to be confident

       — Чувствуй себя как дома, — слышит Юнги позади, пока Чимин проверяет почтовый ящик на невысоком темно-зеленом заборе. — Во дворе не работает свет, не запнись об порог.              Юнги свет не нужен, он видит все ясно под почти полной луной и светом уличного фонаря. На извилистой улочке, ведущей вверх по холму и по которой едва может проехать автомобиль, один из десятков таких же, стоит дом семьи Пак. Одноэтажный корейский ханок с крохотным двориком, цветными витражами в окнах и дверях и раскидистым каштаном за оградой. Такой, каким Мин мог представить себе место, где родился и вырос Чимин. Такой, каким он и должен был быть.              Наклоняясь, чтобы не зацепить головой развешанную на веревке одежду, он проходит глубже, обводя взглядом двор. В углу над низким козырьком черепичной крыши друг на друге стоят корзины и глиняные горшки. На полупустой полке для обуви покоится пара мужских ботинок и разношенные домашние тапочки. У самой двери, рядом с голубым вязаным ковриком на пороге, стоит резной деревянный поднос с железным чайником и пустой чайной чашкой, а на стекле в окнах Юнги видит детские наклейки, похожие на те, что попадались в пачках жевательных конфет, когда он был ребенком и за которые ему всегда прилетало, если он клеил их где попало. Еще немного приглядевшись, на деревянном косяке двери он замечает тонкие засечки и, проводя по ним пальцем, всматривается в подписанные маркером цифры. Здесь Чимин измерял свой рост, начиная с пяти и заканчивая семнадцатью годами — по крайней мере, этим возрастом датируется последняя отметка на дереве.              — Ты перестал расти в семнадцать? — забавляется Юнги, понимая, что нынешний двадцати двухлетний Чимин ростом именно по эту самую отметину.              — Что? Нет! Я вырос еще, просто перестал отмечать! — негодует Пак, когда подходит со связкой ключей к двери. — И ты, знаешь ли, не на много меня выше, хотя и старше.              — Меня рост мало волнует, — он не перестает улыбаться, заходя следом за Чимином в дом и оставляя кеды на пороге.              Загорается желтый свет, освещая сразу несколько комнат, разделенных резными перегородками и обставленных старомодной деревянной мебелью с восточным орнаментом. Низкий стол на циновке, старенький телевизор и музыкальный центр в крохотной гостиной. Белые занавески прикрывают окна, а на стенах и полках Юнги видит вырезанные вручную панно и фигурки. Даже будучи таким маленьким, этот дом с низкими потолками и парой комнат кажется ему уютнее, чем его огромная квартира в Сеуле. Здесь пахнет карри и деревом, тонко позвякивают друг об друга цветные стеклянные бусины на нитяной шторке, и за окном громко стрекочет одна единственная упрямая цикада. Юнги слышит, как где-то в комнатах Чимин топает, звенит посудой и что-то бубнит.              Пак бубнит не просто так — он смотрит на полки холодильника — светлые, полупустые и заставляющие его разражаться праведным гневом. На одной из них, в углу, аккуратно друг на друге составлены контейнера, сквозь прозрачный пластик которых Чимин узнает маринованную морковь, кимчи и, скорее всего, баклажаны. Подозрительно пахнущая кастрюля на самой нижней полке не вызывает доверия и желания заглянуть внутрь, ровно как и ящик для фруктов и овощей. В дверце холодильника, там, где обычно стоит вода, подле банки с недопитым кофе, успешно расположилась бутылка непонятного соуса, уксус и какого-то черта мельница с черным перцем.              Не находя ни сил, ни желания созерцать эту картину больше, Чимин захлопывает холодильник, находя версию с тем, что отец просто ест всегда вне дома, более чем привлекательной. Он легко находит в кухонном шкафчике пару пачек рамена быстрого приготовления, никак не связывая это с пустыми полками, и ставит кастрюлю с водой на плиту, облокачиваясь на столешницу рядом.              Хорошо. Теперь он может это сказать. Не так, как было до злополучного звонка, но все равно лучше, чем несколько часов назад, когда его душила одна лишь мысль об отце. Сейчас старший Пак под присмотром врачей и наверняка уже спит, так что Чимин позволяет себе выдохнуть. Он дома и желудок, игнорируемый уже очень долго, просто скручивается в трубочку, так что медленно закипающая вода — единственное, что его заботит прямо сейчас.              — Чимин, можно включить телек?              Поправка: не единственное, потому что за стеной, вероятно, в гостиной, напротив телевизора, за которым он провел все свое детство, на одной из подушек или просто на полу, сидит Мин Юнги.              — Да, конечно.              Юнги, к которому какие-то двадцать минут назад Чимин внезапно и так «вовремя» обнаружил чувства. И можно сказать, что так не бывает, что никто не влюбляется вот так просто, что это просто влияние момента или обычная слабость, но… это не так. Это не минутный порыв, не мимолетное чувство и не безрассудное решение.              На самом деле это то, что копилось в нем уже давно. Росло и крепло с каждым днем, с каждым произнесенным словом, с каждым касанием и улыбкой. С каждым взглядом, с каждой мыслью, которая наполняла голову Пака, Юнги медленно пробирался все глубже, становился ближе, желаннее, и в какой-то момент полностью завладел им. Но Чимин, черт бы его побрал, упрямый до невозможности — он отнекивается, прячет и скрывает, не слушает сам себя, не говоря уже о других, и сам же попадает в свою ловушку.              Но теперь многое ясно: почему облегчение, а не горечь при виде влюбленного Сон Седжуна, почему волнение странное вперемешку со смущением, почему глаза то избегают, то следят внимательно, а руки тянутся ближе, хотят прикоснуться. Можете назвать Чимина дураком, раз он так легко позволил снова завладеть собой, но чувство, что рождает в нем Мин Юнги — это абсолютно иное. Чувство это сильнее, реальнее физически и ментально. Увереннее.              И что делать с ним Чимин не знает. Казалось бы, что может быть отстойнее — влюбиться в Мин, мать его, Юнги? Но для Чимина границ не существует, и поэтому хен, которого он сначала считал мрачным и странноватым кошаком, вдруг обернулся диким зверем, подкрался незаметно, застал его врасплох, а потом свернулся калачиком прямо вокруг его сердца.              Но если с капитаном команды все было понятно с самого начала — ориентацию не изменишь, и Чимин даже не пытался спорить с природой, то в случае с Юнги все сложнее. Только вот спрашивается — какого дьявола? Ну неужели Мину не хватало всех тех сотен людей, что признаются ему в любви каждый день, и поэтому он решил добавить еще и Чимина в свою коллекцию разбитых сердец? Или, возможно, это Чимин такой раззява — не заметил подвоха с самого начала и теперь вынужден пожинать плоды своей легкомысленности? Кто знает. Ясно одно — Чимин — лох, запавший на ни много ни мало восходящую звезду хип-хопа, появляющуюся на обложках чаще, чем на парах в институте.              Чимин вздрагивает и отрывает пустой взгляд от стола напротив, когда кожу на его руке обжигает горячая капля воды, уже кипящей какое-то время в кастрюле. Звезда ждет его в гостиной, смотря, судя по звукам, древнюю запись выпуска Бегущего человека, пока он проводит скоростную рефлексию, попутно пытаясь сообразить что-то вроде очень позднего перекуса. Лапша отправляется в кипяток, и Чимин, присматриваясь к маленькому красному пятнышку, оставленному горячей водой, только сейчас обращает внимание на свою оцарапанную правую руку с покрасневшей и уже начавшей отслаиваться в местах повреждения кожей. Да уж, пол в танцклассе было бы неплохо уже заменить — все его одежда для практик, а теперь еще и руки в отвратительном состоянии. Он опускает руку под струю воды, шипя от неприятных ощущений, и к тому времени, когда ранки перестают быть покрытыми мелкими капельками запекшейся крови, приходит время добавлять соус в рамен. В холодильнике находится половина пачки яиц сносного срока годности, так что он разбивает одно в кастрюльку, думая о том, как было бы классно, добудь он парочку сосисок и лук в придачу к яйцам. Держа одной рукой в прихватке кастрюлю, а другой тарелки, Чимин возвращается в гостиную.              Юнги действительно смотрит развлекательное шоу на полу, подогнув одну ногу под себя и вальяжно облокотившись на стол, но сразу замечает вернувшегося с кухни Чимина.              — Подай-ка вон тот журнал, — Пак указывает на полку под телевизором, и, протянув руку, Юнги достает толстый рыболовный альманах, видавший виды и, судя по продавленным кругам от дна посуды и жирным подтекам, давно используемый в качестве подставки.              — Забавно, Сокджин хен отдал бы за такой раритет любое из своих дорогущих пальто. Даже в таком состоянии.              — Правда? Ну, думаю, ничего страшного, если мы привезем ему его в качестве извинительного подарка-сувенира. Но сейчас давай в последний раз используем его по назначению, — Чимин ставит тарелки на стол, а после, переворачивая издание обложкой вниз, опускает на него кастрюлю. — Приятного аппетита.              Они едят молча под сопровождение голосов ведущих из телевизора и сербанье лапши. Вопреки своему предыдущему опыту и предчувствию, Чимин не чувствует неловкости и стеснения наедине с Юнги и все еще находясь в процессе осознания реальности, в которой он — среднестатистический парень–студент без конкретного положения в обществе, однако с большими амбициями, а Мин — состоявшийся и добившийся столь многого в своем возрасте взрослый независимый человек с наверняка грандиозными планами на будущее.              Но все это там, где-то в Сеуле, в коридорах института, в съемочных студиях и концертных залах. Чимин смотрит на парня перед собой: увлеченный происходящим на экране, тот, ссутулившись, сидит перед ним за столом и тянется палочками в кастрюлю с на скорую руку приготовленным раменом. Он обжигается, ест медленнее и, по всей видимости, оставляет ему самое вкусное — яичный желток. Чимин снова подмечает особенность мимики Юнги — его рот часто бывает приоткрыт, особенно когда тот о чем-то задумывается, и это делает его лицо еще более рассеянным и отстраненным. На деле же он замечает все вокруг, его чуткий слух ловит каждую мелочь, и уже другое дело, что ты никогда не узнаешь, нужно ли ему это. Юнги выглядит как тот самый соседский мальчик, как одноклассник из школы, как работник из круглосуточного вниз по улице. И смешнее всего то, что Чимин, зная реальное положение вещей, ведется. Вот просто он такой — многогранный, уютный и настоящий. Это сбивает с толку, кружит голову, и ты теряешь бдительность до того момента, когда рассеянный взгляд глаз не становится пристальным, и внимание не концентрируется лишь на одном объекте — тебе. Да, вот прямо как сейчас. Черт.              — Почему не ешь? — спрашивает Юнги, и Чимин утыкается в тарелку, запоздало создавая видимость того, что он вовсе не изучал его профиль все это время. Он знает, что за челкой совсем не видно его красного лица, но вот уши видно отлично.              — Бульон получился слишком острым, — все, что приходит ему в голову.              — Тебе вроде нравится острое?              Да, ему нравится. А еще ему нравишься ты, Мин Юнги, и возможно, больше, чем казалось.              

***

             — Я расстелю футон, можешь пока пойти переодеться, я оставил одежду в ванной, — говорит Чимин, когда они приговаривают кастрюлю рамена.              Он достает два футона из шкафа, которые были там всегда, и прежде чем подумать, по привычке кладет их вплотную друг к другу, как клал каждый раз, когда приезжал домой на каникулах. На пол валятся одеяла и подушки из того же шкафа и чистые простыни с другой полки. Щелкает задвижка в ванной, и Юнги появляется с охапкой своих исключительно черных вещей в руках.              — Спасибо за одежду, но, — он прикрывает дверь и проходит в комнату, скидывая свой ворох рядом с футоном, — у тебя не найдется футболки побольше?              На этих словах Чимин наконец отвлекается от простыней и смотрит на старшего: Юнги стоит в его темно-зеленых спортивных штанах, которые пару лет назад являлись частью его школьной формы и уже тогда были тесноваты ему в бедрах, а сверху на нем простая белая футболка примерно с тех же времен. И если штаны Мину как раз и даже немного широковаты, то по тому, как растянулась ткань на плечах и в районе груди, явно стесняя движения, видно, что футболки Чимина-старшеклассника ему не подойдут.              — Ох, прости, я не привозил сюда никакой новой одежды, так что все мое будет тебе мало, — он снова роется в шкафу, но уже на других полках. — Вот, могу предложить тебе это, — он кидает Юнги из конца комнаты что-то, что оказывается огромной фиолетовой футболкой, ужасно мятой, но пахнущей порошком и явно намного более комфортной, чем то, что надето на нем сейчас, — это отца, но если тебе некомфортно, можешь остаться без верха.              — Я мерзну по ночам, — бросает он и в тот же момент с трудом стягивает с себя белую футболку, позволяя Чимину лучше, чем тогда в раздевалке после баскетбольного матча, рассмотреть свою бледную широкую спину. Но лишь на несколько секунд, прежде чем фиолетовая ткань не прячет чужое тело вновь.              Когда Чимин скрывается в ванной, а Юнги остается один, он наконец позволяет себе расслабиться. Не то чтобы он был ужасно напряжен или напуган, но вся эта ситуация все еще не полностью укладывалась в его голове, и он будто был мальчишкой, что в первый раз оказался наедине с предметом своего обожания. Ситуация ему нравилась и не нравилась одновременно: его вполне устраивало то, что происходило, и он не мог представить ничего лучше, учитывая возросшее между ними напряжение после той странной вечеринки дома у Намджуна, во время которой Чимин только и делал, что избегал его. Однако, обстоятельства, которые привели их к этому, его совершенно не радовали, и поэтому он не мог вести себя так, как мог бы при другом положении дел. Сейчас Чимин явно был более спокоен и возможно даже повеселел, но Юнги не хотелось играться и испытывать его нервы на прочность, предпринимая свои попытки стать ближе.              Он опускается на разложенный футон и одеяла и, растянувшись звездой, пару минут пялится в потолок, слушая шум воды из ванной и заставку поздних новостей. Рядом пиликает телефон, и Юнги переворачивается на бок. Он проверяет телефон и рабочие чаты на наличие срочных сообщений, не обнаруживая ничего, к счастью, что могло бы заставить его переживать. Сообщение Джину, отправленное по приезде в Пусан, остается без ответа, но хотя бы прочитанным — значит, менеджер поставлен в известность. Возможно, это неправильно, но Юнги игнорирует приходящие время от времени сообщения от Хосока, бесспорно волнующегося за соседа, который до сих пор не вернулся домой. Телефон Чимина, вероятно, разрывается вовсе.              — Я сплю справа, так что двигайся давай, — раздается над ним, и он задирает голову, наблюдая Пака, вышедшего из ванной и смотрящего на него сверху вниз. Его кожа слегка розовая и покрыта мелкими каплями воды, а мокрые волосы откинуты назад, открывая высокий лоб и прямые брови. От него исходит тепло и аромат стереотипно-мужского геля для душа с ментолом или мятой, которым однозначно пользуется его отец. Чимин обходит его, оказываясь с боку, и Юнги не хочет, но все равно ловит себя на том, что беспардонно пялится на его ноги в свободных черных шортах. Они выглядят сильными и крепкими со всеми этими мышцами, но его походка, то, как он ставит стопу, и даже пальцы ног — все это сквозит неприкрытым изяществом и грацией.              — Стоп, что это?              Чимин не сразу понимает, куда смотрит Юнги. Только тогда, когда тот пододвигается к нему и касается кожи, словно проверяя, не мерещится ли ему красно-фиолетовая клякса синяка, некрасиво расползшегося по его правому колену.              — Неудачно приземлился, когда падал. Иногда случается, — он снимает полотенце с плеч и садится рядом с Мином, рассматривая колено вместе с ним. — Пройдет недели через полторы, может меньше, — он теряется, обращаясь к Юнги — тот выглядит слишком расстроенным для человека, который видит синяк на чужом теле. — Ты чего?               — Ты… не делай так больше.              — Что? Как не делать? Не падать? — Чимин буквально таращится на Юнги, потому что тот снова говорит какие-то непонятные вещи с вот-этим-вот лицом. Кувырки, прыжки, а так же падения иногда буквально часть его хореографии, он привык к непонятно откуда берущимся пятнам на теле, как и все его одногруппники, но Юнги просит его не падать и это… — Не выйдет, хен, знаешь…              — Да, я знаю, Чимин-а, ты не можешь не падать. Черт, ты делаешь это даже когда сидишь, — он ерошит копну пепельных волос и качает головой, — но будь, пожалуйста, аккуратнее. Что если случится что-то серьезное, — он поднимает взгляд на Чимина, не подозревая, что что-то серьезное с танцором случилось уже давно и в этом есть его вина.               — Давай спать, Юнги хен.              — Высуши волосы для начала.       

***

      Чимин совсем не может уснуть, потому что витражные стекла и полупрозрачные занавески совсем не спасают от проникающего и слишком яркого лунного света. Так он считает. Прямо позади него, за его спиной, лежит Юнги. Он наверняка уже спит — думает Пак, решаясь повернуться на другой бок и ожидая увидеть чужой затылок. Только вот в итоге оказывается меньше чем на расстоянии вытянутой руки перед спящим и особенно бледным из-за белого света лицом. Ах, и снова: красивый. Особенно линия тонких губ с очаровательной купидоновой аркой над ней. Мин спит, подложив руки под подушку, и Чимин в этом ярком свете, да еще и так близко, может прочитать чернильные слова на его предплечьях. Смысл их разный, они не связаны между собой, и Чимин никогда раньше не слышал подобных фраз. Это и в самом деле создал Юнги. Наверняка наложил на музыку и теперь его тонкие губы произносят эти слова на концертах.              — Долго будешь пялиться? — Чимин вздрагивает от низкого голоса — Юнги не спит и уже какое-то время лежит с открытыми глазами.              — Я не пялюсь.              — Тогда что.              — Читаю, — Юнги не видит, куда Чимин смотрит, но вариантов не так уж и много.              — Это нужно слушать, а не читать.              — Зачем ты набил их? Это же слова твоей лирики?              — Они напоминают мне о важном. Я давно это начал. Я много пишу, и их становится все больше.              — А если на руках закончится место? Ты перестанешь писать? — Чимин знает, что говорит глупости, но ему нравится. Юнги почти не видит его лица, но зато он отлично видит лицо Юнги, и это дает ему преимущество.              — На теле еще много места.              — А если на всем теле закончится? Тебе придется перестать.              — Никогда, — Юнги выглядит спокойно-серьезно, даже расслаблено и каким-то образом все равно умудряется смотреть ему прямо в глаза. — Не хочешь предложить мне свое тело? — Пак сглатывает и снова радуется тому, что лежит против света. Молчит. Юнги ерничает, он это знает, и он просто должен ответить ему тем же.              — Почему бы и нет?              — Серьезно? Ты готов сделать тату? Ты знаешь, что это бывает больно? — похоже, Юнги не воспринимает его слова всерьез, иронично улыбаясь.              — У меня уже есть одно.              Теперь наступает очередь Юнги молчать. Он сотню раз встречал людей с татуировками, с цельными рукавами и даже забитых с ног до головы. В его окружении, в его индустрии это считается абсолютной нормой и даже в каком-то смысле обязанностью — иметь рисунок на теле. Он не удивлялся, если видел тату у тех, с кем зависал и с кем спал. Но он никогда бы не поверил, что у Чимина может оказаться хотя бы маленькая черточка на теле. Собственно, он и не верит.              — Я тебе не верю.              — Но это правда.              — Покажи.              — Еще чего.              — Значит, ты лжешь.              — Мы что, в детском саду? — Чимин хихикает — его хен сейчас похож на капризного ребенка, которому не дали конфету, но Чимин считает, что сладкого он и так ест слишком много. — Не думаешь, что она может быть в том месте, которое показывать не принято? — он блефует нагло, но уверенно, и этого достаточно, чтобы стереть снисходительное выражение лица Юнги. Он не врет о тату, но показывать не станет. Сейчас.              — Говоришь, не врешь, — не успокаивается Мин. Он хочет увидеть просто до смерти, и последние паковы слова точно не прибавляют спокойствия. И снова: как только ему начинает казаться, что он узнает о Чимине больше, тот вдруг становится еще более недоступным, крутя перед глазами ключом и не давая схватить. — Тогда что оно из себя представляет?               Чимин думает недолго. Он не скажет ему ничего конкретного, но и врать не станет: — Это то, что напоминает мне о важном.              Юнги понятнее не становится. Теперь подобно тому, как его руки забиты текстами, голова его забита мыслями о Чимине, словно он — перманентный и безумно красивый рисунок. У него татуировка на сердце, он хотел бы показать ее Паку.              Кажется, он пропускает момент, когда в тишине Чимин засыпает. Его щеки и губы все так же сминаются о подушку, но сегодня Юнги может наслаждаться этим без зазрения совести. Подсвечиваемый лунным светом, он выглядит по-ангельски прекрасно, и Юнги надеется, что это не сон. Он не хочет закрывать глаза, боясь уснуть.       Луна этой ночью полная и большая. Красивая.       

***

             Юнги просыпается от того, что ему безумно жарко и трудно дышать. Он буквально чувствует себя куском масла на сковородке, его кожа мокрая, скользкая и липкая, и каждое движение, пока он пытается выбраться из одеяла, делает только хуже. Когда он наконец садится и откидывает помимо своего одеяла еще одно, все становится ясно: рядом лежит раскрытый Пак, которому, по всей видимости, ночью стало жарко, и, решив избавиться от своей обузы, он перекинул ее на Юнги. Ослепляющие лучи едва вставшего солнца слепят его, проникая сквозь узкие щели между занавесками, и он щурится, то ли от них, то ли от того, что едва разодрал глаза. Не имея сил сопротивляться, он снова откидывается на все еще горячую подушку.              Рядом шуршит ткань — двигается Чимин, он поворачивает голову в его сторону. Кем был Чимин вчера в его голове? Ах да, ангел.              Все верно — Чимин может быть ангелом. А может быть дьяволом. Он может быть волшебным эльфом, феей и очаровательной куклой. Будто он — пигмалионовская Галатея, Пак может быть самым прекрасным произведением искусства. Он может выглядеть как мечта, как тайна, как что-то неосязаемое и нереальное. Именно так он и выглядел для Мина какое-то время назад. Он может казаться совершенно-далеким, сверкая в чужих глазах подобно самой яркой вселенской звезде. Чимин может, может, но…              Но Юнги смотрит на него в эту секунду, и, по правде говоря, то, что он видит сейчас, делает его по-настоящему слабым. Слабым, потому что на самом деле Чимин — не какое-то эфемерное существо, не бог и не идол. Пак Чимин живой, крепкий, сильный и вовсе не невесомый со всеми своими мышцами, которые позволяют ему делать то, что видел Юнги. На его лице, опухшем из-за съеденного на ночь рамена, мелкие красные пятна высыпаний, а шухер на голове явно нуждается в расческе. Его кожа не из атласа и не сверкает бриллиантами, она смуглая и блестит только от пота из-за жары. Под его глазами темные круги, которых не было в их последнюю встречу, и Юнги только догадывается, откуда они взялись. Он спит некрасиво, в странной позе растянувшись вдоль футона — так точно не спят мифические существа, не позируют натурщики для картин, и нет ни намека на ручных зверят как у поющих диснеевских принцесс. Чимин просто спит, приоткрыв потрескавшиеся пухлые губы и негромко сопя.              Только вот Юнги ловит себя на мысли, что никогда еще не улыбался, замечая чужие особенности, которые у него язык не повернется назвать недостатками. Для него чужая широкая улыбка с чуть кривоватым передним зубом — восьмое и самое прекрасное из чудес света, а громкий заливистый смех и высокий необычный голос — любимая музыка. Ему не нравятся прикосновения, но касаться Чимина уже входит в привычку, по сравнению с которой курение — детская забава. Он любит в нем все, кажется, от кончиков чуть длинных ногтей на коротких пальцах до отросших корней светлых волос и надеется, что когда-нибудь сможет сказать об этом вслух.              От беззаботной картины спящего Пака его отрывает звук пришедшего на телефон уведомления. Юнги открывает его не глядя, шестым чувством зная, кто ему пишет, и не удивляется, когда наконец читает текст сообщения.              — Сколько времени? — невнятно раздается сбоку. Чимин полусидит полулежит, растирая ладонью припухшие глаза, и, когда он убирает ладонь, кажется, что они все еще закрыты. — Вот черт, надо было открыть на ночь окно, мы будто в теплице. У меня на лице можно жарить хотток.              — Пол одиннадцатого, — отвечает он и зевает, когда громко и широко зевает Пак.              — У нас нечем завтракать.              — Я понял это еще вчера.              — Предлагаю поесть в городе, я могу купить еду на вынос, нужно только найти безлюдное место.              — Я согласен, если ты угощаешь.              Пак на такую беспардонность только хмыкает. Ему нравится эта черта Юнги — он знает, когда нужно отступить, а когда поднажать, умело подбирая подход, словно на мягких подушечках лап подбираясь все ближе и ближе.              — Отлично, только дай мне ещё пять минут, — он откидывается на подушку, зарываясь в неё лицом, и накрывает голову рукой, пытаясь полностью избавить себя от солнечного света.              — Это твоё, –скидывая Чиминово одеяло на него самого, говорит Мин и направляется в ванную под недовольное мычание танцора.              

***

             — Мы недалеко от больницы, верно? — спрашивает Юнги, вытирая руки влажной салфеткой, когда они сидят в заурядной уличной закусочной в городском парке. — Я видел этот памятник вчера из окна.              — Угу, — мычит Чимин, зубами снимая последний кусок корн-дога с палочки, — я собирался сразу пойти навестить папу после обеда, чтобы еще успеть сделать кое-какие дела. Переночую и утром поеду обратно, — он запивает еду колой, заканчивая их поздний завтрак. — А ты, хен? Тебе ведь нужно уже возвращаться в Сеул?              — Ну… даа, — неуверенно отвечает Юнги, будто в телефоне не сохранен электронный билет на скоростной поезд на час пятнадцать, забронированный Джином.              — Если хочешь, я могу съездить с тобой до вокзала, — неловко предлагает Чимин — ему совсем не хочется расставаться с Мином. Ещё никогда он не был так долго рядом с ним, а здесь, в Пусане, где они только вдвоем и могут вести себя так свободно, эта близость кажется ещё более значимой и оттого хрупкой.              — Не нужно, я помню, как добраться, — Чимин расстраивается. Скоро все вернётся на круги своя, и они будут видеться в лучшем случае раз в неделю за общим столом в буфете. Кажется, будто только он видит в этом что-то неправильное, и это вдвойне заставляет его чувствовать себя дураком, который воспринимает все слишком близко к сердцу. — Но я… если хочешь, я могу сходить к отцу вместе с тобой.              Чимин подвисает. Юнги словно делает хуже, чтобы сразу после сделать намного лучше, чем было нужно. Он собирается увидеться с его папой, и это совсем не входило в Чиминов чек-лист.Он и не думал о том, чтобы каким-то образом знакомить его с отцом. Да и зачем это Мину вообще? Просто родитель его… друга, о котором и знать ничего не знал сутки назад, незнакомый человек, он наверняка даже имени его не знает. И, тем не менее… Чимину приятно. Приятно, что Юнги не избегает этого странного знакомства, а наоборот проявляет инициативу и будто бы хочет стать ближе. В этом «будто» Чимин хоть и сомневается, но причин отказать хену не видит совсем.              А Юнги на самом деле должен вернуться в Сеул. Должен выдержать прожигающие недовольные взгляды и продолжить подготовку к релизу, которую прервал так неожиданно и нагло. И он знает, чем именно будут недовольны, он сам приучил их к этому — все знают, что для Мин Юнги работа всегда на первом месте. Если это не бесполезные интервью для журналов или очередная рекламная компания — он будет готов выполнить все на высшем уровне и в рекордные сроки, даже если это ему не совсем по душе. Юнги не актер, но станет им для съемок клипа; не модель, но наденет любой костюм для красивой картинки; он не певец, не шоумен, не комик и не блоггер, но если это приведет к успеху — он будет и первым и вторым и последним. Закрытые двери — в труху, слабые звенья — на свалку, никаких помех, у него нет тормозов. Именно так Юнги воспитывал себя, свою команду, и людей лейбла, не подозревая, что однажды может появиться то, что заставит его пересмотреть свои приоритеты и столкнуться с результатами собственного упорства.              Отбытие в час пятнадцать, на экране его телефона половина двенадцатого, и он рискует чем-то более важным, чем просто опоздать на поезд — он рискует доверием Сокджина. Менеджер хоть и кажется добряком и иногда действительно много позволяет Юнги, но он все еще профессионал своего дела и умеет проводить грань между работой и дружбой. Только вот Чимин, что сидит перед ним сейчас удивленный и, кажется, немного смущенный, вчера напугал его так сильно, что он вечность готов извиняться перед Сокджином, лишь бы только никогда больше не видеть измученное лицо Пака.Но он боится, и страх повторения, необоснованный и глупый, заставляет поступать его нерационально. Юнги знает, что нарывается на неприятности, играясь с судьбой, но когда это его останавливало?              

***

             — Он может показаться немного сварливым, но это просто чувство юмора у него такое. Еще он довольно проницательный, но на самом деле хорошо относится к моим друзьям, не воспринимай близко к сердцу, хорошо? — говорит Чимин, когда они уже стоят у той самой двери в том же коридоре больницы. Юнги закатывает глаза — за все то время, пока они шли сюда, Чимин, кажется, рассказал о своем отце столько, сколько, наверное, он не смог бы узнать от него самого.              — Чимин, я понял. Почему ты так волнуешься? Может, мне все-таки не стоит заходить? — он понимает, что не стоит, но все равно переживает о том, чтобы не показаться навязчивым. Когда он вообще в последний раз переживал о таком?              — Нет-нет, хен! Я просто… Мне бы не хотелось, чтобы не правильно понял папу, он очень добрый и важный для меня человек, и ты… — Чимин замолкает, уставившись в закрытую дверь. Что «он»? — Пошли.              Юнги не успевает задать вопрос перед тем, как Пак надавливает на дверную ручку. Легкий сквозняк развевает его челку, когда они проходят в палату — светлую, чистую и пустую на первый взгляд, если бы не задвинутая ширма у последней кровати в ряду. Чимин шагает быстрее, но почему-то проходит мимо нее, направляясь к окну.              — И как это понимать, господин Пак? — возмущается он, захлопывая открытое окно. — Ты, видимо, хочешь задержаться здесь подольше?              — Ох, Чимин-а! — Юнги слышит незнакомый мужской голос, непроизвольно вздрагивая то ли от неожиданности, то ли от волнения. — Не знал, что ты придешь так рано.              — Ага, и поэтому ринулся во все тяжкие? — Пак разворачивается, утыкаясь взглядом на висящий на стене кондиционер. — Серьезно? А я думаю, почему так холодно?!              — Ну вот, одна ушла, пришел другой. От меня что-то скрывают? Я неизлечимо болен? Если нет, я не понимаю, почему все так возятся со мной.              — У тебя есть время подумать над этим, папа. — Юнги ловит мимолетный взгляд, прежде чем Чимин говорит: — На самом деле, я не один сегодня, — он подходит к ширме, отодвигая ее, — познакомься, это Юнги, он мой… друг, — почти без запинки говорит Чимин.              Юнги, кажется, кланяется раньше, чем видит Пака старшего. Он, конечно, знал, что Чимин без заморочек, но все-таки надеялся на какой-то знак вроде кивка головы или более продолжительного разговора. Ну да, чего еще придумаешь, Юнги?              — Здравствуйте, господин Пак, меня зовут Мин Юнги, — произносит он все еще глядя в пол, и только после поднимает голову. На него смотрят не менее удивленные глаза, по которым даже без слов ему становится ясно, в кого пошел Чимин. Вопреки представлениям Юнги, в которых отец Пака мирно лежит в кровати, терпеливо переживая лечение, Пак Вонсу беззаботно сидит поверх одеяла, и, по-турецки сложив ноги, чистит зеленое яблоко.              — Ох ты, когда уже успел друга нового завести? Ну здравствуй, Юнги, я папа этого несносного мальчишки, — удивление на его лице сменяется заинтересованностью, и он отправляет срезанный кусочек яблочной шкурки в рот. — Не припомню тебя в их компашке, откуда будешь?              — Мы с Юнги хеном учимся в одном университете, нас познакомил Хосок-и хен, помнишь, я показывал тебе фотографию нашей команды? — Чимин присаживается на край кровати, похищая новую яблочную пластинку прямо из-под ножа.              — Помню, помню, тот, что с улыбкой до ушей. А в Пусане-то ты как очутился? Живешь тут?              — Нет, моя семья родом из Тэгу. Я приехал сюда с Чимином, — Юнги, как и жующий яблоко Чимин не знает, как объяснить его нахождение здесь отцу, чтобы это не выглядело хотя бы не подозрительно.              — Ну-ка, ну-ка, хочешь сказать, что мой прохиндей не только сам сюда прикатил почем зря, так и тебя с собой притащил? Ну ты даешь, Чимин-а!              — Да па-а-п, — возмущается младший Пак, прыгая на месте как младшеклассник.              — Все не так, господин, я сам захотел поехать. Просто Чимин… он… очень переживал. Я подумал, будет неплохо, если кто-нибудь поедет с ним, — и этот «кто-то», несомненно, должен был быть им — упускает Юнги.              — Да, Юнги хен очень помог мне. Если бы не он, я не приехал бы к тебе так быстро, — и сошел бы с ума от тревоги — упускает Чимин.              — Если бы «Юнги хен» вообще отговорил тебя ехать, было бы здорово, а так вы, два малька, только учебу зря прогуливаете, — Вонсу журит их обоих, держа в руке столовый нож, которым сразу же разрезает еще одно яблоко пополам. — Держите. Мне разрешили съесть только одно. Я собирался оба, но раз уж вы тут, придется послушаться наставлений этих мироедов.              Юнги, благодарно кивая, принимает фрукт из смуглых крупных рук папы Чимина в то время, пока недовольный Чимин уже откусывает от своей половинки.              — Так что же ты, Юнги, тоже танцуешь? — спрашивает мужчина у него. Юнги не сдерживает тихий смешок:              — К сожалению или к счастью, я далек от танцев, — возможно в параллельной вселенной он и танцует, но точно не в этой. — Я учусь на факультете музыкального производства.              — Музыку делаешь, значит, — понимающе кивает Пак. Наверняка сын много рассказывал ему про университет.              — Хотя хен только на первом курсе, он знает намного больше, чем любой другой студент, — добавляет Чимин, морщась от кислого яблочного сока.              — Интересно. Я так понял, ты постарше Чимина будешь, так почему только на первом? Знаю, у вас молодых сейчас модно брать академ, как только учиться надоедает, ты тоже из таких?              — Ну ты и вредный, пап, — танцор легко хлопает отца рукой по колену и сразу же получает в ответ такой же хлопок:              — Ну что за мальчишка! Папе что, нельзя познакомиться с другом своего сына?! — драматично преувеличивая, ворчит Вонсу и этим напоминает Юнги Джина, когда тот возмущается и произносит слова порой быстрее, чем он читает рэп.              — Все в порядке, — качает головой Мин, по большей части обращаясь к Чимину. Ему действительно не неприятно болтать с его отцом. — Это так — я старше Чимина и, кроме того, Хосока тоже. Мне двадцать пять и на самом деле, я уже не планировал поступать в университет. Я работал, но судьба довольно непредсказуемая штука, так что теперь я учусь на первом курсе продюсирования.              Чимин дожевывает яблоко, втихую косясь на Юнги. Он не то чтобы не знал об этой истории, но вот от самого Юнги слышит это впервые. И как бы он не думал, все-таки это кажется ему странным — вполне в духе Мина.              — Очень интересно, — хмыкает Вонсу, постукивая по коленям пальцами и лукаво поглядывая на сына.              — Ну все, хватит мучить Юнги хена, папа. А мне интересно, что тебе сказали врачи и как долго будет длиться лечение. И не вздумай соврать, я не отстану, ты же знаешь, — укорительно указывая коротким пальцем, говорит Чимин, меняя тему.              — А ты пойди и сам спроси у нашей госпожи Ким Джихе, — отвечает Пак, спихивая Пака младшего с кровати. — Давай, давай, заодно узнаешь, во сколько будет следующая процедура.              Чимин медлит, бросая короткие взгляды в сторону Юнги, и он кивает ему, давая понять, что все в порядке.              — Не обижай его, аджосси, — кидает перед уходом Чимин.              — Вот же дрянной характер! Паршивец, весь в меня, — довольно улыбается Вонсу. — Юнги, ну-ка, будь другом, открой окошко. Я больной человек, мне вредно много двигаться, — Мин прекрасно понимает, что Паку просто лень вставать с кровати и не смеет винить его за это.              — Господин Пак, Вы хотите, чтобы Чимин снова…              — Так-так, во-первых, перестань звать меня господин. Ухо режет ужасно, — показательно крутит он мизинцем в ухе. — Зови меня дядя Вонсу. А во-вторых, я ничего не могу поделать со своим сыном и его опекой. Но можешь ты, и поэтому я прошу тебя.              Взгляд многозначительный и мудрый, не такой, как минуту назад, встречает Юнги. Пак Вонсу смотрит на него, как будто что-то знает, и это, похоже, у Паков семейное. Только Юнги уже хорошо знаком с этим, чтобы теряться и робеть, и поэтому, отвечая легкой улыбкой, он отходит к окну.              — Сколько, говоришь, вы с Чимином знакомы? — Юнги открывает створку, отвечая точно:              — Два месяца.              — И уже так крепко подружились, что ты сопровождаешь его в другой город? Голубоволосый парнишка, Тэхен, я думал это он его лучший друг еще с первого курса. Выходит, ошибался? — до Юнги начинают доходить слова Чимина о проницательности его отца. Он словно играет с ним в морской бой, постепенно исследуя поле соперника и уменьшая диапазон атак.              —Нет, они на самом деле лучшие друзья. Просто так вышло, что только я узнал о случившемся.              — Вот как. Интересный ты парень, Юнги. Работаешь, учишься и друзьям помогать успеваешь. Я рад, что мой сын нашел такого друга.              — Дело не во мне, а в самом Чимине, гос… — запинается, — дядя Вонсу. Он умеет располагать к себе людей. Вы вырастили его хорошим человеком.              — Но, кажется, где-то я все-таки ошибся. Я никогда не был к нему слишком строг, и в итоге он сам взрастил эту строгость. Он такой придирчивый, честное слово, и совсем не знает меры, — Пак недовольно мотает головой.              — Я думаю, он просто всегда равнялся на Вас, — Юнги ведет разговор все так же стоя у окна, сложив руки на груди. Он чувствует себя совершенно иначе, чем когда только зашел в палату. — Он очень Вами дорожит.              — Так и должно быть — каждый ребенок заслуживает родительской любви. Но Чимин наверное был рожден, чтобы не только принимать эту любовь.              — Дядя Вонсу, не хочу показаться грубым, но мне кажется это странным: Вы говорите, что знаете, как к вам относится Чимин, но, тем не менее, сейчас мы здесь. Как ни посмотри, он действительно очень много думает о Вас, и это сильно на него влияет. Так почему бы Вам самому не подумать о себе?              Мужчина смотрит на Юнги не сердито, вопреки его ожиданиям (надо сказать, довольно разумным). Он глядит чуть с прищуром, словно испытывая: — Думаешь, уже так хорошо знаешь нашу семью? Она хоть и маленькая, но ни чем не отличается от других.              — Я знаю, что могу быть не прав. Вы взрослый человек, дядя, и кто я такой чтобы Вас чему-то учить. Но я бы не хотел больше видеть Чимина таким, каким он ехал сюда. И Вы, думаю, тоже.              — Ты кажешься слишком взрослым для своего возраста, тебе говорили? — оставляя слова Юнги без ответа, спрашивает Пак. Юнги кивает — и не раз. — И по твоей мордашке не скажешь, но ты довольно наглый.              — Это я слышу чаще.              — Но я все-таки не тот твердолобый старикан, которым мог тебе показаться. Молодежь в наше время намного умнее и развитее, чем мы были в свое время, и глупо относиться к вам как к детям. Но и ты, Юнги, не думай, что я совсем глупец и поступаю бездумно. Просто я чувствую, что недостаточно дал Чимину, как отец. Не знаю, поймешь ли, но я бы хотел, чтобы он жил лучшей жизнью.              — В его лучшей жизни не будет смысла, если в ней не будет Вас. Я говорю как человек, который смотрит со стороны, но Чимин не выглядит недовольным тем, что он имеет. Он много улыбается, и его окружают хорошие люди. Он старается изо всех сил, занимаясь любимым делом, и по праву считается лучшим из лучших. Все, что ему нужно — любимый отец в добром здравии, — и высокий капитан команды, вероятно — добавляет про себя Юнги.              Однако теперь Пак смотрит на него совсем иначе. Вонсу смотрит на него как на равного — не как на друга своего сына, не снисходительно и не по-отечески, он смотрит серьезно и взросло.              — Всего два месяца, говоришь?              Юнги не успевает ответить. Его рефлексы срабатывают быстро, и он одним движением руки захлопывает окно, отходя обратно к кровати. Дверь в палату открывается.              — Оказывается, днем в клинике довольно оживленно, я еле нашел доктора Ким, –начинает вошедший Чимин. В его руках сложенный пополам лист А4 и бутылка какого-то напитка, которую он протягивает отцу, поравнявшись с Юнги. — Держи.              — Надеюсь, это домашнее вино? — задает явно риторический вопрос старший Пак, определенно не надеясь на положительный ответ, но все-таки пробуя. — Боже, что это, сын мой?!              — Морковный сок, — уперев руки в боки, довольно сообщает Чимин. — Доктор Ким сказала, он будет полезен для твоего ослабленного иммунитета.              — Честное слово, ведьма, — чертыхается едва слышно Пак.              — Не говори так, она очень хорошая специалистка! Она дала мне подробные рекомендации и список необходимых препаратов для восстановления, а еще… А почему здесь так прохладно? Вы снова открыли окно? — он оборачивается, проверяя створки, и Юнги ловит шкодливое подмигивание от его отца. — Нет? Ну ладно…              В кармане Юнги вибрирует телефон, и он достает его, ожидая увидеть новое уведомление чата, но вместо этого видит лишь желтую иконку напоминания, которое сам же поставил около получаса назад. Напоминание это гласит о том, что если он не выдвинется в сторону станции в ближайшее время, то опоздает на поезд со стопроцентной вероятностью.              — Чимин, — он прерывает отца и сына, спорящих по поводу содержания бумажки с рекомендациями. Блондин бросает взгляд на телефон в руке Юнги и его выражение меняется с возмущенного на растерянное:              — Ох, уже пора, да?              — Куда это вы собрались? — спрашивает Вонсу, незаметно пряча листок под подушку.              — У Юнги хена скоро поезд, он должен вернуться сегодня Сеул. Но ты не думай, я останусь здесь еще до завтра, — между делом грозит отцу Чимин.              — Что же так? Почему бы Юнги не остаться до завтра? Неужто ты примерный ученик и больше дня не пропускаешь? Ой, не поверю!              — Па, ну честное слово, почему ты тако-о-ой? — Чимин снова куксится, — Хен же говорил тебе, что работает!              — Интересная у него работа, раз он может разъезжать по городам в середине недели! — Юнги становится смешно при виде Паков, спорящих по поводу и без — в его семье любые споры с отцом пресекались на корню, и он никогда не был с ним настолько близок.              — У меня свободный график, дядя Вонсу, — он не врет, график его работы действительно можно назвать свободным — свободным до тех пор, пока не появляется Джин.              — Дядя? А вы, я смотрю, хорошо подружились, пока меня не было, — удивляется Чимин неожиданному обращению.              — Да-да, Юнги мне много про тебя рассказал, а еще он знает, как нужно общаться со старшими, в отличие от, — Вонсу резко тянет руку к Чимину, — некоторых.              — Айщ! Не щипайся! — Пак вскрикивает, потирая предплечье.              — Его в детстве гусь за зад цапнул, я так смеялся, думал, умру молодым, — хохочет Пак старший, похлопывая себя по колену, пока Чимин закатывает глаза. — Не сомневаюсь, если у него там даже след остался!              — Ну все! Юнги хену пора!              Он хватает Мина за локоть, начиная тянуть к выходу. Юнги тянет лыбу, отзеркаливая выражение лица Вонсу:              — Рад был познакомиться, дядя. Выздоравливайте, и надеюсь на Вашу серьезность к моей просьбе, — он кланяется уже через плечо, потому что Чимину удается-таки его развернуть.       Пак слегка кивает головой в ответ, давая Юнги обещание: — Я тоже был рад, Юнги. Не беспокойся, хорошей тебе дороги, — а, когда они почти выходят за дверь, он кидает в след неожиданно-теплое: — Приезжай на Чусок, Юнги-я!              — Какая такая просьба? — спрашивает у него Чимин, когда они оказываются на пустой лестничной площадке.              — Ммм… Просьба не дразнить так часто своего сына? — ехидничает Мин, хотя, возможно, стоило попросить и об этом. Пак кривится:              — Задница ты, Юнги хен, — он затихает, бегая глазами по стене справа, словно о чем-то размышляя: — Но на самом деле спасибо тебе, правда. Я ведь, знаешь… даже не думал, что может быть так нелегко, а теперь стараюсь не думать о том, что было бы, не будь тебя рядом все это время, — Юнги следит за тем, как он хмурит брови, беспокойно убирая волосы ото лба рукой, как делает это всегда, когда волнуется. — Может быть, я накрутил себя и запаниковал, но я просто не знал, что мне делать, ничего не приходило в голову, кроме плохих мыслей, это было—              — Чимин, не нужно винить себя, — ладонь Юнги, вечно прохладная, касается чужой руки у светлых волос, отстраняя, и парой невесомых движений он отводит беспорядочно лежащие пряди в сторону от лица, укладывая неизвестным Чимину образом. — Ты не сделал ничего неправильного. И еще, — он опускает руку, делая сосредоточенное лицо, и его голос становится ниже. — Я хочу, чтобы ты знал: ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь. Несмотря на то, что я не такой близкий человек для тебя как Тэхен или Хосок, ты можешь сказать мне обо всем, что тебя беспокоит.              — Хен, ты буквально только что познакомился с моим отцом, мы почти семья, — Чимин шутит и смеется, но только лишь чтобы скрыть пробирающую до костей дрожь, от чего смех его выходит нервным. Его руки чешутся от того, насколько он хочет смять Мина в объятьях. Ужасно, но если раньше он мог спокойно себе это позволить, то после недавно пришедшего осознания, любой тактильный контакт с Юнги для него с роду признанию. Будто стоит ему лишь коснуться Мина пальцем, тот сразу обо всем узнает. По-прежнему остающийся серьезным Юнги не облегчает его ситуацию вовсе.              — Что ж, тогда мне уже пора идти. Надеюсь, у вас с отцом все будет в порядке и мы скоро увидимся. В прошлый раз мы не смогли нормально поговорить, — перед Чимином пролетают воспоминания того, как он буквально слился от разговора с Мином, спихнув на того Чона, — ты же больше не сбежишь от меня, Чимин-а? — он делает это снова: их рост одинаковый, и Юнги достаточно лишь немного наклонить голову, чтобы смотреть на Чимина снизу вверх вызывающим кошачьим взглядом.              — Нет, — Пак забывает, что вместо «нет» должен был сказать «не понимаю о чем ты, хен»              — Я рад. Ну, до встречи, — Юнги натягивает свою скрывающую половину лица маску и панаму, разворачивается и, быстро обернувшись напоследок, прощается с ним взмахом руки.              Чимин остается на площадке один, слушая быстрые шаги спускающегося по ступеням Мина. Он удерживается от того, чтобы подойти к перилам и посмотреть вниз на лестничные марши, где возможно мелькнет его фигура в черном, и вместо этого направляется обратно в палату. Его ждет отец и у него есть дела в Пусане, так что он надеется, что секундная мысль о том, чтобы вернуться в Сеул, не будут его преследовать.              Когда он возвращается, Вонсу уже стоит у окна, держа руки за спиной и смотря на оживленную улицу.              — Ну что, проводил своего Юнги хена? — он медленно поворачивается, слыша шум позади себя. Чимин пытается отыскать внезапно пропавшую из рук бумажку с рекомендациями.              — Ага… Па, а где…              — Он вроде неплохой парень, не глупый и хорошо воспитан.              — Да, Юнги хен очень хороший. Он… довольно популярный, — Чимин несколько искажает реальное положение дел и опускает подробности, — и поэтому некоторые думают, что он высокомерный и заносчивый. Надо сказать, в этом есть толика правды…              — В гордости нет ничего плохого — стоит направить ее на нужные цели и она становится силой, — подмечает старший Пак.              — Так и есть, — Чимин перестает рыться в одеяле и задумчиво кивает: — Кажется, хен уже отлично об этом знает.              — Он тебе нравится, верно?              Глаза Чимина бегают по бледному рисунку пододеяльника, пока его мозг обдумывает услышанное. Отец знает. Они еще никогда не говорили о его ориентации, Чимин просто знал, что папа в курсе, и их обоих, кажется, все устраивало. Он не боится его реакции, только вот сам факт того, что, оказывается, он настолько плохо это скрывал, тревожит его. Что если…              — Не переживай, он вряд ли об этом догадался. Я все-таки твой отец, — Чимин поднимает взгляд. Папа смотрит на него легко улыбаясь, и от этого становятся заметнее мимические морщинки вокруг блестящих озорством глаз.              Вероятно, он никогда в жизни еще не был так рад тому, что приехал домой. Вероятно, он никогда не перестанет благодарить вселенную за то, что та позволила родиться сыном именно этого человека. И, вероятно, Чимин ошибался, когда думал, что не сможет полюбить своего отца еще больше, чем минуту назад.              — Ты прав, он мне нравится.