to be confident

      Он открывает глаза. Нет, вообще-то, он еле раздирает слипшиеся веки, а все тело ноет от боли в мышцах. Юнги не знает, сколько сейчас времени, но точно не больше восьми утра, потому что просыпается он не от звука будильника (хотя, никто не отменяет того факта, что он мог тупо проспать, а на часах уже далеко за полдень). Мин смотрит в потолок отекшими глазами какое-то время, пока его нервная система привыкает к тому, что ближайшие сутки придется терпеть боль, и радуется, что хотя бы находится в своей квартире.              Блядство, он продолжает совершать глупости. Вот, например одна из его последних — гениальное решение впервые пойти на афтерпати после концерта с кучей малолеток, полных сил и желания тусоваться ночами напролет. Ему бы поберечь свой организм, физический и ментальный возраст которого скачет от восемнадцати до сорока восьми, и ограничить подобные мероприятия, но Юнги не виноват. Виной всему шокированное выражение миловидного лица официанта-бармена с ломаной линией бровей и напряженными полными губами, которое он мог видеть со сцены во вспышках белого света. Как следствие — резкий скачок энергии, эндорфина и желания разнести все вокруг. Он не хочет, но должен признать, что успех выступления на пятьдесят процентов является заслугой Пака.              Юнги совершает громадные усилия по переворачиванию себя на бок, чтобы дотянуться до смартфона, лежащего на полу (он очень надеется на это). Посередине экрана действительно светится семь сорок шесть утра, а еще полсотни уведомлений, что вполне ожидаемо. В эту же секунду трель вызова разрывает тишину его комнаты, а на дисплее высвечивается столь же привычный, как утренний стояк, контакт «Цербер». Юнги берет трубку с мыслями о том, что пора придумать что-то новенькое для своего менеджера.              — Алло, — он пугается собственного голоса, потому что тот звучит так, будто он с рождения каждый день выкуривает по пачке красных Мальборо — это значит, что вчера он постарался на славу.              — Утро доброе, — бодрый голос по ту сторону трубки не может заставить Юнги даже на долю секунды поверить, что утро действительно доброе. — Звучишь, как самый страшный кошмар айдола, кстати, — Мин закатывает глаза. — Звоню, чтобы, во-первых, напомнить, что сегодня тебе обязательно нужно появиться на первой паре, иначе, как сказал Намджун, «не видать тебе зачета, как твоим родителям нормального сына»—              Юнги не дослушивает — он резко подрывается на кровати, почти скуля от боли. Сон снимает как рукой, когда он вспоминает об обязательной к посещению лекции, о которой Джун напоминал ему вчера весь вечер и ночь и которая должна начаться ровно в девять ноль ноль. И если Юнги хочет успеть вовремя (а он хочет), то в восемь утра он уже должен сидеть верхом на своем байке и мчать в сторону кампуса, так что у него есть только десять минут, чтобы собраться и пулей вылететь из дома.              — А во-вторых, Мин Юнги, — громкий голос Сокджина достигает его даже на кухне, где он впопыхах наливает стакан воды, чтобы обмануть организм, ожидающий завтрака. — Сегодня тебя хотят видеть в офисе. Мы с тобой оба знаем, зачем — еще один разговор по поводу направления твоей деятельности, Юнги. Ты должен быть готов ко всему.              Мин ставит пустой стакан на столешницу и замирает. Готов ли он услышать то, что ему могут сказать в агентстве? Это смешно, потому что он уже знает, что они скажут. На его телефоне тонна уведомлений, и ему даже не нужно проверять соцсети, чтобы увидеть результат проделанной работы — он все еще помнит об этом: «Мы проанализируем динамику после выступления, а после обсудим все еще раз, но уже с наглядными показателями». Довольная усмешка скользит по его лицу, когда он представляет раздраженные лица представителей отделов, ни один из которых он не удосужился посвятить в свои планы на это самое выступление. Просто-напросто не посчитал нужным, ведь, если им требуются от него лишь хорошие показатели, значит, не имеет значения, каким образом они будут достигнуты, верно?              — Юнги, ты слышишь меня? — поток его мыслей прерывает Джин, который все еще висит на линии, дожидаясь ответа. — Позвонишь мне, когда освободишься, я заберу тебя.              — Не нужно, я сам приеду, увидимся в агентстве, — Мин отключает вызов, скача на одной ноге и в третий раз пытаясь попасть ногой в штанину, а не в одну из огромных дырок его подранных джинсов. Он наконец застегивает ремень на поясе, чтобы они не висели на его костлявых бедрах, натягивает не самую свежую футболку и несется к дверям, по пути хватая бейсболку с маской и сумку, в которой, скорее всего, нет даже тетради.              

***

              Тянущая боль в мышцах уходит на второй план, когда спустя полтора часа его желудок пытается переварить сам себя, из-за чего он и соглашается пойти с Намджуном в кафетерий, а не свалить сразу же после слов преподавателя о том, что пара окончена. Только вот мечты о хотя бы небольшом перекусе таят, когда он видит очередь длиной с экватор, и ему кажется, что тут собралась как минимум половина публики его концертов.              — Черт, мы простоим здесь до второго пришествия, Джун, — вздыхает Юнги, пытаясь прикинуть местоположение ближайших закусочных по пути к агентству, — Не знаю как ты, но я ждать не собира… — он понимает, что разговаривает сам собой, когда оборачивается и не обнаруживает рядом Кима, который все время шел рядом. Юнги окидывает взглядом кучу народа, замечая платиновую макушку друга, а следом еще одну ярко-голубую и, конечно, блондинистую за столом, в сторону которого идет рэпер.              Ноги сами несут его, и он уже слышит слова Нама об их «обязательной к посещению лекции» и то, как он начинает разговор с Чимином:              — Выглядишь не очень, не выспался? Ты же вчера работал все-таки.              Не выспался, значит — думает Юнги. Он не видит лица Пака, потому что тот сидит спиной к нему, но и его спины ему достаточно, чтобы в горле пересохло. Мин не может понять, что чувствует, когда замечает, как танцор вздрагивает, стоит ему начать говорить.              В итоге он снова обманывает свой желудок водой, любезно предложенной Тэхеном, и самого себя тем, что очень спешит на встречу в офис, лишь бы не задерживаться дольше и не давать себе шанса заглянуть Паку в глаза.              

***

             Юнги вдыхает свежий весенний воздух, стоя на крыльце высокого здания своего лейбла. Вот-вот должно начаться лето, которое он не особо жалует, так что он пользуется ускользающей возможностью насладиться прохладным ветром и лишь слегка греющим солнцем, не изнывая от жары и спертого воздуха вперемешку с запахом пота. Он закрывает глаза, подставляет лицо лучам, довольно улыбаясь, и со стороны выглядит словно кот, стащивший со стола палку колбасы. И, хотя на самом деле он все еще голодный как волк, не выспавшийся, и все его тело болит как после трехчасовой тренировки, Юнги чувствует приятное тепло, разливающееся в нем, и как покалывают кончики его пальцев.              Кому-то нравится зарабатывать деньги, кому-то их тратить. Кто-то кайфует, получая чужое внимание, а кто-то, когда остается один на один с собой. Одни ищут наслаждение в материальном, другие в духовном. Юнги нравится писать музыку, есть мандарины и пить холодный американо, но если его попросят назвать главное удовольствие в его жизни, он не будет думать ни секунды, потому что нет ничего слаще для него, чем чувство, когда он получает желаемое. Это его эйфория, его сладкий подарок, его смысл и его мотивация. И сейчас Юнги на восьмом из семи небес, он почти парит и еле сдерживает рвущийся наружу смех: он добился.              Он отобрал, зубами выдрал свою независимость, вернул обратно то, что по праву принадлежит ему. Он давно уяснил, что в этом обществе, что зовется человеческим, от людского только название, что права и законы лишь для вида, и даже самый опасный хищник рискует быть съеденным, если ослабить бдительность. И Юнги легко мог оказаться львом, затоптанным стадом косуль, если бы вовремя не оскалил клыки.       — Что ж, Юнги-щи, твои показатели довольно неплохи, — говорит мужчина среднего возраста — представитель отдела продвижения, точно такой же, как и десяток таких же непримечательных людей в этом кабинете. — Даже очень неплохи… — прокашливается. Юнги знает, что он превысил их ожидания как минимум в полтора раза. — Так что нами было принято решение отложить пересмотр твоей пиар-компании и имиджа в целом на неопределенный срок, — «Навсегда» — думает Мин. — Однако, нам было бы интересно послушать, что ты скажешь на счет твоего вчерашнего сольного выступления…       Остальное он не слушает, Юнги замечает, как Чхве Сэра в своих неизменных прямоугольных очках с едва заметной довольной улыбкой смотрит на него, и отвечает ей гордой ухмылкой, вызывая возмущение у остальной части присутствующих.              Мин спускается на одну ступень ниже, собираясь побыстрее покинуть офис, съездить к себе и поспать несколько часов прежде, чем поехать к Намджуну домой, где ему предстоит внести последние исправления в заглавный трек, но чья-то тяжелая рука накрывает его плечо прежде, чем он опускает ногу на следующую ступень.              — Собирался сбежать от меня, Мин Юнги? — высокий голос менеджера снова настигает его слух, только в этот раз Юнги не сможет просто сбросить вызов. Он оборачивается и видит Сокджина в пыльно-розовой оверсайз рубашке, который смотрит на него с высоты своего роста и одной ступеньки крыльца. — Твое выступление прошло, так что больше ты не сможешь использовать эту отмазку. Пойдем со мной, я расскажу тебе твое сегодняшнее расписание, Юнги-я.              Юнги снова думает, что пора бы придумать уже что-то новенькое для контакта менеджера вместо приевшегося «Цербер», когда покорно следует за мужчиной в розовом. Вот, например, «Дьявол» или «Сатана» — чем не достойные варианты? Да, пожалуй, позже он так и сделает. Если, конечно, выживет.              

***

             Юнги старался не думать об их встрече, чтобы не тешить себя ложными надеждами, представляя, как Чимин будет восхищен и удивлен одновременно, увидев его на сцене. Только лишь ненадолго позволив себе помечтать о том, что танцор обратит свое внимание на него, заметит в нем кого-то большего, чем просто знакомого хена, он уж точно не ожидал такого поворота событий. Чего угодно, но только не такой реакции младшего.              Чимин его избегает. Чимин. Избегает. Его.              Он понимает это когда протягивает ему руку, а танцор отскакивает от него, словно от огня.              Он узнает о том, что сегодня у Намджуна намечается «торжественный сбор» только когда уже приходит к нему сразу же после тренировки в зале, потный и выжатый как лимон. Ему не остается ничего кроме как получить обещание Намджуна, что он все-таки сможет поработать в тишине, и отправиться в душ смывать свои сорок потов. А затем он видит Чимина, лежащего на полу прямо пред ним и вновь вспоминает свет огней и яркие вспышки света. Пак смотрит на его едва прикрытое футболкой тело, и это заставляет узел в животе Мина стягиваться. Круглые большие глаза смотрят лишь на него, и, кажется, он все-таки подумает, прежде чем ответить на вопрос о главном удовольствии в его жизни. Но, как только он наклоняется ближе к блондину, тонкая нить рвется и они отскакивают друг от друга, словно одинаковые полюса магнитов. Превосходное настроение Юнги портится.

***

      Какого, спрашивается, черта? Юнги не хочет делать поспешных выводов, но Чимин буквально шарахается его. Он держится подальше и не смотрит даже в глаза. Он ведет себя как обычно: все такой же тактильный, громкий и шутит свои глупые пьяные шутки, за исключением того, что за весь вечер он ни разу не произнес его имени. Это кажется Юнги еще хуже, чем когда он относился к нему так же, как и ко всем. Мин не может понять, что творится в светлой голове, поэтому прожигает весь вечер Чимина глазами, забив даже на свои изначальные планы.              А потом Тэхен совершает нападение на беззащитное Чонгуково сердце, и его внимание переключается на шокированного младшего, которому он то ли сочувствует, то ли завидует. Переключается ровно до того момента, пока внезапно не чувствует тяжесть на своих коленях и хлопки по бедру. Тяжестью оказывается Пак, свалившийся в этот раз прямиком на него и уткнувшийся своим маленьким носом в прорезь на коленях.              Юнги начинает говорить, хватает его запястье, чтобы танцор вновь не сбежал, и поступает правильно, потому что Чимин делает попытку вырваться, и только когда это у него не получается, наконец поднимает глаза. Мину все становится ясно в тот же момент, как он видит смятение на дне темно-карих глаз. Знакомое чувство, но в сто раз сильнее, поднимается изнутри, когда он понимает, что, возможно, на самом деле он произвел большее впечатление на танцора, чем ему казалось, потому что Чимин… смущен? Проклятье, Юнги не может сдержать расползающуюся улыбку на губах, а все его существо преисполняется непонятно откуда взявшейся энергией. Он чувствует уверенность. Впервые рядом с Чимином. И он пользуется этим: перехватывает его за ладонь, тянет на себя и смотрит глубже. Юнги позволяет себе лишь немного поиграть с Чимином, подразнить, насладиться восхитительным выражением его лица, причиной которого является он сам, прежде чем отпустить и снова дать сбежать. А потом поймать снова. Ведь Юнги тот, кто был пойман первым.              

***

             Он находит его на кухне. Юнги не впервые видит Чимина спящим, но как всегда зависает, глядя на расслабленные плавные черты лица. Парень лежит на руке, отчего его щека и губы примяты, и выглядит слишком нежно, чтобы будить, но стол — просто отвратительное место для сна (рабочий стол в студии не в счет), так что Мин протягивает к нему руку, легко трясет за плечо, но в ответ получает лишь невнятное мычание. Тогда Юнги позволяет себе еще одну небольшую вольность: он отнимает ладонь от плеча, колеблется пару мгновений и касается светлых волос Пака. Отводит пряди от лица, открывая высокий лоб, слегка путает в них пальцы и гладит его невесомо по голове, отчего Чимин во сне заламывает брови и неосознанно ластится к миновой руке, заставляя сердце Юнги сжиматься.              Ему приходится попросить еще не спящего Хосока помочь переложить Чимина ему на спину, чтобы отнести того в студию и уложить там на не самую мягкую, но зато свободную тахту из бука, застеленную красным винтажным покрывалом. Он понимает, что слегка переоценил свои силы, когда выпрямляется со своей ношей, и его слегка ведет в сторону. Все же, Пак не крохотная феечка — он взрослый мускулистый парень, а Юнги сегодня уже потратил почти весь свой запас сил на Джиновой тренировке прямиком из ада. Он перехватывает его крепче под коленями, пока Чон следит, чтобы танцор не завалился назад, и вместе они все-таки доносят его до студии. Мин стаскивает одеяло и подушку из спальни, где на разных краях огромной кровати Намджуна спиной друг к другу спят Чонгук и Тэхен, и укладывает Пака удобнее. Он вспоминает давние слова Чимина о том, что он крепко спит, и усмехается про себя: действительно крепко.              Шестое чувство подсказывает ему, когда Чимин просыпается, и он разворачивается к нему на стуле. Пак выглядит помято и сонно со своими припухшими веками и полным хаосом на голове, растерянно оглядываясь по сторонам.              — Проснулся? — по тому, как младший кривится и разминает шею, Юнги не составляет труда понять, что диванчик в студии оказывается не намного лучше стола на кухне.              Он отвечает на вопрос Чимина о том, где он находится, не забывая при этом пожаловаться на свою ноющую из-за него спину. И, хотя подобное замечание у большинства людей вызвало бы возмущение, а то и вовсе обиду, Чимин не был бы Чимином, если бы это не стало для него очередным способом потешить свое самолюбие, потому что он говорит:              — Ну еще бы, ты видел эти мышцы? — будто у Юнги не было сотни и одной возможности оценить атлетически сложенную фигуру танцора даже через его вечные балахоны, желая забрать себе либо ее, либо всего Пака целиком.              Он отвечает и сверлит его глазами, прослеживая, как по мере того, как Чимин просыпается, взгляд его начинает бегать по комнате, и Юнги даже на расстоянии чувствует, как нервничает младший. Пак наконец останавливает на чем-то свое внимание и встает. Его заметно покачивает, но он продолжает свой путь, и когда до Юнги доходит, что он собирается сделать, а именно — включить настольный светильник, он не задумываясь останавливает его и задает свой главный вопрос, пытаясь угнаться за моментом:              — Чимин-а, тебе понравилось вчерашнее выступление?              Проходит несколько долгих, невыносимо долгих секунд, прежде чем Чимин отвечает.              — Конечно, хен, — он опускает глаза, глядя на их сцепленные руки, но не отнимает свою ладонь. — Ты же видел, что понравилось, — он вновь смотрит ему в глаза, говоря это, и у Юнги что-то щекочет в груди, и улыбка ползет по лицу. Он прикрывает глаза, чтобы снова оживить в памяти главное воспоминание вчерашнего вечера, по прошествии времени все больше и больше становящееся похожим на сон:              — Я бы хотел, чтобы ты всегда смотрел на меня так же, как и тогда.              Он говорит это, не надеясь, на то, что Чимин поймет его — просто чувствует, что разорвется на мельчайшие частицы, если не скажет. Тишина снова заволакивает пространство, и Юнги продолжает смотреть снизу вверх, растворяясь в паковых глазах, как сахар в горячей воде, но Чимин говорит что-то, чего он уже не слышит, потому что тот закусывает губу, и это заставляет Юнги оторваться.              Он выпускает мягкую ладонь из своих пальцев, вновь отстраняясь и строя невидимую защитную стену, в которой теперь нуждается не только он один. Юнги отправляет Пака спать, собираясь вернуться к работе, но, когда он уже думает, что Чимин вернулся на тахту, рядом вдруг раздается непривычно-тихий голос танцора:              — Ты пишешь музыку?              Конечно, Юнги пишет музыку, но Чимин явно имеет ввиду не это, так что он рассказывает ему о стадии, на которой находится его заглавная песня. А затем Пак просто спрашивает, может ли он послушать ее, и он разрешает. Разрешает услышать ему свою незаконченную песню. Слишком легко он отдает ему наушники и нажимает воспроизведение, оставляя Чимина один на один со своей музыкой и отпуская себя.              Юнги наблюдает, как все существо Пака обращается в слух, и он не моргая следит за бегунком на мониторе. Все это ощущается слишком откровенно для рэпера, будто он стоит абсолютно нагой посреди огромной сцены, а в зрительском зале нет никого, кроме Чимина и его внимательных глаз. Юнги никогда не объясняет музыку, которую создает, доверяя придание ей уникального смысла в руки каждому, кто ее услышит, и ровно так же никогда не интересуется чужим мнением, но почему-то именно сейчас ему так невыносимо хочется знать, о чем думает Чимин. Но он клацает на клавишу ровно через тридцать семь секунд после начала и прерывает песню до того момента, пока не стало слишком поздно. Он знает только то, что Чимину пора спать, забирая наушники из его рук.              — Думаю, остальное ты услышишь вживую.              Юнги слушает тихое шуршание подушки позади, когда Пак молча возвращается на диван, и откидывается на спинку кресла. Он так и не возвращается к работе, сидя какое-то время молча под жужжание системного блока, погруженный в собственные мысли. Слишком многое происходит с ним впервые, и все это дается ему тяжело: он понимает, ломая голову и свои принципы, что Чимин это не просто его очередная блажь. Что он не один из тех, кого он просто мог получить и забыть, он не прихоть и не достижение.              Это не его очередная игра, но Юнги и не собирался играть.