to be confident

      — Юнги, через час встреча с ассистентом режиссера, перед этим дизайнер и стилист, после снимаем видео для музыкальных площадок. На сегодня все, — монотонно читает с экрана планшета Сокджин, пока они поднимаются в лифте на десятый этаж здания агентства. — Не забудь, что завтра у тебя фотосессия, и не торчи допоздна в студии, окей?              Юнги только кивает, даже не пытаясь запомнить информацию. Он пришел к выводу, что если не думать, а просто идти туда, куда его ведет Джин, то все десятки пунктов из его расписания сливаются в один большой поток из переговоров, примерок, разъездов и съемок, словно день сурка. И пока Мин мотается по студиям и съемочным площадкам Сеула, время не стоит на месте — остается лишь две недели до релиза его альбома в качестве официального артиста музыкального лейбла. Постойте, или уже полторы…?       Не так давно, когда он не появлялся в институте уже около трех дней и собирался было уже прервать череду прогулов, с ним внезапно связался помощник пиар-менеджера (вызвав тем самым недюжинное возмущение у Сокджина — важного посредника между Юнги и руководством) и тактично, но настойчиво попросил посетить его офис. Юнги, зная то, как пиарщики компании недолюбливают его, находился в приподнятом настроении и был весьма заинтригован, распахивая затонированные стеклянные двери кабинета, но каково же было его удивление, когда вместо проповедей по поводу поведения перед прессой, ему сунули скрин статьи какого-то новостного портала, где среди разноформатного шрифта была втиснута фотография, на которой он был запечатлен за рулем своего мотоцикла с пассажиром позади.              — Вы наверняка уже в курсе слухов, которые гуляют по университету Юнги-щи, — начинает стильно одетый, будто всеми силами пытающийся соответствовать своей должности, моложавый мужчина. — Мы не обращали на это внимания, пока они не выходили за пределы Вашего студенческого онлайн-сообщества, но теперь эта новость распространилась в интернете, и нужно предпринять какие-то меры, Вы так не считаете? Юнги-щи, долго Вы еще будете отнимать хлеб у желтой прессы?              Делая тяжелый вздох, «Юнги-щи» не может поверить — он действительно пропустил ту самую чертову обязательную-к-посещению-лекцию лишь для того, чтобы послушать очередную сводку баек про его личную жизнь, а этот хмырь в брендовом шмотье, который, по всей видимости, не присутствовал на предыдущих собраниях, действительно имеет наглость отчитывать его? Он читает черную табличку на краю стола с выгравированным именем и поднимает равнодушный взгляд.              — Чо Сувон-щи, — намеренно делая акцент на суффиксе, выплевывает Мин, — мне казалось, компания была достаточно осведомлена о моих убеждениях на счет неприкосновенности личной жизни, когда предлагала сотрудничество. Это значит, что не имеет значения, катаю ли я кого-то на своем байке или же на члене — ни менеджер, ни продюсер, ни сам черт или директор не имеют права вмешиваться, если дело не касается музыки. У нас с вами есть обязанности друг перед другом. Я же не отказываюсь участвовать в Ваших сраных шоу, так давайте и вы не будете лезть туда, куда не нужно.              Юнги видит, как катаются желваки под кожей на скулах менеджера и ему стоит больших усилий сдержать довольную улыбку и не испортить серьезное лицо. Чо терпеливо проглатывает его слова.              — Кажется, Вы не совсем понимаете, как работает шоу-бизнес. Это стандартная ситуация, когда артист во благо сохранения своей репутации старается избежать двусмысленных ситуаций, а агентство его в этом поддерживает.              — Можете называть это заботой о репутации, я же называю это добровольным рабством. Я хочу жить как нормальный человек и при этом заниматься своим любимым делом, а не плясать под дудку писак на радость кучке потреблядей.              — Вы должны знать, что подобные слухи без официальных заявлений от компании или артиста могут пагубно повлиять на Вашу деятельность. Тем более, второе действующее лицо, этот парнишка, — он крутит пальцами на столе бумажку, вчитываясь в мелкий текст, — Пак Чимин. Это может задеть и его.              Теперь наступает очередь Юнги сжимать зубы. Этот Чо бесит его все больше, и не понятно — то ли из-за того, что продолжает спорить с ним, то ли от того, что произносит имя танцора с такой небрежностью и легким флером надменности.              — О, не стоит так беспокоиться за моего друга, этот парень не из робкого десятка и уж точно в состоянии за себя постоять, — парирует Юнги, вставая со стула и проверяя время в телефоне, чтобы узнать, есть ли у него еще шанс получить автомат в конце семестра. — По крайней мере, ни он, ни я не собираемся тратить свое время на подобные никчемные сплетни, Сувон-щи. Полагаю, у Вас все, могу ли я быть свободен?              — Конечно, Юнги-щи, всего доброго, — откидывается на спинку своего кресла менеджер. — Но все-таки попрошу Вас впредь более серьезно относиться к своему имиджу. В конце концов, теперь Вы популярное лицо, а не какой-то безызвестный музыкант из провинции, — он кидает явную шпильку в сторону Юнги, намекая на его прошлое.              — Я подумаю над Вашим предложением, а вам советую хотя бы иногда общаться с коллегами по цеху, может, узнаете что-то новое для себя.              Оказываясь за закрытыми и все такими же замутненными стеклами кабинета помощника пиар-менеджера, Юнги удивляется — ну неужели в этом огромном муравейнике настолько плохо распространяются новости, что ему действительно нужно было ставить этого Чо Сувона на место в частном порядке. Ему плевать на жалкие попытки отдельных, трудно даже сказать, личностей подмять его под себя — он слишком долго выстраивал границы и устанавливал стандарты, чтобы с такой легкостью подчиниться идиотским правилам так называемого шоу-бизнеса этой страны. Пускай поищут другого дурачка, который откажется от друзей, семьи и вообще личной жизни ради никчемного одобрения со стороны общественности.              Он выходит из здания компании с такими мыслями, но лишь одна единственная из них не дает ему покоя, весь оставшийся день крутясь в голове, поэтому, придя домой и приняв душ практически в кипящей воде (он все еще мерзнет), он решается на одно дело, подгоняемый желанием выкинуть какую-нибудь гадость назло пиарщику.              

***

             Чимин, кажется, уделяет все свое время практике. В смысле, не только свободное, но и то, что предназначалось учебе, а иногда даже работе. Он сбегает с половины пар, пропускает не-такие-уж-и-важные из них и сокращает часы подработки, скрываясь в танцевальных залах вместо всего этого. На него нападает какое-то жуткое состояние неудовлетворенности и самобичевания, когда он неоправданно (для самого себя) долгое время не находится напротив зеркальной стены за полусотенным повторением одной и той же связки, получающейся у него особенно паршиво.              Он забывает про свои планы, теряет вещи и выпадает из социальной жизни так незаметно и естественно, что искренне не понимает напряженных взглядов Тэхена, когда умудряется случайно пересечься с ним первый раз за неделю в коридоре. Ким пытается поговорить, но у Пака времени в обрез — короткий перерыв, чтобы успеть отдать просроченную на неделю работу и снова бесконечная практика, поэтому они лишь успевают обменяться приветами.              Точно так же Чимин не замечает и то, как стихают слухи и угасает интерес к нему среди учащихся относительно ситуации с Мином и его проклятым мотоциклом, но Хосок, влетающий в комнату и запрыгивающий к нему на кровать, полную мятых шмоток, спустя всего лишь четыре дня с начала всей шумихи, живо вводит его в курс дела:              — Я же говорил, что хен только и сделает, что посмеется с этого! Глянь, что он в твиттер выложил, — он тыкает его носом в светящийся экран смартфона и весело улыбается:              Чимин отодвигает от лица телефон и хмурится, пытаясь прочитать пост и не ослепнуть от настроек яркости хосокова гаджета.              «Мне жаль детишек, которых никогда не катали на байке, ведь они готовы закатить истерику каждый раз, когда видят проезжающего мимо мотоциклиста» — читает Пак белый текст на синем фоне. Около ника пользователя «AgustD» стоит галочка, а грустные скобочки в конце предложения выглядят издевательски.              — Это написал Юнги хен? — на всякий случай уточняет Пак, не узнавая вызывающую манеру речи (в данном случае письма) в строчках.              — А есть сомнения? — да, немного. — Ах, точно, Чимин-и не знаком с Агустом, — говорит Чон, будто совсем о другом человеке. Чимин хмурится сильнее. — Ты не подумай, у хена нет раздвоения личности или ещё чего, — нервно хихикает танцор, пытаясь развеять неловкость, — это просто одна из его сторон, которую он превратил в сценический образ. Что-то вроде тени Юнги хена. Но он не особо любит, когда его и его образ рассматривают по отдельности.              Чимин думает, что, скорее всего, уже знаком с Агустом, как бы странно это не звучало. Это проскальзывало в нем всегда — нотки высокомерия и заносчивости, самодовольные ухмылки и уверенный взгляд — они сквозили через образ неловкого и отрешенного Мина, а полностью раскрылись лишь на сцене перед толпами людей.              — Но это нормально, что он выкладывает такое на свою официальную страницу? — как будто ему есть дело до того, что постит Мин у себя в твиттере. Нет же?              — Да вообще по барабану, — отвечает Хосок, как что-то само собой разумеющееся. — Знаешь, ему же ни холодно, ни жарко от всего этого на самом-то деле. Он и пост этот написал только лишь для того, чтобы говно не лилось на нас. На тебя, Чимин, — добавляет Чон, загадочно заглядывая в глаза блондину.              — Что ж, обязательно скажу ему спасибо, когда встречу, — прерывает зрительный контакт Пак и отодвигает от себя старшего. — А теперь свали, мне нужно найти в этой горе чистую одежду для занятий.              — О боги, тут что, все вперемешку?!              — И-мен-но, — по слогам произносит Чимин, довольно наблюдая за тем, как Чон буквально телепортируется с его кровати.              Собственно, это становится последним моментом в памяти Чимина, где появлялся Юнги. Он снова не видит его неделями, но в отличие от прошлого их перерыва в общении, Пак думает о старшем намного чаще. Он думает о нем. Мысли иногда настигают его перед сном — не какие-то конкретные — просто мысли, обрывки фраз, образы. Глаза. Бывает, он видит их во снах, но больше не пугается — привыкает, вглядывается и ждет следующей ночи. По утрам заходит в какао, натыкается на кошачью аватарку и порывается написать, но одергивает себя— для чего? И что вообще писать? Звонить и не думает — голос его слышать он точно не хочет, и по этой же причине продолжает откладывать давно сохраненный в спотифай альбом в дальний ящик. И только как бы не оказалось, что ящик этот — Пандоры.              

***

             На больших цифровых часах, установленных на стене одного из корпусов, зеленым светом светится без девятнадцати минут восемь утра. Чимин лежит на своей любимой лавке прямо под раскидистым кленом, вглядываясь через его ветви с набухшими желто-зелеными почками в серое пасмурное небо. Холодно. Днем обещали тепло, но ночью был дождь, и Пак чувствует, как сырая древесина под ним холодит спину и оставляет мокрый след. Вставать совершенно не хочется. Вокруг еще пусто и тихо настолько, что он слышит, как шелестят крыльями птицы, перелетая с ветки на ветку, и заливисто щебечут хором голосов.              Чимин плохо спит в последнее время, просыпаясь в самый темный час перед рассветом. Он не ставит будильник, просто открывает глаза в определенное время, и раз за разом наблюдает, как небо становится сиренево-серым, лиловым, затем горизонт вспыхивает огнем, подобно спичке, и самый первый острый луч света разрезает облака. Он собирается в тишине, чтобы не разбудить спящего Хосока, который каждый раз удивляется, когда просыпается и видит пустую и как всегда незаправленную кровать. Чимин приходит на свое место, укладывая голову на сумку, набитую тетрадями, сменной одеждой для тренировок и рабочей униформой, и додремывает последний час, иногда грея лицо под теплым солнцем, а иногда, как сегодня, выдыхая клубы холодного пара с влажной спиной.              Он понимает, что это вряд ли нормально, но поделать ничего не может — тишина и темнота в комнате становятся для него невыносимыми, и Чимин скорее сбегает на воздух от непонятного чувства тревоги. Он чувствует себя странно выспавшимся и бодрым, но лишь первые несколько часов, а затем усталость наваливается на него, тело тяжелеет, и его, подобно воздушному шару, тянут к земле тяжелые мешки с песком. Но он продолжает летать — ниже, чем хотелось бы, но все еще в небе, все еще в облаках, хоть и не над ними. Чимин доводит свою хореографию до идеала, парит среди зеркальных стен и впитывает музыку, пропуская её через себя от макушки до пят. Ему становится тяжелее концентрироваться на университетской программе, поэтому в танцклассе на занятиях он совершает больше ошибок, за что получает полные недовольства возмущения от однокурсников и огорченные, но иногда понимающие взгляды преподавателей. Чимин чувствует, что ему чего-то не хватает, он все чаще вспоминает слова Намджуна, но отметает их в сторону, как только слышит музыку из колонок и видит свое отражение, танцующее почему-то совсем не то и совсем не так, как в его голове.              Пак прикрывает глаза, делает глубокий вдох и вместе с выдохом принимает сидячее положение. Оказывается, за созерцанием неба он не замечает, как проходит двадцать минут, и улица наполняется студентами, вяло плетущимися на учебу. Часы показывают уже пять минут девятого, и до первой пары остается пятнадцать минут. Чимин трет холодное лицо слегка теплыми ладонями, когда что-то приземляется на лавку рядом с ним. Или кто-то.              — Ого! Коротышка-хен, — слышит Пак и отнимает руки от лица. — Я уже и забыл, как ты выглядишь. Где потерялся?              Чимину даже не нужно поворачиваться на собеседника, чтобы понять, кто он — эта наглая манера речи и приевшееся обращение может принадлежать лишь одному человеку в его окружении. Он косит и глаза и действительно: рядом сидит Чон Чонгук собственной персоной, с растрепанной копной черных волос и, как обычно, огромным рюкзаком за спиной. Пак никогда не понимал, что он в нем таскает. Переносную палатку? Алабая?              — И тебе привет, стероидный кролик, — Чимин строит недовольное лицо, но на самом деле рад встретить первокурсника неделю с лишним спустя.              — Нет, правда, я давно тебя не видел, обычно постоянно прихожу в буфет, а там ты и твои щеки, — Чон тыкает пальцем непосредственно туда, где раньше у Чимина действительно было пухло. — А теперь что? Ни тебя, ни щек.              — А ты и рад, я смотрю, — он перехватывает палец и слегка заламывает, только лишь для того, чтобы возместить ущерб за сказанное. Младшему, кажется, на это до лампочки. — Зато Тэ теперь только с тобой обедает, разве не прекрасно?              — Он не обедает со мной, — веселье и бодрость в голосе Чона как будто сдувает холодным порывом ветра. Извечный блеск в глазах меркнет, и широкие брови опускаются к переносице, — Он… Мы…              Чонгук не договаривает — Чимин замечает седи толпы студентов яркую голубую макушку друга, которого видел немногим чаще, чем студента режиссуры, и спешит позвать его. Танцор окликает Тэхена, крутящегося в компании, по видимому, одногруппников. Он улыбается и разговаривает с кем-то, но слышит зовущий его голос и оборачивается. Чимин видит, как улыбка еще ярче расцветает на красивом лице, когда он видит его, но Ким переводит взгляд на Чона и в туже секунду роняет взгляд на землю. Тэхен коротко машет Чимину и скрывается сначала за фигурами, а затем и вовсе стеклянными дверьми универа.              — Он ведет себя так с того вечера у Намджун-хена, — мрачно шелестит Чонгук рядом с Паком, озадаченным поведением друга, что в прошлый раз сам рвался поговорить, а сейчас — вот. — Ладно, хен, я пойду, мне еще оборудование устанавливать, — младший встает с лавочки, опираясь на колени из-за тяжести за спиной, и Чимин наконец разгадывает тайну Чоновой торбы.              — Ага, давай, — блондин кивает в след уходящему первокурснику, а в его голове становится на один вопрос больше. И, похоже, чтобы получить на него ответ, ему придется потрудиться.

***

             — Черт возьми, Хосок-и хен! — шепотом кричит в трубку Чимин, перепрыгивая через ступеньки главного входа в университет. — Если я не успею принять смену, ты сам будешь оплачивать штраф!              — Да хоть десять, Чимин-ааа, — ноет на другом конце провода Чон. — Если эта флэшка не окажется в руках Юнги хена сегодня, он разорвет меня на мелкие кусочки, и тогда уже некому будет оплачивать твои штрафы.              — Почему это не может сделать Намджун хен? Ты вообще звонил ему? — Пак перебирает ногами, так быстро, словно всю жизнь занимается спортивной ходьбой. Бежать сил нет — звонок от Хосока раздался через минуту после того, как занятие было окончено, так что у него не было времени даже на то, чтобы выпить глоток воды.              — Он не берет трубку, наверное опять зависает в тренажерке в обнимку со своими гантелями.              — Отлично. А Сокджин хен? — Чимин видит угол своего общежития и прибавляет шагу. — Он его менеджер, в конце концов!              — Вот именно! Он его менеджер! Поэтому сейчас он находится вместе с ним на фотосессии и никуда отлучиться не может. Охраняет его как сторожевой пес, — Пак слышит в трубке шум и посторонний женский голос на фоне. — Дааа, мам, уже иду.              — Почему твои родители приехали именно сегодня? — танцор проводит карточкой на входе в здание и несется к лестнице.              — Отличный вопрос, конечно, но это фишка моих стариков — никогда не предупреждать и приезжать в самый неожиданный момент. Да иду я, идууу! — отзывается на вновь зовущий его голос Чон. — Все, Чимин-а, оставляю это на тебя, ты меня очень выручишь! До скорого, с меня должок! — на фоне раздается уже более грубый мужской голос, и Хосок отключает вызов.              Чимин открывает дверь и, не разуваясь, заходит в их с Чоном комнату (скинуть кеды — секундное дело, он делает эту мелкую гадость скорее назло чистоплотному соседу, который будет в ужасе, увидев пыльные следы подошв на ковре).              — Да где же она? — говорит он вслух, крутя головой в поисках красной флэш карты, которая, как сказал Хосок, лежит где-то там.              Он наверняка сейчас бы принимал душ после интенсивной полуторачасовой практики, чтобы затем спокойно пойти домой и переодеться, а после отправиться на работу, если бы не звонок и умоляющий голос Чона, слезно просящего вместо него отвезти флэшку с какими-то чрезвычайно важными материалами. И будь проклята его сострадательность, потому что он, недолго помявшись, все-таки соглашается на это, а тем, кому нужно доставить документы оказывается не кто иной, как Мин Юнги.              Пак наконец замечает на столе незаметную и походящую на обычный ластик флэшку, по которой проехался взглядом не менее трех раз, хватает ее, и цапает со спинки своего стула единственную не мятую вещь — черную форменную рубашку, только после этого сбрасывая обувь с ног. Мигом раздеваясь и успевая лишь протереть верхнюю часть тела влажным полотенцем, не забыв с ног до головы опрыскать себя дезодорантом, он надевает униформу и вылетает из комнаты.              Как и обещал Хосок, место оказывается недалеко, так что он добирается до него за пятнадцать минут, не учитывая ожидание автобуса и поиска самого адреса. Нужным зданием оказывается непримечательная двухэтажная постройка в рабочем квартале Сеула. Чимин подходит ближе и на фасаде из серого кирпича замечает чуть более новую черно-белую вывеску: «Арт-галерея». Он еще раз проверяет адрес, сомневается около минуты из-за вывески "Закрыто" и все-таки шагает к непроницаемым зеркальным дверям, за которыми его встречает темнота.              Двери позади него закрываются, преграждая доступ хоть какого-то света с улицы, и делают Чимина почти полностью дезориентированным. Проходит пара мгновений, прежде чем до него доносятся голоса, и он видит тусклые вспышки света за углом стены в нескольких шагах от себя. Пак двигается почти на ощупь, ведя рукой по этой самой стене, и, когда наконец доходит до поворота, его слепит очередная вспышка. Он моргает, прикрывает глаза рукой и оказывается в просторном помещении с высоченными потолками, заполненном людьми и скульптурами в приглушенном до минимума белом свете. Выставочный зал — делает несложный вывод Чимин, вглядываясь в людей, собравшихся в одном месте в самом дальнем углу, и отчаянно пытаясь найти среди них знакомую широкоплечую фигуру. Он делает шаг вперед, оставляя попытки рассмотреть что-то в этой темени, но кто-то резко останавливает его за плечо тяжелой рукой.              — Прошу прощения, это место временно закрыто для посещения, — говорит внушительных размеров мужчина, когда Пак оборачивается. Он касается наушника в правом ухе и связывается с кем-то. — Где тебя носит, Доен? Почему посторонний в зале? Чтобы через секунду был здесь и…              — Нет-нет, постойте, я не… — Чимин судорожно пытается найти номер Джина в телефоне и мысленно дает себе подзатыльник за то, что не позвонил заранее, — я пришел сюда… Да где же, черт возьми, этот…              — Вынужден попросить вас покинуть помещение, — танцор чувствует, как широкая ладонь негрубо, но настойчиво направляет его в сторону выхода и из-за этого продолжает ошибаться в наборе букв в книге контактов.              — Одну минуту, прошу, мне нужен Ким Сокджин, он менеджер и должен быть где-то тут, — он старательно пытается выглянуть из-за высокой фигуры, но с его ста семьюдесятью тремя с хвостиком получается это не ахти, и уже почти оказывается выпровожен обратно, когда спасительный высокий голос раздается поблизости:              — Ох, божечки, постойте-постойте, — Сокджин с широко распахнутыми круглыми глазами за тонкой оправой очков появляется откуда-то сбоку и убирает руку секьюрити с его плеча. — Благодарю за Вашу работу, но этот парень не посторонний, вы можете пропустить его, — Ким похлопывает его по спине и становится рядом.              — Вы уверены, что все в порядке, господин? — учтиво уточняет сотрудник охраны.              — Да, всю ответственность я беру на себя, — они коротко кланяются друг другу, и менеджер отводит его глубже в зал. — Почему ты не позвонил, когда пришел, Чимин-а, я не успел предупредить охрану. Напугался?              — Здравствуй, Джин хен, — Чимин облегченно улыбается старшему. — Да не особо, просто как-то неловко получилось, — он трет за ухом, немного красным от напряжения. — Чувствую себя тупо. Хорошо, что ты вовремя появился.              — Конечно хорошо! Что бы ты делал, если бы тебя все-таки пропустили? Только посмотри, сколько здесь прекрасных произведений искусства, а? — Пак не совсем понимает, к чему ведет Джин, но слушает внимательно. — Как ты собирался искать меня среди них? Нет-нет, это невозможно, — Ким отворачивается и машет рукой, как будто отмахивается от сказанной им глупости, и Чимин прыскает от смеха. Что ж, скромность — не самая выдающаяся черта этого хена.              — Точно, флэшка, — танцор вспоминает о цели своего появления, будучи уже не совсем уверенным в том, что это стоило того, чтобы пройти все эти круги ада. Он начинает думать о том, что заставит сделать Чона в качестве компенсации. — Вот, — он протягивает вещицу Киму, — надеюсь, это то, иначе я либо закричу, либо расплачусь.              — Не беспокойся, это она, — успокаивает его Сокджин, убирая карту в карман брюк. — На ней сохранены работы этих разгильдяев, я имею в виду Хосока и Намджуна. Юнги собирался показать эти материалы продюсеру, который заинтересовался ими сегодня в студии, так что, если бы не ты, неизвестно когда бы у него это получилось.              — Рад, что помог, — Чимин любит, когда его хвалят, и это притупляет его недовольство, но не полностью, — но скажи Юнги хену, чтобы в следующий раз он просто использовал облако, хорошо?              — Скажешь это ему сам, а то этот противный мальчишка совсем отбился от рук — не слушает никого и делает все что заблагорассудится.              — И что же ему за это будет? — спрашивает Пак, провожая глазами пару мужчин, несущих увесистую статуэтку, укрытую тканью.              — Вероятно, что ничего, — спокойно пожимает плечами Джин. — Об этом в компании почти никто не знает, даже сам Юнги, но скажу по секрету, директор в нем души не чает. Старика ужасно забавляет то, как он шлет систему работы с артистом на три буквы — говорит, Юнги напоминает ему его самого в молодости, — он наклоняется ближе, лукаво заглядывает в глаза и говорит чуть тише: — Хотя, едва ли трот можно ставить в параллель с современным хип-хопом, не думаешь?              Они оба беззвучно смеются, и Чимин представляет Мина в блестящем пиджаке, поющего с экрана старенького телевизора, который был у них дома до времен его средней школы.              — Думаю, Юнги хену пошел бы сияющий костюм, — Ким прыскает от смеха и тихонько хлопает, — Обязательно красный! А то он вечно ходит в своих разбойничьих куртках.              — О! У тебя есть уникальная возможность увидеть Мин Юнги не в, как ты выразился, разбойничьей куртке. Мы снимаем обложку для журнала, хочешь посмотреть?              Чимин боялся именно этого. Не двухметровый амбал на входе и не незнакомые люди вокруг волновали его, а вполне реальная возможность пересечься с Мином. Он был не готов к этой встрече, не знал, что нужно сказать, и нужно ли вообще, хотя раньше никогда не задумывался о таком. Просто внезапно Юнги перестал быть для него прочитанной книжкой, становясь гримуаром на заколдованном языке, и Пак оказался единственным, кто не понимал его. Можно было бы отступиться, но Чимин — до смерти любопытный, а секреты, записанные на этих страницах, продолжают удивлять его каждый раз, как ему удается их расшифровать. Они затягивают его, он даже начинает понимать волшебные руны, но натыкается на неизвестное слово, и книга захлопывается перед его носом, оставляя гадать над смыслом и вглядываться в незатейливую обложку. Чимин не знает, когда она откроется в следующий раз, боится читать дальше, но где-то внутри, глубоко-глубоко, понимает, что остановиться не сможет.              — Давай, одним глазком, ну же, — Джин направляет его туда, откуда раздаются щелчки камер, и стоит кучка людей, закрывая обзор на происходящее. — Вы вряд ли сможете поговорить, но зато потом будешь всем говорить, что лично видел создание обложки для самого продаваемого выпуска «GQ»              Оу — проносится в голове Пака. Второе по популярности издание о моде и культуре в Корее — это вам не заурядная газетенка. На его первых полосах обычно блистают актеры и модели, а интервью берутся у людей, чье имя на устах у всех. И если Мин сейчас там и делает фото, что вскоре появится на всех прилавках, то, наверное, это стоит того.              Ким проводит его через людей, обходя сбоку, и, кажется, никому нет и дела до незнакомого парня на съемочной площадке. Они подходят ближе, туда, где за штативами, отражателями и прожекторами виднеются дымчатые кисейные завесы, от самого потолка струящиеся вниз и накрывающие тонкой пеленой гипсовые изваяния. Среди всего этого белого и перламутрово-серого, на будто бы мраморных ступенях, словно еще одна скульптура, в графитно-черной атласной рубашке и таких же брюках восседает Мин. Шелковая лента оплетает его шею у основания, спускается вниз и обвязывается вокруг широких рукавов в несколько оборотов, опадая к босым ногам. Свободный распахнутый ворот рубашки на широких плечах открывает ключицы, спускаясь до середины груди, где поблескивает аккуратный серебряный кулон на тонкой сияющей цепочке. Кожа Юнги контрастирует с темным цветом, выглядя еще белее, чем она есть, и делает его похожим на алебастровые статуи, среди которых Чимин узнает только микеланджеловского Давида. Мин с новым щелчком затвора меняет положение, поворачиваясь в профиль, и острые очертания скул и шеи с плавной линией носа как будто повторяют фигуру стоящих рядом бюстов. Он откидывается назад, склоняет голову на белое гипсовое плечо, и взгляд темных кошачьих глаз становится томным в объективе камеры.              Чимин невольно сглатывает, смотря на этого Юнги — пленительно-изысканного и отрешенного, но в то же время манящего своей холодностью. Он купается во вспышках камер, раскованный и расслабленный, и нет и намека на неловкость в его движениях, взгляде. Далекий и непохожий ни на кого другого. Красивый.              Пак не успевает даже удивиться пришедшей в голову мысли, потому что в ту же секунду голос из микрофона объявляет короткий перерыв для смены локации, и все оживляются. Стафф спешит к Мину подправить его и без того идеальный тон лица, но он сам встает с места и идет в сторону персонала, как раз туда, где стоят Чимин и Сокджин, по пути застегивая на пару пуговиц ворот рубашки. Ему приходится обойти аппаратуру и переступить через всевозможные шнуры и кабеля, прежде чем добраться до них и наконец увидеть Чимина, чувствующего себя совершенно не к месту.              — Чимин, — привычно низко шепелявит он его имя, но это все равно застает Пака врасплох, — давно не виделись. Что ты тут делаешь? — стою и пялюсь на тебя — единственное, что проплывает в Чиминовой голове.              — Он привез флэшку вместо Хосока, — отвечает за него Ким. — Отдам ее тебе после съемки.              — Хорошо, а почему Хоуп не смог? — не обращая внимания на разделяющую его челку по прядям стилистку, спрашивает Мин.              — Ну… он… — кажется, только Чимина смущает присутствие незнакомого человека, и он косит взгляд на нее, но девушка выглядит совершенно незаинтересованной их разговором, выполняя свою работу. Чего он ожидал? Здесь повсюду профессионалы. — Его родители неожиданно приехали, так что ему пришлось их встречать.              — Хах, это очень на них похоже, — усмехается Юнги. Они действительно очень близки, раз Мин знает повадки семьи Хосока — думает Чимин. — Подожди, но разве ты по пятницам не подрабатываешь в баре?              Немая сцена длиной в несколько секунд воцаряется между ними, и две пары глаз наблюдают, как меняются эмоции на лице Пака: растерянность в миндалевидных глазах сменяется осознанием, затем испугом и наконец он говорит:              — Твою мать, — и это звучит красноречивей, чем что либо. Он достает телефон, смотрит на время, и рука сама поднимается, чтобы хлопнуть по лбу — он действительно идиот. — Я… это… Мне пора, рад был увидеться, — он растерянно кивает, прощаясь, и уже ищет в полумраке зала выход, когда Мин касается его предплечья:              — Чимин, постой, ты не успеешь доехать отсюда, если поедешь на автобусе, — говорит он так, будто Чимин сам этого не знает. — Давай я закажу такси.              — Что? Нет, не надо, спасибо, — сказать, что Пак чувствует себя неловко — ничего не сказать. Он все еще не знает, как вести себя после их последней встречи, и чувствует себя виноватым. Ему начинает казаться, что все, что он делает для Юнги — это доставляет хлопоты, и это почему-то заставляет чувствовать себя отвратно. Он неловко машет ладонью и разворачивается, быстро направляясь к выходу.              Когда Чимин забивается в полный вагон метро, уже точно зная, что опаздывает, то старается не думать о странно-тоскливом выражении лица Мина, которым тот провожал его. Он пару раз прикладывается лбом о поручень, словно тот способен выбить все ненужные мысли из его головы, но лишь вызывает косые взгляды у пассажиров и новую мысль о том, что, кажется, он сходит с ума.              

***

             Юнги понижает яркость на телефоне, считая дни в календаре до даты, помеченной красным. Итак, это началось снова. Будто время повернулось вспять, и он вернулся на три месяца назад, когда только поступил и был горячей сенсацией, разрываемой на автографы и фотографии, Юнги снова вынужден скрываться в коридорах между перерывами, постоянно тусоваться в компании лучших друзей, чтобы оградить себя от лишних взаимодействий и полностью забыть про покой. Он не просыпался заново известным, просто официальное и довольно громкое объявление компанией даты его камбэка, назначенного на первую неделю июня, стало точкой невозврата, заново подогревшей интерес общества к Юнги, беспечно подзабывшему некоторые нюансы своей профессии.              Он думает обо всем этом, когда стоит в темной неглубокой нише у входа в корпус хореографии и ждет свою последнюю надежду — Чон Хосока. Последнюю потому, что другой его друг, сославшись на глупые отговорки, подло и бесстыдно бросил своего бро в беде (хотя, если вы пропустите долю драмы от Юнги, то вполне сможете вспомнить, что Ким — член студсовета и все еще должен выполнять свои обязанности). Ему снова нужно где-то перекантоваться часок-другой, дожидаясь Джина, чтобы после вновь залезть в тонированный минивэн агентства и отправиться выполнять свое расписание, так что он очень надеется, что сейчас, когда откроют двери аудитории и оттуда начнут высыпаться студенты, одним из них будет красноволосый Чон, который уж точно не променяет его ни на какие студсоветы.              — Сори, хен, у нас после занятий репетиция для отчетника, если хочешь, можешь пойти со мной, — говорит Хосок, когда Мин замечает его вырвиглазную лимонную рубашку среди толпы и затягивает к себе в убежище, словно паук.              — Окей, я тебя понял, — отвечает Юнги, чувствуя, как надежда плавно угасает в нем. Мысленно он проматывает свой список укромных мест кампуса, который успел составить за все время учебы.              — Но я серьезно, хен, — продолжает Чон, поспевая за идущим в неизвестном направлении Мином, — пошли со мной, там почти все — ребята из твоей баскетбольной команды с фестиваля, ты же всех их знаешь.              Юнги замедляет шаг, вспоминая университетские соревнования. Что ж, он действительно помнит всех парней, что играли с ним бок о бок, а затем вместе стояли на награждении в качестве победителей, держа кубок. Он помнит, но это совсем не значит, что хорошо общается, в отличие от Чона, души любой компании, который быстро вливается в любой круг и легко заводит знакомства. Не считая Чонгука, он может сказать, что неплохо знает лишь пару ребят из команды — тех, что забавно обращались к нему «сонбе» и просили научить комбинациям.              — Все еще не очень заманчиво, — кидает Мин, когда они выходят в главный холл и он натягивает капюшон на глаза.              — Не очень заманчиво, говоришь? — подозрительно говорит Хосок, равняясь с ним, и давит хитрую ухмылку. — А если я скажу, что там будет Пак Чимин? Все еще не очень заманчиво?              Ох, Юнги знал. Он знал, что этот красный лис из красной книги несомненно воспользуется его слабостью, поэтому и был так уверен, следуя за ним. Только вот он ничего не может с этим поделать — светловолосый танцор все еще его ахиллесова пята, про которую знает непозволительно много людей, и вряд ли в ближайшее время что-то изменится. Больше Юнги ничего не говорит, молча следуя за Чоном, ведущим его в репетиционные залы, отведенные под факультативы.              Все на самом деле подозрительно сильно напоминает ему первые дни учебы. Конкретно — тот самый, когда он повстречал в танцклассе Пака и потерялся в его странном и громком смехе. Он снова с Хосоком, и они заглядывают в светлую комнату со множеством людей и зеркал через узкую стеклянную вставку в двери. Играет музыка — классика — красноволосый объясняет, что продолжается занятие у второго курса, и почти сразу, как он говорит это, Юнги замечает ту самую оранжевую футболку и светлые волосы среди других студентов.              Только в этот раз Чимин не смеется, а Мин все равно перестает дышать. Юнги смотрит так, будто видит его впервые.       Пак прогибается в спине, застывая в неестественной позе, стоя на одной ноге и тянется руками назад, отклоняясь еще сильнее, словно сломанная кукла на шарнирах, которая вот-вот упадет. И он падает — скручивает тело, по спирали опускаясь на пол легкой лентой, перекатывается на спину и далее через голову, будто совсем не имея ребер, и выходит в шпагат, описывая руками окружность. Он поднимается вверх, как лист парит на ветру, изгибается, и Юнги кажется, что гравитацию отключили, потому что что-то внутри него взлетает вместе с тем, как взлетает Пак. Только танцор мягко приземляется на носок, делает оборот и тянет ногу к поднятым рукам, вытягиваясь подобно струне и продолжая кружиться, а то самое что-то в Мине зависает, не желая опускаться обратно. Он замедляется, опускает голову, продолжая держать идеальную осанку, смешивается с остальными танцорами, и центр действий перемещается на другого студента. На которого Юнги уже не смотрит. Чимин будто не имеет ни веса, ни костей, ни единого понятия о законах физики, выполняя трудные, просто невыполнимые для рэпера движения легко и плавно, скользя, раскачиваясь и вращаясь.              — Современный танец у этого преподавателя очень сильный, они наверняка репетируют это сотый раз, — тихо говорит Хосок, пока они продолжают подглядывать за вторым курсом. — Чимин-а рассказывал про композицию и идею. В основе всего танца лежит природа — флора и фауна, — Юнги кивает, не отрывая взгляда от оранжевого пятна среди фигур. — Животные, природные явления, растения — ты бы заметил, если бы смотрел на кого-то еще, — хмыкает. — Чимин здесь — листок дерева гинкго. Он очень хорош.              Мин кивает снова, хотя с Хосоком не согласен. Чимин не хорош — Чимин бесподобен. Он не понимает в этом ничего абсолютно — не знал даже жанра, пока не сказал Хосок, что говорить о какой-то композиции, но, даже наблюдая через эту узкую полозку стекла, не смог ни на секунду отвести от него взгляд. Юнги просто влюблен, вот Чимин и кажется ему совершенным — скажете вы, и будете не правы: Юнги влюблен, но Чимин совершенен совсем не поэтому.              По комнате раздаются хлопки преподавателя, и Мин отмирает. Хосок снова объясняет ему:              — Перерыв две минуты и последний прогон. Наверно, на следующем занятии у них будет зачет. Б-р-р, аж мурашки по спине поползли, — он обнимает себя за плечи и растирает руками в подтверждение своим словам.              Студенты, тяжело дыша, отходят к единственной незеркальной стене зала, во всю длину которой на полу свалены рюкзаки, кофты и прочие вещи. Юнги не замечает, как Хосок нажимает на ручку двери, приоткрывая ее, поэтому с глухим звуком прикладывается об нее лбом и недовольно шипит, наблюдая за тем, как Чон тихо подзывает кого-то, и несколько пар глаз устремляются в его сторону. Какие-то ребята, которых Юнги не знает, поднимаются с паркета, направляясь к двери, красноволосый здоровается с ними, просовывая одну лишь голову в проем и оставляя Мина в коридоре. Но Юнги не особо жалуется — он снова находит глазами Пака, стоящего боком к нему где-то в стороне ото всех, что довольно необычно для блондина, но потом замечает телефон в его руке и понимает, что он собирается позвонить. Мин наблюдает, как он поднимает голову, проводя по влажным волосам ладонью, отбрасывая пряди назад, и судорожно сглатывает от жажды. Его лицо и шея мокрые и блестят от пота, а грудь тяжело вздымается под футболкой, пока он пытается выровнять дыхание, опираясь рукой в бок и держа напряженную спину по-прежнему ровно, словно случится что-то ужасное, если он позволит себе хоть немного согнуться. Юнги, точно наслаждаясь одной из тех греческих скульптур в галерее искусств, жадно поглощает глазами всю его фигуру и внимательно изучает его профиль, только поэтому мгновенно замечая, когда странная тень пробегает по серьезному лицу, и будто что-то сваливается блондину на голову, надламывая стержень, держащий его. Юнги не успевает увидеть что-то важное прежде, чем Чимин отворачивается.              — Кого я вижу, студент Чон, — раздается из-за приоткрытой двери звонкий женский голос прямо перед тем, как Юнги снова прилетает по лбу дверью. — Пришли посмотреть на своих хубе?              — Здравствуйте, Ан сонбенним, — Хосок низко кланяется, как оказывается, преподавателю, и неловко улыбается. — Да не то что бы, просто у нас после Вашего занятия здесь тренировка. Но и на хубе тоже очень интересно смотреть. Вспоминаю старый добрый второй курс, — это совсем не вяжется с тем, что он говорил Юнги, но он делает это максимально естественно.              — Так что же ты стоишь, проходи, — женщина с черными волосами и в такой же черной одежде с удивительно тонкой и подтянутой для своих лет фигурой явно Хосоку не верит, приглашая в зал.              — Да я тут… я не один, я с другом! — он внезапно вспоминает про Мина, все еще прячущегося за дверью, и вытягивает его за локоть, ставя рядом с собой как забавную зверушку. Юнги ловит на себе удивленные взгляды и мысленно материт Чона.              — Что ж, пусть твой друг тоже посмотрит, а ребятам не помешает учиться выступать на публике. Верно, класс? — она громко спрашивает у студентов, даже не думая услышать в ответ что-то, кроме «Да» и «Конечно, сонбенним». — Давайте, давайте, проходите и мы начнем.              Она снова делает пару хлопков, отходя к станкам вдоль противоположной стены, танцоры поднимаются со своих мест, а Хосок приближается к Мину и шепотом, едва двигая губами, говорит:              — Преподаватель Ан всегда ужасно гордилась хореографией, которую ставила, правда это никогда не выходило за пределы этого зала. Так что, когда все закончится, хлопай так, будто у тебя есть запасные руки в кармане, понял? — он мило улыбается, смотря как студенты выстраиваются в позиции, а Юнги приходит в голову мысль, что все танцоры немного чокнутые.              — Студент Пак, нам долго вас ждать? — Ан называет знакомую фамилию, и Мин, несмотря на то, что в этой комнате, вероятно, не два и даже не три Пака, все равно поворачивает голову в сторону Чимина. И не ошибается, потому что блондин, все еще стоя у стены с телефоном у уха, остается единственным, кто не занял свое место, задерживая начало прогона и действуя преподавателю на нервы.              Чимин слышит, как его окликают только со второго раза, и, когда он поворачивается, Юнги не видит в его больших глазах ничего, кроме потерянности, а во всех его движениях, когда он убирает лишние вещи и выходит в середину зала, ледяным ветром сквозит нервозность и смятение. Играет мелодия, он больше не смотрит перед собой — все еще держит голову прямо, но взгляд его то падает куда-то вниз, то бегает из стороны в сторону. Напряжение, но не то, что помогает сконцентрироваться, а то, что сковывает по рукам и ногам, оплетает его фигуру, и Юнги совсем не видит той чарующей легкости, что заставляла Чимина едва ли не парить в воздухе. Пак больше не невесомый листок дерева — он словно бабочка со сломанными крыльями, которая все еще пытается взлететь. Странные изменения замечает не только он — понимает Юнги, когда коротко смотрит на Хосока и видит непонимание на его серьезном лице со сведенными бровями. Движения Чимина кажутся отрешенными и слабыми, это видит даже ничего не понимающий в искусстве танца Мин, потому как его взгляд нет-нет, да теряет Пака, сбиваясь на других студентов.              Он узнает знакомую часть, как раз ту, которая лишила его возможности сделать вдох на пару секунд в прошлый раз — блондин выполняет стойку на руках, скручивается, приземляясь на бедро, скользит по полу и вскакивает. Юнги и что-то внутри него замирает в ожидании — дальше Чимин через зал по диагонали сделает один за другим повороты вокруг своей оси, в завершении последнего из которых последует прыжок, приземление, словно на пуховую подушку, и идеальный вертикальный шпагат.       Но все оборачивается тем, что Юнги предпочел бы навсегда забыть. Чимин делает третий оборот, выходит на прыжок, отрывается от пола, и то самое что-то грохается вниз в тот же момент, когда Пак вновь касается паркета, неудачно приземляясь, подворачивает ногу и теряет равновесие. Он падает на пол, по инерции прокатываясь до стены, и с дребезжащим звуком ударяется о стекло. Музыка замолкает. Юнги слышит только чужие потрясенные восклицания и то, как бешено колотится его сердце.              — Студент Пак! — немедля реагирует преподавательница, подбегая к полусидящему блондину, пока остальные танцоры начинают понемногу понимать произошедшее. — Студент Пак, что с вами?              — Черт, — шипит Юнги сквозь зубы, дергаясь в сторону Чимина, но оказывается остановлен Хосоком, сжимающим его предплечье.              — Юнги, не стоит, — говорит он, но Мин видит, как его глаза в панике мечутся от его лица к стеклянной стене, у которой в окружении людей сидит Пак. Хосок лишь думает о том, что Чимину есть, кому оказать помощь сейчас, но будет некому, когда новые и более весомые слухи поползут по кампусу. — Выйди, я все сделаю, — он толкает его в сторону двери, с силой выпихивая за нее, и Юнги поддается только из-за абсолютной уверенности во взгляде друга. Оказываясь в безлюдном и тихом коридоре, он сжимает кулаки и закрывает глаза, борясь с желанием войти в зал снова и сломя голову броситься к Чимину.              Юнги кажется, что проходит полчаса — на деле же пара минут, когда дверь снова открывается, и он слышит:              — Конечно, Ан сонбенним, я позабочусь о нем, — красноволосая макушка показывается из-за края двери, и из танцкласса выходит Хосок, на плече которого висит, помимо его собственного рюкзака, чужая сумка.              — До свидания, — намного тише звучит еще один голос, и следом появляется Чимин, кланяясь преподавателю. Мин отталкивается от стены. Он все еще в своей тренировочной одежде — оранжевой футболке и черных спортивках, и Юнги всматривается в него, ища взглядом видимые повреждения, но Пак стоит спиной к нему.              — Чимин-и, медпункт на третьем этаже, но мы можем подняться на… — начинает Чон, но, как только дверь закрывается, Чимин оборачивается к нему и стягивает с его плеча свою сумку.              — Спасибо за помощь, хен, все в порядке, но мне нужно идти, — быстро и не совсем внятно тараторит он, пятясь в сторону выхода и выуживая телефон из кучи вещей. Он находит сотовый, поднимает растерянный взгляд и случайно натыкается на напряженный Минов, но мгновенно отводит его. — Предупреди, что меня не будет на практике, хорошо? — последнее, что он произносит перед тем, как сорваться на бег и завернуть на ближайшем повороте к лестнице.              — Что это… — Хосок изумленно оборачивается к Юнги, но успевает лишь уловить, как тот снова чертыхается, срываясь за Паком следом, — …было.              Стремительно перебирая ногами, Мин сбегает на два пролета ниже, нагоняя Чимина между вторым и первым этажом. Он зовет его, но Пак словно не слышит, и только перепрыгивая через три ступени подряд, оказываясь с ним почти на ровне, ему еле-еле удается дотянуться до танцора.              — Чимин! — он хватает его за плечо, останавливая и заставляя обернуться. Танцор смотрит на него так удивленно, словно видит впервые. — Чимин, стой, — Юнги задыхается — силовые упражнения он ненавидит чуть меньше, чем бег, и это заставляет его тяжело вдыхать и выдыхать, напряженно вглядываясь в глаза напротив.              — Прости, Юнги хен, я не могу сейчас… — Пак делает шаг вниз, спускаясь на лестничную площадку, но Мин упорно сжимает его руку, удерживая.              — Да постой ты, — Юнги быстро обгоняет его, перекрывая путь дальше по лестнице. — Куда ты собрался? Я тоже был там, в зале. Чимин, что случилось?              — Я же сказал, со мной все в порядке, — он хмурится, скидывая чужую руку с плеча, и пытается протиснуться между Мином и перилами, старательно пряча глаза за мокрой челкой. — Мне нужно идти, пусти, — Чимину кажется, что Юнги пропускает его, и он шагает вперед, но рэпер лишь спускается на одну ступеньку, становясь ниже него и теперь без труда заглядывая в лицо.              — Я не спрашиваю, что с тобой, — Мин обманывает даже самого себя, говоря это — он сходит с ума, думая о том, что случилось в танцклассе, но знает, что это лишь вершина айсберга. — Я спрашиваю, что случилось, Чимин, — он наконец устанавливает зрительный контакт, и его топит тревога на дне темно-карих глаз. — Расскажи мне. Позволь помочь. Ну же, Чимин-а, — вкрадчиво просит он, почти шепчет и невесомо касается тыльной стороны его правой ладони. Его пальцы ощущают влагу, но, когда он кидает мимолетный взгляд и замечает бледно-красные царапины на паковой коже, не говорит ничего, потому что слышит тихое:              — Отец.       Чимин произносит это коротко и задушено, будто это причиняет ему боль, и рвано выдыхает, отводя взгляд вновь. Юнги замолкает, вмиг осознавая, что разбило такого сильного Чимина буквально на его глазах.              — Что с твоим отцом? — Мин аккуратно подталкивает танцора, кладя руку выше на запястье, чтобы не касаться поврежденного места, но, кажется, сейчас это волнует только его одного.              — Он… — Пак закрывает глаза и недоговаривает. Ноги перестают держать, и в одно мгновение он оказывается на корточках, утыкаясь лбом в колени. Не хочет показывать слез — думает Юнги. Он все еще держит его запястье, опускаясь напротив. — Мне позвонили из больницы, сообщили, что папу госпитализировали. Инсулиновый шок. Он потерял сознание по пути домой, — Чимин замолкает, но Юнги продолжает терпеливо ждать. — Мы узнали, что у него сахарный диабет, когда я еще в среднюю школу ходил, но подобное… никогда не случалось. Я… я не знаю, что делать — он поднимает голову, и его такие прекрасные, но бесконечно грустные глаза и дрожащие губы причиняют Мину почти физическую боль — оказывается, что Чимин не плачет, а Юнги уже вот-вот. — Мне нужно к нему, поэтому, Юнги хен, пожалуйста, просто дай мне…              — Твой отец сейчас в Пусане? — он видит, как теряется Пак, бегая взглядом по его лицу, когда он поднимается на ноги.              — Что? Почему…       — Я же сказал, что собираюсь помочь тебе, — Юнги смотрит на него так, будто умоляя его услышать. Он просто не выдержит, если не сделает хоть что-то. Он не простит себя, если сейчас оставит Пака одного. — Вставай, Чимин-а, нужно поторопиться, — он легко тянет его на себя, спускаясь по лестнице вниз, и Чимин смотрит на свою разодранную руку, начиная быстро моргать. Он не будет. Не сейчас.              —Спасибо, Юнги хен, — едва доносится до Мина, когда они выходят в главный холл, и ему приходится отпустить чужую руку.              «Спасибо тебе», — думает он, и его сердце рвется наружу. Он никогда не думал, что чужое доверие сможет довести его до слез.