить в своей голове, что он буквально может видеть музыку, которую слышит. И стоять рядом с тем, кто эту музыку создал. Звук нарастает и набирает силу, будоража воображение, но как только вертикальная полоска достигает тридцать седьмой секунды, все обрывается, оставляя Пака в подвешенном состоянии.              — Думаю, остальное ты услышишь вживую, — Юнги все еще смотрит в экран и перебирает кольца у себя в ушах, давая понять, что на этом лирическое отступление окончено, и он собирается вернуться к работе.              Чимин снимает наушники и отдает их Мину, он ничего не говорит, а Юнги и не спрашивает, и привычная неопределенность повисает в воздухе. Блондин возвращается к дивану, взбивая подушку, он старается не думать о том, что, по всей видимости, скоро ему снова придется пережить выступление старшего, надеясь на более рациональное поведение своего организма. Он укутывается пледом и отворачивается к стене, желая провалиться в сон так же, как и на кухне.              Находясь на периферии между сном и реальностью, и уже зная, что будет ему сниться сегодня, он вспоминает мельком подсмотренное название файла, в котором работал Юнги.              «Interlude: …»