to be confident

      — Не говори мне, что ты собирался добираться на рейсовом автобусе? — говорит Юнги, когда видит полное непонимания лицо Чимина, выглядывающего на улицу через узкую полоску приоткрытого окна.              — Да? Именно это я и собирался делать, хен! — Пак отрывается от окна, поворачиваясь к Юнги, сидящему на соседнем сидении.              — Это заняло бы вдвое больше времени. Ты хочешь быть в Пусане ночью? — Мин ставит руку на подлокотник и кладет голову на ладонь. — Это самый быстрый способ, ты же знаешь.              Чимину кажется, что вокруг него происходит полный хаос. Сейчас полседьмого вечера, и он должен находиться в зале для практик, в поте лица репетируя хореографию к отчетному концерту, но вместо этого сидит в черном тонированном минивене, за окном которого, сверкая на заходящем солнце голубыми стеклами, возвышается здание станции Енсан.              — Отправление в семь часов и десять минут, посадка скоро начнется, советую выйти пораньше, пока народа еще не так много, — раздается спокойный голос с водительского места. Сокджин, бросая взгляд на наручные часы, глушит мотор и отстегивает ремень безопасности, оборачиваясь назад. — Во всяком случае, я пойду с вами.              — Это необязательно, Сокджин хен, ты…              — Чимин, — мягко прерывает Пака Юнги. — Джин хен поможет с посадкой, так будет лучше.              — Да, Юнги прав. Я должен буду остаться в Сеуле, потому что у меня теперь много дел, — он хмуро зыркает на Мина, упорно делающего вид, будто не замечает, — так что это последнее, с чем я могу вам помочь. Дальше вы сами.              Чимин уже почти не слушает, глубоко вздыхая и отворачиваясь обратно к темному окну. Он крепко сжимает в руках телефон, который не выпускал с момента выхода из университета, и пытается переварить все, что случилось с ним за последние сорок минут.              Три пропущенных звонка от контакта «Папа» — было первым, что он увидел на экране телефона, как только начался короткий перерыв. Это насторожило его сразу как минимум потому, что его отец почти никогда не звонил ему первым, зная, что у сына практически нет времени для телефонного разговора, и только писал сообщения в ожидании поздних, но долгожданных звонков от Чимина, длящихся обычно не менее часа. То, что вызовов было три, и вовсе напугало Пака, заставив немедленно нажать на экран и слушать размеренные гудки в ожидании ответа. Но вместо хрипловатого тихого голоса папы на другом конце он услышал незнакомый женский голос, как оказалось впоследствии, принадлежащий дежурной медсестре пусанской больницы при университете Донг-А. Она что-то говорила ему, задавала вопросы, а он слушал и отвечал, будто заученный текст, но все, что он запомнил, когда в трубке зазвучала тишина, это название клиники и причину звонка. Инсулиновый шок, потеря сознания, скорая.              А дальше все как-то смутно, он танцует, но мысли далеко за пределами светлой комнаты, где-то там, за сотни километров отсюда, и глаза не видят ничего перед собой. Тело словно на автомате совершает движения одно за другим, но этого слишком мало, и он совершает ошибку. Звон дрожащего и чудом не разбившегося стекла становится для него ушатом холодной воды. Его окружают люди, почему-то спрашивают в порядке ли он, но Пак не понимает их — почему они беспокоятся за него? Что с ним может быть не так? Он в порядке, с ним все хорошо, он здоров. Здоров, в отличие от одинокого мужчины где-то далеко-далеко в другом городе, у которого нет совсем никого, кроме него, Чимина. Он хочет встать, уйти, убежать, сесть в первое попавшееся такси и крикнуть водителю, чтобы трогался. Он бегает глазами вокруг, но видит лишь перепуганное лицо преподавательницы и собственное отражение, пока вдруг из ниоткуда не появляется Хосок и не вытаскивает его из этой зеркальной комнаты. Чимин замечает только прожигающий взгляд лисьих глаз, прежде чем что-то сказать Чону и наконец-то сорваться с места.              Ступень за ступенью, пролет за пролетом, и вот уже почти выход — пара шагов и до Пусана рукой подать. Пак почти видит набережную и волны залива, когда кто-то хватает его за руку, заставляя остановиться и потерять драгоценное время. Он оборачивается и перед ним оказывается Юнги, тяжело дышащий и держащий его за руку. Мин просит его остановиться, не пускает и снова спрашивает, и Чимин чувствует, как теряет последние остатки терпения. Но на самом деле последние силы, потому что когда Юнги касается его вновь, но уже мягко, где-то в районе запястья, тихо и вкрадчиво говорит и смотрит ему прямо в глаза… Чимин сдается. Больше не может, не хочет никуда бежать. Он хочет сесть, закрыть глаза и проснуться, чтобы все это оказалось просто кошмаром. Юнги просит разрешения помочь, просит рассказать и Чимин рассказывает. Про звонок, про папу и про его болезнь. Он говорит, но делает это только потому, что чувствует холодную руку Юнги, держащую его невесомо, но в то же время так крепко, будто Пак не сидит на лестнице, а стоит на краю обрыва. Чимин знает, что уже не в силах сбежать от этого и ему остается лишь надеяться, что Мин сам отпустит его, когда он попросит его об этом. Но он не успевает даже договорить, потому что Юнги произносит последнее, что Пак ожидал услышать, когда вываливал на него свой личный кошмар.              «Я же сказал, что собираюсь помочь тебе»              И в раскосых глазах напротив, серьезных, но от чего-то заволочённых невесомой пеленой серой тоски, в их глубине он видит спокойную, но упрямую и непоколебимую решимость, не оставляющую ему ни единого повода для сомнений.              Все происходит быстро. Чимин не спрашивает ничего у Юнги о том, что именно тот собрался делать, и это, возможно, ужасно глупо с его стороны — вот так слепо доверять кому-то, но Мин ведет его за собой так, словно продумал все на десять шагов вперед, и Чимин вопросов задавать не хочет. Он видит Джина у черной машины, когда они выходят из здания университета — Юнги говорит с ним о чем-то, но не долго, отправляя Пака за вещами в общежитие, как глупого ребенка уговаривая взять хоть какие-нибудь вещи. Чимин позорно проигрывает, когда рэпер спрашивает, есть ли у него с собой паспорт. Он тратит на сборы жалкие три минуты, выкидывая из рюкзака тетради и ненужную одежду прямо на пол и засовывая в него документы и всякие вещи первой необходимости типа зарядки с портативным аккумулятором.              Когда он заканчивает, ему приходит сообщение от Юнги, в котором тот говорит, чтобы он подходил к дальней парковке, а не к главному корпусу, и Чимин быстро понимает причину — лишние глаза им ни к чему. Он сразу замечает черный минивен, стоящий практически в одиночестве, а затем Джина, сидящего за рулем, и приоткрытую боковую дверь, в которую быстро прошмыгивает сам, занимая свободное кресло рядом с Юнги. Тот сидит, уткнувшись в телефон, но отрывается сразу же, как только появляется Пак, и уточняет у него все ли он взял, кидая взгляд на ту же самую сумку для тренировок и получая кивок в ответ. Ким заводит мотор, и они покидают территорию кампуса. Вся дорога проходит в молчании, и Чимин мысленно благодарит Сокджина, не спрашивающего ни о чем, а еще Юнги, вероятно, попросившего его этого не делать. Закрывая глаза и откидывая голову на удобную спинку, он наивно полагает, что они движутся в сторону автовокзала в Сочо-доне.              — Постой, хен, — шум открывающейся двери возвращает Чимина из его мыслей и слова Джина вдруг доходят до него с нехилой задержкой. — Ты сказал… Мы? То есть я и… — он поворачивается на Мина, держащегося за ручку раскрытой откатной двери и уже почти покинувшего салон авто.              — Да, Чимин-и, ты и Юнги, — отвечает Ким со слабо слышимым вздохом.              — Но я думал, ты поможешь мне с транспортом, не более, Юнги хен, — Чимин цепляется за рукав кофты Юнги, ошеломленно смотря на его все такое же непроницаемое лицо, ожидая, что тот скажет, что он просто неправильно все понял. — Ты не можешь поехать в Пусан! Джин хен, скажи ему! — он оборачивается к менеджеру, но мужчина даже не смотрит в их сторону.              — Все в порядке, Чимин, — Мин отнимает от своего локтя руку, не позволяющую ему выйти из машины.              — Нет, ты не должен этого делать, хен, — Пак бегает глазами по светлому салону, не зная куда себя деть. — Ты и так очень помог мне, я не хочу доставлять тебе еще больше неудобств. Дальше я могу и один.              Чимина коробит, когда он произносит последнее слово. Один.              Так странно: он с детства рос самостоятельным ребенком. Дисциплинированным и собранным. Сам ходил в школу, сам мог позаботиться о себе, когда отец задерживался на работе, сам научился многим бытовым мелочам, с которыми еще не приходилось сталкиваться сверстникам, и в принципе был немного взрослее и ответственнее, даже если так не казалось на первый взгляд. И для него не должно быть ничего сложного в том, чтобы отправиться одному в свой родной город, который он знает как свои пять пальцев. Он столько раз ездил туда за все время учебы, что наизусть выучил все поля, города и деревни, встречающиеся на пути. Он знает от и до план станций и автовокзалов, расписание рейсов и схемы путей и трасс, но в первый раз дорога вызывает у него тревогу. Еще никогда Чимину не хотелось не оставаться один на один с собой, как сейчас.              — Перестань говорить это, — раздается со стороны Юнги, и Чимин поднимает на него взгляд. — Ты не доставляешь мне неудобства. Я хочу поехать с тобой, Чимин-а. Вопрос в том, позволишь ли ты мне.              Юнги твердо смотрит ему в глаза из-под черной панамы, терпеливо ожидая ответа, и Чимин по-прежнему не видит ни капли сомнений. Он чувствует искренность в его словах и больше не собирается обманывать самого себя — он хочет, чтобы Юнги был рядом.              — Хорошо, — как только он произносит это, дверь со стороны Мина снова распахивается, но прежде чем тот выскакивает на улицу, он успевает спросить. — Но что насчет твоей работы?              — С ней тоже все в порядке, — и Юнги, как и Джин, покидает автомобиль.              На самом деле Юнги врет Чимину. Не о том, что хочет отправиться с ним в Пусан и тем более не о том, что Пак не доставляет ему хлопот. Он привирает, но совсем немного о своем расписании и о том, что с ним все нормально. Хотя, если спросить Сокджина, он со стопроцентной вероятностью будет противоположного мнения.              — Ты в своем уме, Юнги? Какой Пусан? — таращится Ким, когда Юнги в общих чертах и без особых подробностей рассказывает ему о ситуации и своих планах. Он дожидается, когда Пак уносится в сторону общежитий за своими вещами, чтобы сделать это, и заранее не ожидает положительной реакции, подключая все свои скудные навыки мирного убеждения. Обычно он пользуется принуждением, если железных аргументов не хватает.              — Нет, Джин хен, с моей головой все в порядке, и я действительно собираюсь поехать с Чимином к его отцу в Пусан. И прошу тебя помочь с этим.              — Нет-нет, Мин Юнги, ты, кажется, забыл, — менеджер с силой трет переносицу, отказываясь верить в услышанное, — Пусан — это не Ильсан и не Кванджу, это, черт возьми даже не в Кенгидо! Это другой конец страны, и ты знаешь об этом! — он затихает, когда на его голос начинают оборачиваться прохожие. — Для начала, давай сядем в машину.              Они забираются внутрь просторного минивена, и Ким уже спокойно продолжает:              — Я все понимаю, ситуация серьезная, но разве так обязательно ехать именно тебе? Чимин вообще в курсе твоих планов?              — Нет, он не в курсе, — еще большее непонимание появляется на лице Джина. — Но я знаю, что он будет против, если я расскажу все сразу, и знаю, почему именно. Точно так же, как знаю то, что больше он не станет никому сейчас рассказывать об этом, — Юнги вспоминает, с каким трудом Чимину давались слова пока они стояли на лестничной площадке, и не сомневается в том, что тот не станет сидеть на месте, пока он будет искать кого-то, кто сможет отправиться с ним в Пусан. Он молчит о том, что, как последний эгоист, хочет быть этим «кем-то».              — И? Что ты предлагаешь? Собираешься просто взять и сорваться туда? У тебя расписание, Юнги. Прямо сейчас тебя ждет концертный менеджер, завтра встреча со спонсорами, мы на финишной прямой!              — Поэтому я и прошу твоей помощи. Я обещаю вернуться завтра в любом случае, но сегодня, хен, — Мин поднимает голову, и Джин видит, как от напряжения сжаты его губы в тонкую линию и сдвинуты брови, — помоги мне с этим. Я не блефую, но ты знаешь, что я уеду, даже если ты запретишь мне. Я не оставлю его сейчас.              Сокджин молчит. Молчит, когда смотрит в мрачное лицо рэпера, вглядываясь в его наглые черные глаза. Молчит, когда делает долгий вдох, отворачиваясь к окну. Молчит, когда достает телефон из песочного кожаного тренча и когда выходит из машины, прикладывая смартфон к уху и закрывая за собой дверь. Юнги откидывает голову на подголовник и трет глаза руками. Он поверить не может, что судьба дала ему Кима в качестве менеджера. И в качестве друга тоже.              Он отправляет Чимину сообщение, когда Сокджин снова садится в машину, но уже на водительское сидение:              — Ты должен сам написать менеджеру Ма, что сегодня тебя не будет. Я наврал с три короба о том, что ты срочно должен уехать в Тэгу до завтрашнего вечера по личным обстоятельствам. Ближайший поезд отбывает со станции Енсан в семь. Ты станешь шелковым, как только вернешься в Сеул и вплоть до дня твоего камбэка. На этом все.              — Да, менеджер Ким, — отвечает на констатацию фактов Юнги, зная, что Джину особенно нравится официальное обращение к своей персоне. Его более чем устраивают условия.              — Вот ваши билеты, — говорит Сокджин и протягивает два похожих на чеки билета, когда они идут по виадуку над платформами. — Шестая платформа, — добавляет он зачем-то, хотя буквально собирается посадить их лично на поезд.              Чимин смотрит вниз, туда, где находится нужная шестая платформа, и видит уже стоящий на путях состав со вставками синего цвета на обтекаемом корпусе. Высокоскоростной KTX — понимает Чимин, и уже знает, что дорога не займет больше двух с половиной часов. Он сжимает лямку рюкзака, скрывая улыбку облегчения — лучше не придумаешь. Они спускаются по эскалатору, продолжая идти вдоль вагонов. Мин опускает голову ниже, натягивая панаму почти на нос, но людей не так много — то ли потому что они пришли за двадцать минут до отправления, то ли потому что Енсан все-таки не сеульский вокзал. Чимин смотрит номера на вагонах, продолжающиеся уменьшаться, и, когда они доходят почти до головного, Ким останавливается напротив двери с цифрой три. Первый класс.              — Отлично, места указаны на билетах, ваши в самом начале, не запутаетесь, — он поворачивается к нему и Мину с самым серьезным лицом, которое вообще доводилось видеть Чимину. — Юнги, твои документы в сумке, проверь. Там же второй телефон и наличка. Позвонишь мне, когда будете на месте. Что еще… — Джин запускает пальцы в волосы, нервно приподнимая челку, и по его взгляду видно с какой скоростью происходит мысленный процесс в его голове. — Хорошо, вроде, это все.              — Спасибо тебе, хен, — первым говорит Пак, слегка кланяясь, и Юнги рядом кивает головой.              — Берегите себя, — говорит в след Сокджин, и, когда Чимин уже поднимается по ступеням, он кладет руку на плечо Мину, задерживая его на пару мгновений, чтобы, тихо, но настойчиво добавить: — Не натвори дел, Юнги.              — Это не тот случай, когда я могу. Увидимся.              Сразу же, как скрывается из вида одетая в черное фигура Юнги, Ким уходит прочь. Его лицо остается полностью непроницаемым и не выражающим ни единой эмоции, но только до того момента, пока количество людей, имеющих возможность его наблюдать не становится равным нулю, и только тогда менеджер позволяет нервному смешку вырваться из своего рта. Джин обескуражен, ошеломлен и просто сбит с толку. Он знал, что Мин немного не от мира сего, но даже подумать не мог, что настолько. Равнодушный и апатичный, он в один момент становится страстным, импульсивным и непредсказуемым, стоит лишь появиться тому, что заставляет его механизм, созданный, бесспорно, самым безумным гением, приходить в действие. Расстановка его приоритетов, логика поступков, мышление — темный лес. Он полон неведомых чудищ, и горе тому, кто рискнет лезть в него без приглашения. Бес, одним словом.              Когда Чимин и Юнги наконец садятся в вагон, вместо второго ряда парных кресел Пак видит ряд одиночных мест и красную обивку салона — одно из отличий первого класса. Он знает, почему находится в первом классе, и только поэтому это не вызывает у него смущения — Мин Юнги основная и единственная причина. Его комфорт, личная неприкосновенность и конфиденциальность поездки находятся под слишком большой угрозой, чтобы не выбрать едва ли не пустой вагон A-класса, вместо стандарта, и не заплатить на пару десятков тысяч вон больше.              Кстати об оплате. Чимин останавливается у их мест, осмотрительно пропуская Юнги на место у окна, подальше от прохода, и, когда старший занимает его, усаживается сам и говорит то, что считает нужным:              — Юнги хен, спасибо большое за помощь. Я еще не знаю, чем смогу тебе отплатить, но за билеты–              Но Мин перебивает его на полуслове:              — Если ты собираешься сказать то, о чем я думаю, то лучше молчи, — он продолжает скрывать половину лица под полями панамы, хотя в этом нет надобности — в вагоне кроме них самих лишь пожилая пара и одинокий мужчина с подушкой для сна вокруг шеи. — Во-первых, я еще не помог тебе. Мы все еще в Сеуле, и благодарить меня еще не за что. Во-вторых, даже не думай о том, чтобы что-то мне возвращать, если не собираешься меня оскорбить, а не сказать спасибо. И, в самом деле, Пак Чимин, ты думаешь, у меня есть апартаменты в Пусане или что-то вроде того? Предлагаешь сверкнуть мордашкой на ресепшене отеля? А может, по-твоему, будет хорошей идеей снять мотель на ночь? Что из этого? М? — он вопросительно поджимает губы, коротко выглядывая острым взглядом из-под шапки.              — Это… Я не подумал, — тушуется Пак, и Юнги удовлетворительно хмыкает, глядя в окно. Чимин так же переводит взгляд за стекло, туда, где по другую сторону от перрона разбегаются змеями пути вагонной станции, то сливаясь вместе, то разбегаясь вновь. Он проверяет телефон на наличие сообщений или непринятых звонков, хотя сам отключил уведомления на всех чатах кроме одного единственного. Ему кажется, что они стоят уже слишком долго, и чувство тревоги и ожидание изводят его на нет. — Я выйду позвонить, пока мы не тронулись.              Он возвращается, когда поезд начинает медленное движение, его лицо не выражает ничего нового, разве что только более плотная непроницаемая маска и отстраненный взгляд отличают его от того Чимина, что был три минуты назад. От Чимина, которого Юнги видел до этого дня, не осталось и следа.              — Звонил в больницу? — негромко интересуется Мин, как и раньше глядя в окно.              — Ага.              — Что сказали?              — Ничего конкретного. Он все еще без сознания, но они вкололи препарат, чтобы предотвратить развитие комы. Сказали, теперь нужно только ждать, — Юнги молчит, но Чимин знает, что он слушает его. — Я ненавижу ждать, хен.              — Я тоже, Чимин-а. Но иногда это все, что нам остается.              Больше они не говорят. Поезд набирает скорость и уже через двадцать минут за окнами мелькает не город, скрытый сплошным серым шумозащитным забором, и бесконечные линии электропередач, а огромные пространства фермерских хозяйств с одноэтажными низкими домиками среди теплиц и распаханных полей. Равнины перетекают в холмы, вырастая в пологие кудрявые горы, и кажется, словно поезд рассекает зеленое море на скорости триста километров в час. Темные, не грозящие ничего хорошего облака, застилают небо; под едва слышное скольжение колес по рельсам сгущаются сумерки. Состав движется прямиком в дождь. В вагоне загорается приглушенный теплый свет, когда с неба начинают сеяться первые мелкие капли, и вскоре уже серьезные струи воды косо хлещут по окнам, размывая мокрый пейзаж. Незаметно для него самого, у Чимина начинают слипаться глаза, и размеренное движение вкупе со стрессом и уже системным недосыпом окончательно заставляют его провалиться в сон.              Юнги не спит и спать не собирается. Он по-прежнему смотрит в окно, но взгляд его сосредоточен не на непроглядной картине природы снаружи. В холодном темном стекле он видит только тусклое отражение спящего блондина, и, будто загипнотизированный, наблюдает, как дорожки дождя, одна за другой, скатываются по его лицу. Только когда окно начинает запотевать и становится мутным, Юнги приходится вернуться в реальность и повернуться к самому Паку, наверное, впервые за почти час от начала поездки. Чимин действительно спит, немного съехав вниз на кресле и уронив голову, так, что его шея наверняка будет сильно болеть, когда он проснется. Его сон не выглядит безмятежным — танцор хмурится и едва заметно вздрагивает, словно пронизываемый слабыми ударами тока. Юнги думает о том, что не заслуживает благодарности, которую получил от него. По крайней мере сейчас, когда в тусклом свете редких рыжих фонарей видит его измотанное лицо с темными кругами под закрытыми глазами. Но Мин знает, что вместо того, чтобы позволить ощущению собственной беспомощности завладеть собой, он просто должен делать то, что в его силах.              Он убеждается в том, что Чимин все еще спит, прежде чем опускается на своем сидении, прислоняясь к левому подлокотнику, и вплотную прижимается к его плечу — откинуть спинку просто нереально. Едва касаясь подушечками пальцев и стараясь не потревожить и так беспокойный сон, он свободной рукой склоняет его голову, медленно опуская на свое плечо. И как только таслановой ткани черного бомбера Юнги касается щека Пака, тот начинает возиться, укладываясь в более удобное положение, уже самостоятельно облокачиваясь на старшего. Когда его голова оказывается в изгибе миновой шеи, а растрепанные пряди щекочут чужой подбородок и немного нос, Чимин успокаивается, а Юнги, так и застывшему с поднятой рукой, кажется, будто он всю жизнь жил лишь ради этого момента. Он даже не пытается остановить себя, когда ладонь ложится на светлые пряди и медленно скользит по ним, нежно оглаживая и задерживаясь на затылке. Юнги не хочет его отпускать, но знает, что Чимин не будет в восторге, когда проснется, поэтому лишь прижимается своей щекой к его макушке и прикрывает глаза, ощущая слабый естественный запах и легкий аромат шампуня от чужих волос. Если Чимину кажется, что поезд движется невыносимо медленно, то для Юнги они мчатся просто с космической скоростью, и он чувствует свою вину за свои корыстные мысли.              Волнение и страх за танцора сдавливают его грудь — видеть такого Чимина оказывается просто невыносимо, и только когда он чувствует тихое дыхание и тепло на своей коже, ему становится легче. Понимание того, что если бы не он, Пак все равно бы любым способом отправился в Пусан в одиночку, не дает расслабиться. Он не выглядит так, но внутри Юнги все еще переживает ситуацию в танцклассе, и он не готов позволить этому случиться вновь. Он опускает взгляд, туда, где безвольно сложены Чиминовы руки, и все еще необработанные и припухшие царапины и содранная кожа на обратной стороне ладони заставляют его злиться. Этого бы не случилось, если бы… Если бы что? Он ничего не мог сделать, и Юнги действительно ненавидит это.              Ему приходится опустить голову и сделать спящий вид, когда проводница приносит милые снеки в середине пути, но кроме работников поезда их больше никто не тревожит, и это один из плюсов первого класса — после него идут широченные сидения. Мин без проблем мог бы поехать и в стандарте, но это только лишние причины для беспокойства Сокджина и дискомфорт для Чимина.              Дождь прекращается около девяти вечера, когда они прибывают на станцию в Тэгу. За мокрым окном — безмятежная погода, словно и не было проливного дождя, и родные Мину городские виды. Чимин все еще спит, периодически скатываясь с его плеча, но теперь его шея хотя бы не окаменеет. Юнги чувствует, как скручивает его живот от голода и не сомневается, что Пак чувствует то же. Только едва ли он будет думать об этом, как только поезд достигнет конечной точки, и поэтому закидывает в рот пару орехов из пачки с маркой перевозчика.              Тэгу давно позади, последняя остановка в Ульсане, а дальше — почти по прямой через горы и крохотные населенные пункты с максимальной допустимой скоростью. Проходит меньше получаса, когда виднеются огни морской столицы, и из динамиков раздается оповещение о скором прибытии на Пусанский вокзал. Юнги через силу решается будить Чимина, но откладывает это еще на минуту, потому что видит его мертвецки спящего с открытым ртом. Минута проходит, они проносятся мимо купола пусанского стадиона, и времени остается совсем немного.              Чимин просыпается от того, что кто-то потрясывает его за плечо, а затем он слышит хриплый голос над ухом, зовущий его по имени и открывает глаза. Перед ним красные спинки сидений — он поднимает взгляд выше и утыкается в острую линию челюсти светлого лица Юнги. Он понимает, что лежит на его плече, когда чувствует теплую ткань под своей щекой, и пытается побыстрее отодвинуться, потому что, по всей видимости, провел так всю поездку. Просто блестяще, Пак Чимин — думает он и надеется, что хотя бы не пускал слюни во сне.              — Мы почти прибыли, — сообщает Юнги, и по его лицу нельзя сказать, что он особо рад освобождению из-под тяжести Пака. — Ты нормально себя чувствуешь? Голова не болит?              — Нет, только шея немного затекла, но я думал, что будет хуже, — честно отвечает Чимин. Он не помнит, чтобы засыпал в том положении, в котором проснулся. Глупые мысли посещают его голову.              — Отлично. Съешь, — говорит Мин и протягивает упакованный в фирменную упаковку кекс. Он выглядит неплохо, но Чимину его не хочется.              — Нет, спасибо, — он отказывается, и, кажется, это Юнги не устраивает.              — Я не спрашиваю, Чимин. Просто съешь его. Хоть что-то. Ты давно не ел, и вряд ли у тебя взято в привычку плотно наедаться перед практическими занятиями, не так ли? Возьми, — Юнги буквально вкладывает выпечку в руки, взглядом заставляя Чимина открыть пачку и в два укуса затолкать в себя его. Кекс оказывается шоколадным. И очень вкусным.              «Станция Пусан» — звучит объявление на двух языках, раздается шебуршание по вагону — люди начинают вставать со своих сидений, чтобы забрать багаж. Юнги и Чимину забирать нечего, при них лишь их рюкзаки, и в целом они выглядят так, будто выбрались на экскурсию в соседний город, поэтому Мин чувствует себя белее спокойно чем в Сеуле. Но не Чимин — он снова становится нервным, как только на телефон приходит системное оповещение, и беспокойство накатывает с новой силой. Он отходит позвонить, когда они сходят на перрон, оставляя Юнги одного, и это полностью обескураживает Мина, привыкшего к опеке от менеджера. Чимин его опекать не станет, но у него это уже и так поперек горла.              Юнги рассматривает людей из-под полей своей панамы, и с виду они мало чем отличаются от сеульцев, разве что среди них намного меньше иностранцев, хотя, если бы он был туристом, то непременно начал бы изучение Кореи не со столицы, а как раз таки с Пусана. Шарм морского побережья не сравнится даже с вечерним видом реки Хан, и то, что Чимин появился на свет именно здесь, заставляет любить этот город еще больше.              — Хен, скорее, — как раз когда Юнги думает о нем, появляется Пак, быстро проходя мимо и кидая только эту фразу. Мин реагирует не сразу, из-за чего ему приходится догонять младшего, стремительно перебирая ногами и по привычке склоняя голову, хотя из-за маски и головного убора не видно буквально ни кусочка его лица.              — Постой, что случилось? — спрашивает он, когда догоняет Чимина уже на улице, ловящего такси возле терминала.              — Сказали, отец очнулся несколько минут назад, — он оборачивается, и Юнги видит неподдельное счастье вперемешку с волнением в его больших карих глазах, которые еще несколько минут назад казались неживыми и будто ненастоящими. — Юнги хен… — он хочет сказать что-то еще, но к ним подъезжает такси, и водитель выглядывает из окна, интересуясь маршрутом.              Дорога до клиники проходит в напряженном молчании. Юнги наблюдает, как Чимин снова вертит в трясущихся руках сотовый и нервно дергает ногой, явно действуя этим на нервы водителю, который отодвигает спинку сидения подальше от его ног. Путь занимает жалкие десять минут, что после двух с половиной часов кажутся секундой. Чимин вылетает из такси в тот же момент, когда машина останавливается у тротуара перед зданием больницы, оставляя Юнги расплачиваться с таксистом. Он уже собирается выйти из авто, ловя взглядом светлую макушку среди зелени и людей, как вдруг водитель окликает его:              — Прошу прощения, мне кажется, я где-то видел вас… Точно, у моей дочери все стены в комнате обвешаны плакатами с вашим лицом! — только не это — думает Юнги. Он натягивает расслабленную улыбку, надевая маску обратно на это самое лицо.              — Мне часто говорят, что я похож на какого-то популярного то ли певца, то ли актера, но, к сожалению, вы ошиблись. Прошу меня извинить, — он кивает и выскальзывает из машины. Автограф или даже селка никогда не были проблемой для него, и он бы не отказал и в этот раз, но ни одна живая душа не должна узнать о его нахождении здесь, так что ему приходится нагло врать, придумывая на ходу.              Как только Юнги забегает через главный вход в головной корпус, он оказывается в просторном светлом холле, до потолка заполненном прохладным и явно фильтрованным воздухом. Он пытается окинуть взглядом все помещение, включая несколько стоек регистрации и места ожидания, в попытках отыскать среди незнакомых людей Чимина, но безрезультатно. Юнги знает, что Пак не выпускает телефон из рук, но звонить ему кажется не самой хорошей идеей, поэтому он направляется к свободному окну регистратуры. И только когда натыкается на дежурную улыбку за прозрачной перегородкой, он позорно понимает, что не знает, как зовут отца Чимина. Да, Юнги, проделать такой путь и даже не узнать имя человека, к которому направляешься — это фиаско.              — Чем я могу вам помочь? — спрашивает работница, когда тишина затягивается. Он выкручивается как может:              — Я хотел бы узнать, в какой палате лежит больной Пак. Он поступил к вам несколько часов назад, у него сахарный диабет.              —Палата пятьсот шесть, отделение эндокринологии, — даже не заглядывая в монитор ноутбука отвечает она, и Мин догадывается почему, –но там сейчас уже…              — Спасибо большое, — Юнги уносится по направлению к лифтам, не дослушивая. Он знает, где искать Чимина.              

***

             Пятьсот шесть — чернеют крупные буквы на табличке, над которой в один из кармашков для информации вставлена карточка пациента. Чимин стоит напротив палаты, в которой находится его отец и переводит дыхание. С того момента, как он покинул такси, все было будто в тумане: вот он узнает номер палаты у почему-то ужасно медленно печатающей медсестры; вот он не дожидается лифта и поднимается по лестнице на пятый этаж, а кажется, что на второй; вот он уже бродит по коридору от одной белой двери к другой, но номера словно вертятся перед глазами, пока наконец нужный не оказывается прямо перед ним.              Чимин кладет руку на дверную ручку и плавно опускает ее, стараясь сделать это бесшумно. Когда он заходит в палату, в ней тихо, витает обычный для этого места запах медикаментов, и свет приглушен. Уже вечер, горят фонари, и один из них подсвечивает белую задвинутую ширму у самой дальней койки у окна, словно давая понять, что там кто-то есть. Чимин идет медленно, а его лодыжки трясутся, когда он протягивает руку к занавеси, решаясь заглянуть.              — Папа? — тихо произносит он, когда все-таки делает это. На белой кровати в окружении приборов в больничной пижаме он видит своего отца. Его глаза закрыты, а на внешней стороне ладони закреплен катетер. Чимин теряется — ему сказали, что отец очнулся, но что если… — Пап?              Он подходит ближе, вглядываясь в родное, но какое-то незнакомое сейчас лицо. Чимин всегда знал, что он очень похож на папу — его нос, глаза, брови и даже немного губы — в точности как у него. Разве что овал лица острее и тон кожи более светлый. А еще нет явных и так ненавистных Чимину усталых морщин в уголках всегда добрых глаз.              Пак старший выглядит безмятежно, и Чимин ощущает его тихое дыхание, прикасаясь к как всегда теплой руке, чувствуя кончиками пальцев шершавую от времени и работы кожу. Он дрожит, наконец оказываясь рядом с самым дорогим человеком, и ему кажется, что с момента того звонка прошло что-то между вечностью и парой мгновений. Они не виделись несколько месяцев с последнего его приезда на лунный Новый год — сначала Чимин был занят деятельностью группы, а затем началась учеба, и времени совсем не осталось. Только вот сейчас, стоя у больничной койки, он ощущает себя словно под толщей воды, и чувство вины неподъемным камнем тянет его на дно. Он опускается у кровати, цепляясь одной рукой за ее край, а второй продолжая сжимать руку отца.              Возможно, он делает это сильнее, чем раньше, потому что ладонь в его собственной вздрагивает пару раз, прежде чем давящую тишину палаты разрезает хриплый и непривычно слабый мужской голос:              — Чимин-а? Это ты?              Он вскидывает голову — сверху на него смотрят сонные, но все такие же необыкновенно живые родительские глаза.              — Папа! — словно он забыл все другие слова, снова говорит он и подрывается с пола, хватаясь обеими руками за отца.              — Ох, это и правда ты, Чимин-а, — мужчина не может поверить своим глазам, вдруг видя взволнованное лицо сына прямо перед собой. — Но как?              — Мне позвонили из больницы, я приехал так быстро, как только смог, — Чимин старается успокоить себя сам, отгоняя ненужные мысли — отец сейчас с ним, и это самое главное. — Пап, что произошло, почему…почему ты здесь?              — Вот же ш эти работнички устроили панику. Заставили ребенка притащиться черт знает откуда, ну я им! — он ворчит так знакомо и привычно, как делал это всегда, что Чимин невольно начинает улыбаться — он похож на него не только внешне, но и по характеру.              — Нужно сказать им спасибо, а то кто знает, когда бы ты соизволил рассказать о своем состоянии. Если бы вообще соизволил, а пап?              — Да что рассказывать-то? Старик твой просто упахался и забыл про свою болячку, вот и все дела, — сатури отца такой же, как и у всех коренных жителей Пусана, но для Чимина он звучит по-особенному. Роднее. — Ну и чего ты примчался сломя голову, мальчишка? У тебя что, дел совсем нет?              — Папа, ты просто… айщ. О чем ты думаешь? Как я могу, когда ты… — он хмурит брови и тупит взгляд в узор постельного белья. Больше, чем беспечность своего отца, Чимина расстраивает то, что тот даже сейчас, находясь с иглой в руке и на больничной койке, думает только о нем.              Не так тихо, как это делал Чимин, снова открывается дверь. В палату входит женщина, одетая в такой же, как и у всех в клинике, голубой медицинский костюм с накинутым поверх белым халатом. Раздвинутая ширма не скрывает постороннего человека от ее взгляда, вызывая недоумение на лице.              — Здравствуйте, я так понимаю, вы сын господина Пака? Я его лечащий врач, Ким Джихе, — представляется она, подходя к кровати.              — Ах, да, все верно, я Пак Чимин, — он поднимается с кровати, на которой сидел все это время.              — Я уведомлена, что вы приехали аж из Сеула, но вынуждена вас огорчить, часы приема уже закончились. Странно, что вам не сообщили об этом в регистратуре, — Чимин вспоминает, как умчался сразу же после того, как услышал номер палаты, и подозревает, что сообщить ему об этом все-таки пытались. — Я пришла проверить ваше состояние и измерить уровень сахара, — обращается она к его отцу и достает знакомый Чимину глюкометр.              — Позвольте мне побыть еще пару минут. Обещаю, я не задержусь дольше, — наконец просит он, пока аппарат считывает информацию из капельки крови на тест-полоске. Звучит писк, и врач вносит число в карту, пролистывая ее. Она поднимается, бросает взгляд на наручные часы и кивает:              — Пара минут, не более. Дежурная медсестра скоро будет делать обход.              Чимин благодарит ее, и она уходит, оставляя их наедине.              — Слишком серьезная женщина, даже не улыбнулась моему красивому сыну, — насмешливо брюзжит со своего места старший Пак, и Чимин оборачивается к нему, смущаясь прямо как в детстве, когда приходилось знакомиться с новыми людьми.              — Ну па.              — Что «па»? Я как проснулся, так у меня только кровь и сосут, не думаешь, что это подозрительно, сын?              Он смешит его так, будто действительно просто спал все это время, а не был без сознания, находясь на грани того, чтобы не очнуться еще очень долго. Это заставляет Чимина разрываться от переполняющей гордости за своего сильного и жизнелюбивого отца и в то же время испытывать еще более сильное беспокойство.              — Пап, — тише и серьезнее говорит он в который раз. Говорить это слово вживую намного приятнее, и Чимин готов повторить его еще десяток раз, но у них осталось меньше двух минут.              — Что такое, Чимин-а?              — Я очень переживал за тебя.              Мужчина ласково улыбается, заглядывая в опущенные глаза сына, и берет его ладонь, такую мягкую по сравнению со своей.              — Да, я знаю, ты всегда волнуешься обо мне больше, чем я сам.              —Раз так, то, пожалуйста, заботься о себе немного лучше, пока меня нет рядом, хорошо?              — Хорошо, обещаю, — Чимин больно сглатывает, чувствуя подступающие и совершенно ненужные слезы. Его горло сковывает колючая железная проволока, но он все равно старается звучать уверенно.              — Иначе я приеду обратно в Пусан и останусь навсегда. Я буду вечно жить вместе с тобой. Буду танцевать по утрам и включать музыку. И тебе придется делать всю еду ужасно острой, — низкий приглушенный смех отца расслабляет, он совсем не хочет уходить. Ему так хочется остаться подольше. Желательно навсегда.              — Я понял, понял, больше не буду, только никакой музыки в десять утра, — он врет — ему нравилось просыпаться от разных и всегда красивых мелодий, выходить в зал и наблюдать за движениями сына, словно рожденного для танцев. — Ну, все, мальчишка, тебе пора идти, а то придется ночевать на соседней койке.              — Ну уж нет.              — Возьми ключи от дома в куртке, она висит там, — он указывает на вешалку в углу комнаты. — Приготовишь что-нибудь себе поесть сам, хорошо? Только не спали кухню.              — Да-да, — Чимин закатывает глаза — не так уж он плохо готовит. — Я приду завтра.              — Конечно, — отец кивает ему и последний раз похлопывает по руке, отпуская. Он выглядит довольно неплохо, за исключением болезненных кругов под глазами. Чимин прощается, задерживая на мгновение взгляд, и, забрав ключи, выходит из палаты.              

***

      Юнги проклинает свою глупость, когда наконец поднимается на пятый этаж отделения эндокринологии. Кто же знал, что прежде, чем заскакивать в первый попавшийся лифт, было бы неплохо спросить дорогу или хотя бы изучить карту больницы, состоящей из нескольких корпусов и более чем тридцати отделений. Мин даже не знал, что одетый полностью в черное, он выглядит как какой-то маньяк, скитаясь по педиатрии, пока мысль о том, что яркие узоры на стенах и детские голоса из палат — довольно странно для нужного ему отделения. Благо, он додумался прочитать табличку с надписью «Педиатр» в виде радуги на одной из дверей и смыться, пока его не сочли за подозрительную личность.              Ему приходится вернуться в главный холл и все-таки разобраться с планом корпусов, чтобы спустя лишние десять минут наконец оказаться напротив палаты пятьсот шесть, вчитываясь в карточку с информацией о пациенте. Пак Вонсу, пятьдесят три года, сахарный диабет второго типа — первое, что он узнает об отце Чимина, как бы ужасно это ни было. Зная, что его присутствие будет явно лишним, Юнги остается стоять в коридоре, ожидая момента, когда из такой же белой, как и десяток таких же, двери выйдет нужный ему человек. Почему-то он полностью уверен, что Чимин все еще там.              Проходит еще пара минут, прежде чем дверная ручка опускается, заставляя его оторвать спину от стены, но вопреки ожиданиям, из палаты выходит не Чимин, а невысокого роста женщина доктор с документами и небольшим футляром в руках. Она наталкивается на него взглядом, рассматривая его фигуру и скрытое на восемьдесят процентов лицо.              — Время посещений закончено, молодой человек, приходите завтра с десяти до—              — Прошу прощения, я просто жду одного человека. Мы сразу же уйдем, как только он выйдет, — предупреждает Юнги диалог о цели его посещения, уже начиная сомневаться в правильности своих предположений на счет местонахождения Пака. Что если он уже ушел?              — Ах, я поняла, вы вместе с сыном господина Пака, — говорит она и вызывает облегчение и какое-то странное смущение у Юнги этими словами. — Что ж, через пару минут вы должны будете покинуть палатное отделение во избежание дальнейших трудностей с посещением больного. Попрошу не задерживаться, — она уважительно кивает, прощаясь, но отойдя совсем немного от Юнги, вновь поворачивается и добавляет: — Пока у вас есть время, в холе стоят автоматы с напитками, советую прогуляться до них.              После Юнги не медлит и, перебрасывая сумку с одного плеча на другое, сбегает по лестнице.              

***

             Чимин скидывает свой рюкзак на банкетку для посетителей и опускается рядом. Он сидит сгорбив спину и уткнувшись невидящим взглядом в свои сцепленные в замок пальцы. Челка закрывает свет от ламп, и он чувствует, как мелко потряхивает его руки и плечи. Ему нужно успокоиться.              — Доктор Ким, могу я узнать, что все-таки произошло? — наконец задает он волнующий его вопрос лечащему врачу, когда по счастливой случайности снова встречает ту в коридоре, разбирающую карты пациентов.               — А, Пак Чимин, вы уже закончили? — вежливо интересуется доктор, не отрывая взгляда от карт. Она перекладывает последнюю в одну из нескольких папок на стене за высоким столом администратора отделения, прежде чем уделить все свое внимание ему. — Что ж, у вашего отца гипогликемия, проще говоря — пониженный уровень сахара в крови. Когда его доставили к нам, показатель был менее трех единиц, но все обошлось благодаря экстренному вызову скорой, — констатирует женщина кратко и так, чтобы было понятно кому-то вроде Чимина, не имеющего медицинского образования.              — Но почему? Папа давно болеет, но такое происходит впервые, что это может значить?              — Да, именно потому что у господина Пака довольно стабильный уровень глюкозы, удалось избежать развития комы. Обычно гипо возникает в результате банального пропуска приема пищи или переутомления, так что это не зависит от продолжительности болезни, — она кивает и отвечает так, словно ожидала этого вопроса. — Но опасность в том, что чем дольше человек болеет, тем выше риск возникновения бессимптомной гипогликемии. Вам стоит поговорить с отцом, и убедить его тщательнее следить за своим состоянием, чтобы предотвратить еще более серьезные ситуации. Наверняка у вас это получится лучше.              Чимин и сам бы хотел верить в это. Верить в то, что если он попросит, отец перестанет так халатно относиться к себе и своему здоровью. Оставит свою работу, уже давно не подходящую его возрасту, и будет больше отдыхать. Хоть немного начнет жить для себя.              У него не укладывается в голове, как взрослый, самостоятельный человек, воспитавший его самого, научивший его всему, может быть настолько беспечным, что забывает просто поесть, но мысль о том, что они слишком, просто аномально похожи с отцом, вновь пронизывает сознание. Да, может, и еще как. Точно так же, как забывает Чимин, про еду и сон забывает его папа, не жалея себя в погоне за лучшей жизнью для сына. А сын, в свою очередь, желает того же отцу и сходит с ума от волнения. И Чимин не знает, как разорвать этот замкнутый круг, все сильнее сдавливающий ему горло.              Происходит худшее — он думает о том, о чем не должен, о том, о чем думать нельзя. Запретно и опасно. В этот раз им просто повезло, но что будет, если это снова повторится? Что будет, если не успеет скорая, врачи? Если никто не успеет? Если не успеет Чимин?       Пак проклинает себя за такие мысли, но они сами наполняют его голову, ядовитыми змеями заползают внутрь, отравляют каждую клеточку, заставляют бояться и кормятся этим страхом.              Он жмурится до цветных пятен перед глазами, до звона в ушах, но демоны, которые его одолевают, невидимы — и закрывать глаза бесполезно. Его ладони потеют, а лицо и уши словно горят, но Чимин чувствует ледяной озноб, крупной дрожью пробирающий с головы до ног. Он роняет голову на руки, сгибаясь пополам, будто пытается стать меньше и незаметнее. Дышит рвано и ртом, потому что по-другому почему-то не получается. Его мутит, и он сглатывает вязкую слюну, пытаясь побороть тошноту. Отвратительно. Чимин снова открывает глаза, но плитка пола рябит и расплывается перед глазами, все кажется невыносимо-цветным, и он снова их закрывает, пряча в ладонях. Он пугает сам себя своим состоянием и тем, что не может справиться с этим. Он хочет просто отключиться, и не чувствовать ничего.              Пожалуйста, можно он просто—              Чимин находится на грани, когда прохлада касается его щек, разливаясь пылающей коже. Через дрожь он ощущает, как по его векам и бровям плавно проводят подушечками пальцев, призывая расслабиться и перестать жмуриться. Кто-то аккуратно держит его лицо в руках и поднимает его. Чужие руки немного влажные и пахнут антисептиком, и он вдыхает этот запах глубоко, словно не дышал до этого вовсе. Ему хочется уткнуться носом в эти ладони, но еще больше хочется узнать, кому они принадлежат, поэтому он с трудом, но все-таки разлепляет веки. Когда рябь утихает, а зрение фокусируется, перед ним снова они. Те самые глаза. Темные, лисьи, но теперь не пугающе-пронзительные, а напротив, внимательно и отчего-то беспокойно глядящие. Напротив него Юнги. Это ему принадлежат холодные ладони и ласковый взгляд.              — Чимин? Тебе плохо? Позвать кого-нибудь? — наконец говорит он, и голос его такой же, как и взгляд — взволнованный и нежный. Он словно обливает его ведром холодной воды, тушит адский огонь и возвращает ему воздух в легкие, приводя Чимина в себя.              — М, — мычит Пак, потому что его все-таки мутит, и крутит отрицательно головой. — Не нужно, — он расцепляет свои руки и кладет их поверх миновых, что все еще держат его лицо, — просто побудь так еще немного.       Юнги от волнения, кажется, сходит с ума. Он всего лишь отошел на несколько минут за водой и стаканом кофе, а когда вернулся, Чимин уже сидел здесь, согнувшись пополам и трясясь, словно в лихорадке. Ни того, что случилось, ни того, как помочь — он не знал совершенно ничего, но ноги сами остановили его напротив Чимина, а руки сами потянулись к скрытому за светлой челкой лицу. Будто что-то толкало его на верные действия, подсказывало, направляло. Эгоистичное, но приятное и желанное чувство прокатилось внутри, когда блондин доверчиво прильнул к его ладони, а затем открыл расфокусированные глаза. Он не ответил ему ни на один вопрос, а только лишь плотнее прижал руки к своим щекам, но и этого Юнги хватило, чтобы усмирить свое беспокойство.              Мин хочет услышать, хочет узнать, разобраться во всем, сделать хоть что-то, но Чимин просит просто остаться так еще ненадолго, и он не в силах ему отказать.              Чимин просто продолжает дышать. Жуткие мысли внезапно становятся чужими и далекими. Ужасно глупыми и оттого совсем не страшными. С каждым вдохом они медленно тают, не оставляя после себя ничего, и Чимин поверить не может в то, что позволил им завладеть своим разумом. Так позорно сдался собственным страхам. Он собрался стать опорой отцу, а в итоге даже о себе не смог позаботиться, самостоятельно загнав себя в клетку. И кто знает, смог бы он выбраться из нее, если бы не…       — Юнги.              И у старшего земля уходит из-под ног, когда Чимин опускает свои усталые глаза, и отнимает ладони от его запястий. Тянется к нему, цепляется короткими пальцами за его куртку, мнет ткань и притягивает его к себе. Макушкой утыкается Мину в живот, а руки так и оставляет сжимать грубую ткань, безмолвно прося утешения.              Юнги чувствует, как вмиг замирает все внутри. Он смотрит сверху вниз на лохматый затылок и отчего-то влажную шею, и это кажется нереальным, потому что Чимин — не тот человек, который с легкостью показывает свои слабости. Чимин не притворяется сильным — он сильный на самом деле, и то, что для других слабость, для него — лишь небольшой недочет. Он крепок и гибок, хотя и не особо высок; он упрям, напорист и решителен, а еще хитер и расчетлив; он яркий, харизматичный, манящий и будто недостижимый. Он светится изнутри, греет как само Солнце, но Юнги, хоть и прогуливал астрономию, знает, что даже самая яркая звезда в космосе рано или поздно остынет. И пока Солнце еще греет, а Чимин все еще не звезда, он не позволит ему остыть.              Он старается не дышать, чтобы Чимин не почувствовал его сбитое дыхание пока упирается в него лбом. Мин возносит руку над его головой, в этот раз не задерживаясь ни секунды, прежде чем мягко опустить ее на помятые вихры. Путаясь в них пальцами, Юнги проводит по волосам, останавливается на затылке, второй рукой нащупывает сжимающие его куртку пальцы, и впервые за все время их знакомства они оказываются холоднее. Он накрывает пакову руку своей полностью, слушая тихий шорох его сухой кожи о мягкие пальцы и не прекращает осторожные поглаживания по голове. Ему даже начинает казаться, что Чимин уснул, но танцор медленно разгибает спину, ускользая от его ладони.              — Хен, пошли домой, — он говорит это, смотря на него снизу вверх, его глаза красные и немного припухлые, но губы изогнуты в слабой усталой улыбке, и их руки все еще соединены.              Юнги кивает. Они задерживаются в регистратуре, Чимин заполняет документы опекуна, и выходят на улицу, покидая здание клиники, не смотря на позднее время все еще полной людьми. Их встречает по-вечернему прохладный ветер, и Пак с наслаждением вдыхает не ненавистный химический запах инсулина, а аромат сосен и лип у подножья горы Кубонсан и чувствует на языке привкус одэна из фургончика с закусками через дорогу. Горят фонари, билборды и вывески магазинов; немноголюдно, еще рано для туристического сезона, но самое время для вечерних прогулок по торговым районам. Они ловят такси, Чимин называет незнакомый Юнги адрес, они едут по незнакомым ему улицам, и в какой-то момент из окна он видит отражающее в себе огни города чернеющее море. Такси движется параллельно изрезанной береговой линии залива, проезжая мимо морского порта. Вода сверкает мостами и высокими небоскребами отелей, не идя ни в какое сравнение с теми картинками на рекламных постерах туристических компаний.              Когда порт остается позади, а по левую сторону от машины простирается вид на белый береговой песок, Чимин внезапно оживляется.              — Остановите, пожалуйста, здесь, — наклоняется он к водителю и, пока Юнги ничего не догоняет, расплачивается за поездку. — Выходи, Юнги хен.              Они выходят из машины, и такси уезжает, оставляя их на дороге у самого края пляжа. Чуть дальше виднеется искусственная бухта из тысяч огромных бетонных тетраподов и извилистый и все так же подсвеченный фонарями мост над самой водой. Мост этот никуда не ведет — он оканчивается смотровой площадкой на черно-желтый полосатый маяк, освещающий путь судам, заходящим в порт. Пляж длинный и узкий, дугой огибающий черноту моря и еще почему-то пустой.              — Зачем мы вышли? — задает он вполне логичный вопрос, потому что вряд ли тот живет в одном из этих пятизвездочных отелей на побережье. Чимин стоит к нему спиной, но оборачивается, как только слышит его.              — Не хочешь взглянуть на море? — он не дожидается ответа, сбегая по брусчатой площадке — последней и, в общем-то, единственной преграде между дорогой и песчаным пляжем. Юнги спускается следом.              Когда он оказывается на влажном после дождя песке, тот облепляет его черные кеды со всех сторон, послушно проминаясь под его шагами, и за ним остается четкая ровная дорожка следов, так же, как и за Паком, строго идущим к самой кромке воды, туда, где приходящие волны оседают белой пеной.              — Я смотрю на него всю свою жизнь с самого рождения, но до сих пор не могу насмотреться. Для меня оно словно исцеление, — произносит Чимин, когда чувствует, поравнявшегося с ним Мина. — Ты был на море?              — Мы семьей часто ездили отдыхать, когда я был младше и… послушнее. Я бывал здесь до этого, но лишь для выступлений. Пусанское море так близко я вижу впервые.              — Я завидую. Не помню себя в том возрасте, когда увидел его в первый раз, возможно, мне даже года не было.              — А здесь не так многолюдно, как я себе представлял, — Юнги оборачивается, вновь осматривая пляж, замечая лишь пару людей у каменной бухты.              — Это пляж Сондо, здесь всегда меньше людей по сравнению с главными пляжами — рядом порт и от центра далеко. Да и холодно еще для прогулок у моря.              Словно доказывая его слова, порыв морского ветра бьет им в лицо, заставляя отступить немного дальше и поежиться. Юнги смотрит на Чимина: тот выглядит как дурак, стоя на берегу холодного моря в одной своей оранжевой футболке, не только не переодев ее на другую после занятия, но даже не додумавшись надеть сверху что-то еще. Он думает о том, каким же все-таки Пак иногда может быть болваном, а еще о том, что ему самому, в принципе, не очень-то и холодно.              — Чимин-а, возьми, — он начинает стягивать куртку, собираясь отдать ее младшему, и это вызывает у него какое-то чувство дежавю.              — Ооо, нет, не нужно, хен.              — Ты заболеешь, если продолжишь стоять здесь в одной футболке, Чимин.              — Мне нормально, а вот ты у нас постоянно мерзнешь. Твои руки как ледышки даже когда на улице тепло.              — Именно поэтому я сейчас одет и мне тепло, в отличие от тебя. Надевай, — они сверлят друг друга взглядом, как два барана, что не могут разойтись на узком мосту, и если Юнги твердолобый и упрямый баран, то Чимин хитрый и наглый.              — Хорошо, тогда, — возможно он действительно немного не в себе, и совсем не думает, прежде чем что-то сделать, но это не имеет значения, когда вместо пронизывающего холода он чувствует тепло, обволакивающее его со всех сторон. Он просовывает руки под злосчастную куртку, оборачивает их вокруг торса Юнги и крепко прижимается, выдыхая, когда укладывает подбородок на широкое плечо. Чимин чувствует пряный аромат, исходящий от одежды Мина, мешающийся с его любимым — морским. Чувствует крепкую грудь, которую видел однажды, и мягкий живот, но теперь помимо мышц ощущает и то, как глухо и быстро бьется внутри чужое сердце. Оно колотится рваным ритмом, будто пытаясь пробить ребра, причем не только миновы, но и его. Он прислушивается — его собственное работает не лучше — и задается вопросом, чувствует ли это сам Юнги. В поиске ответа он поднимает голову, собираясь заглянуть тому в лицо, но внезапно оказывается снова прижат к груди, но теперь уже руки Юнги накрывают его спину.              — Что случилось тогда, ранее, в больнице? — Чимин в полной мере ощущает, насколько низким у Мина бывает голос теперь, когда дрожь от его слов пробегает по коже.              Он возвращается на двадцать минут назад в тот коридор, вспоминая отца, слова врача и свои мысли, которые и завели его в ловушку из собственного страха и отчаяния. Чимин не хочет думать о том, как легко он поддался панике, но почему-то факт того, что тем, кто вытащил его из этого состояния был именно Юнги, заставляет чувствовать себя не таким жалким. Просто потому что это Юнги — понимающий и спокойный, не задающий лишних вопросов, когда не нужно, но оказывающийся рядом в самую трудную минуту. Юнги, который читает насквозь, но и сам позволяет прочесть себя. Юнги, который постоянно мерзнет, но сейчас согревает получше июльского солнца.              — Я переволновался. У меня бывало такое в старшей школе, когда я сдавал экзамены, — возможно, он немного привирает, потому что панических атак у него никогда не случалось, лишь внезапные приступы тошноты перед выступлениями для комиссии, но и те заканчивались благодаря присутствию папы. А сейчас как раз-таки все обернулось таким образом, что отец и есть причина его беспокойства. Чимин просто не справился. И Юнги бы все понял, расскажи он ему, но сейчас так не хочется говорить о том, что грызет его изнутри.              — Хорошо, — отвечает Мин и Чимину кажется, что он читает мысли, соглашаясь с тем, что он все расскажет позже. Но ему не кажется — Юнги на самом деле все понимает.              Пак снова отодвигается, на этот раз успешно заглядывая в миново лицо. Оно наполовину укрыто тенью панамы, но даже темнота не мешает ему встретиться с острым сверкающим взглядом Юнги. Уверенный и серьезный, он смотрит на него этими раскосыми глазами и молчит. Манящие и глубокие, черные как само море позади. Чимин любит это море. И, кажется, глаза эти… Тоже.              Тоже?              Мысль прошибает его мозг, и ему бы подумать, остудить голову, да искупнуться в ледяной воде, но он поздно понимает, что уже оказался во власти темных омутов, когда замечает их приближение. Он не в силах отступить, хотя его никто особо не держит — лишь тепло оплетают руками; не в силах отвернуться — не тогда, когда перед ним эти глаза; и не в силах сказать что-либо — его голос украли, как у Русалочки — взамен на способность стоять на ногах. Чимин вновь чувствует свое сердце, но теперь оно бьется где-то у него в ушах, заглушая даже шум прибоя. В последний момент он наконец опускает свои веки, замирая в ожидании чего-то неизбежного и почему-то до дрожи желанного.              Тепло. Первое, что он чувствует — это распространяющееся по коже тепло чужих губ, чуть сухих, но все-таки мягких. Юнги касается его, и он это точно знает, но…              Юнги прижимается губами к его лбу. Трепетно и нежно, словно к чему-то самому дорогому, но это…. не то. Проходит пара мгновений прежде чем Мин отстраняется, и Чимин наконец осознает: он только что ждал, что Юнги поцелует его. Он моргает часто, словно не веря в собственное разочарование, но оно сильное и слишком реальное, чтобы отмахнуться. Юнги перед ним смотрит чересчур прямо и открыто, и все так же слишком близко, а он чувствует, как горят его уши.              — У тебя горячий лоб. Я же предупреждал, — говорит он и, боже, о чем только Чимин думает, смотря на его тонкую изогнутую линию его губ, вместо того, чтобы смотреть ему в глаза. Мин просто проверял температуру, а у него в это время с ног на голову перевернулся мир.              Это невозможно ровно настолько насколько невозможен сам Юнги. Это невозможно, но все указывает на обратное, и убегать бесполезно, потому что от самого себя не сбежишь.              Это невозможно, но ему нравится Мин Юнги.       И, конечно же, судьба не могла выбрать другое время, место и обстоятельства, чтобы дать ему это понять.