to be confident

      — Держи свои цацки, — первое, что говорит Хосок, входя в комнатку три на четыре метра в квартире Мина, которую тот использует как домашнюю студию.              — Блять, Хоуп, — Юнги шипит от боли и проклинает весь белый свет, когда что-то небольшое, но увесистое падает прямо ему между ног. Проклинает, в том числе и себя за то, что дал друзьям пароль от квартиры, поясняя это тем, что ему лень открывать каждый раз им дверь. Он опускает взгляд на бедра, где в складках огромных домашних штанов поблескивает серебром брелок на ключе мотоцикла, а затем на довольного Чона, развалившегося на мини-диване рядом с его рабочим местом. — Я так понимаю, ты по пути заскочил в Кванджу? Иначе как дорога заняла у тебя три с половиной часа, если ты написал, что выезжаешь в половину первого дня, а на часах уже четыре.              — Не нуди, хен, я же все-таки пригнал тебе твоего жеребца. Самого несчастного на всем свете, между прочим. Серьезно, ни одному мотоциклу не пожелаешь такого хозяина, как ты, Юнги хен, — он устраивается поудобнее, закидывая длинные ноги на подлокотник и подсовывая подушку под спину.              — Не драматизируй, — отмахивается Юнги, возвращаясь к своему занятию в ноутбуке.              — Боже, это так эгоистично с твоей стороны, — страдальчески заламывает брови Хосок. — Даже у велосипеда Джун-хена пробег больше чем у твоего байка. Он создан, чтобы увидеть мир! А не чтобы возить твою заносчивую задницу до офиса и обратно.              — Спешу тебя огорчить, но именно для моей задницы он и создан, — парирует Мин. — Почему же ты с такой любовью к моему «велосипеду» до сих пор не уломал родителей на подарок для их любимого Хосок-и?              Чон недовольно хмурится:              — Нет уж, на свою малышку я заработаю сам — без мам пап и кредитов, как говорится. Ну да хрен с этим, хен, меня вообще другое интересует.              Юнги делает вид, что не имеет ни малейшего понятия, о чем собирается спрашивать его танцор. Ему, конечно же, никто не верит.              — Ты всегда был довольно своенравным и… давай будем честны, придурковатым в своих нереальных желаниях. Признайся, ты же просто извращенец, одержимый жаждой риска? — даже не надеясь получить какой-то ответ, обращается Хосок к Мину. — Каждый раз, как очередная безрассудная идея приходила тебе в голову, нам с Намджун-хеном только и оставалось молиться, чтобы ты не потерял то немногое, что у тебя было. Но ты все равно одна за другой ставил себе недостижимые цели, жертвуя всем, чтобы утолить свои заоблачные амбиции. Как чертов камикадзе, просто невыносимый, — Юнги выгибает бровь — этот парень хотел с ним поговорить или искал предлог, чтобы без последствий высказать свое мнение? — Ты поднимался и падал еще ниже, а мы были вынуждены наблюдать, как ты карабкался вновь. Казалось, однажды ты перегоришь, и все закончится, но в итоге… — он замолкает, словно задумываясь о чем-то совершенно далеком и более важном, чем реальность.              — Ну, и что же там? — спрашивает Юнги, желая услышать продолжение сказки, которую знает наизусть.              — В итоге ты здесь. Каждое принятое тобой решение вело тебя к этому будущему, — смотрящий в потолок Хосок выглядит меланхолично-задумчивым, каким бывает только тогда, когда по-настоящему серьезен. — Так что, хен, ты действительно готов рискнуть снова? Это стоит того? Ты же понимаешь, что в это раз объектом внимания станет не только твоя карьера, но и другой человек, ни разу не медийная личность?              Юнги задумывается, но ровно на секунду. Тот человек, о котором говорит Чон, несомненно, Чимин, но стоит ли он того?              Бред. Он стоит даже большего.              Мягкая улыбка служит ответом на все вопросы, волнующие Хосока. Красноволосый неопределенно качает головой, не находя слов, и обреченный смешок вырывается из его рта:              — Ладно. Ладно. Я понял, если ты уверен, то я тоже. Во всяком случае, похоже, у тебя действительно может получиться, — он потягивается и соскакивает с дивана, принимаясь расхаживать по комнатушке. — Нет, но почему твоя студия такая серая? Тут же от скуки умереть можно. Каждый раз, как я прихожу, ничего не меняется.              — Может получиться… это ты о чем? — Юнги, кажется, впервые за все время присутствия Чона отворачивается от ноутбука.              — А? А-а, ну, разве ты не думаешь, что стал нравиться Чимин-и намного больше? — Хосок крутит в руках связку проводов, думая, к чему они вообще могут подсоединяться.              — Ты так считаешь? То есть, ну… Это же Чимин, он в принципе довольно открытый, у него много друзей, он много, кому нравится, и наверняка ему — тоже, — слова Хо поддевают Юнги, ему нужно знать, насколько он преуспел в своих попытках стать ближе к Паку и насколько он прав в своих предположениях. Он не замечает, как начинает царапать кутикулу на большом пальце — остаток от привычки грызть ногти, — Если подумать, он всегда нормально ко мне относился.              — Он буквально считал тебя странным, — Хосок смеется и смотрит на Юнги так снисходительно, что тот чувствует себя пятилетним ребенком — умилительным и глупым.              — Странным, — повторяет Мин.              — О, не придавай этому большого значения, хен, — закатывает глаза Чон, видя, как каменеет лицо рэпера, теряя всякие эмоции. Он встряхивает непонятно откуда взявшийся снежный шар и кривится, когда замечает слой пыли, покрывающий его и, собственно, полку, на которой он стоял. — Видел бы ты себя, со стороны первое время. Стоило ему показаться на горизонте, как у тебя отрубало мозг. Если бы я не знал тебя, я бы тоже подумал, что ты «того».              Юнги не уверен, что это не происходит и сейчас — просто, возможно, он научился лучше контролировать лицо и речевой аппарат. Как бы то ни было, но… странный? Серьезно? Из всех возможных прилагательных, какими можно было бы описать Мина (обычно это бывают «угрюмый» и «мрачный», но сам он предпочел бы «блистательный» и «гениальный»), Чимин выбрал именно «странный»? Отлично, пока Юнги изо всех сил старался скрыть свои краснеющие щеки, не говоря уже о том, чтобы выглядеть круто, этот парень думал о нем, как о каком-то чудиле, и это несколько… Нет, это довольно сильно задевает его гордость. Оказывается, он был не просто на нулевом уровне — он был на минус первом.       — Тем не менее, теперь все по-другому. Знаешь, Чимин иногда бывает несносным, но особенно он противный, когда дело касается его личных проблем. Но ты, хен, как ты можешь говорить, что не знаешь, как к тебе относится Чимин, если буквально ездил с ним в его родной город? О том, что у его отца есть проблемы со здоровьем, я узнал спустя полгода, и то потому что увидел у него какие-то бумажки о болезни, перепугался и заставил все выложить, — смущающее воспоминание пробегает в его мыслях, заставляя сморщиться. — Я, конечно, знаю, каким ты бываешь настырным, когда тебе что-то надо, но все же, думаю, если бы Чимин-а не хотел, он бы ни за что тебе не доверился.              Юнги думает о том, что если бы он был чуточку менее самонадеян и более рассудителен, он бы уже давно, эдак месяц назад, спросил у друга совета. И сделал бы свое лучшее решение, потому что слова, которые Чон говорит сейчас, дают ту самую уверенность, которой ему не хватало. Теперь помимо собственных субъективных догадок и наблюдений у него есть взгляд со стороны, и нет ни одной причины не верить ему. Кроме того, Юнги согласен с ним: даже если он видит, что Чимин что-то скрывает, вытянуть из него хотя бы пару слов — почти невозможно. Почти.              — Кстати, Хосок-а, ты что делаешь? — когда он поднимает взгляд со своих ногтей на Чона, тот стоит спиной к нему и… Протирает полки. Бровь Юнги выгибается, когда танцор достает еще парочку влажных салфеток из большой пачки и оборачивается:              — А что не так?              Юнги никак не комментирует его занятие, только лишь кивает самому себе, смиренно принимая неожиданные услуги клининга и заскоки лучшего друга.              — Кстати, раз уж мы заговорили. Ты знаешь, что пару дней назад Чимин, который, как ты выражаешься, любит всех и вся, втащил на нашей тренировке одному из перваков?              Чон Хосок, о, этот Чон Хосок. Человек, у которого есть как минимум один знакомый на каждом факультете, направлении, курсе и даже среди преподавателей. Обладая поразительным эмоциональным интеллектом, определенной харизмой и словно сияющей вокруг него аурой, он притягивает к себе взгляды, как мотыльков — яркое пламя. Общение с Хосоком доставляет почти осязаемое удовольствие, люди хотят с ним дружить. Он способен узнать все и про всех, но даже при таком количестве проходящей через него информации самое главное для Юнги то, что Чон никогда не был уличен в распространении сплетен. Хосок умеет хранить секреты, отличать истину ото лжи и выбирать свой круг общения, так что кому-кому, но красноволосому танцору он доверяет как родному брату.              Собственно, поэтому Юнги не удивляется тому, что Хосок уже в курсе всего, что произошло в тот день, когда его даже не было на занятиях. Хорошо, раз он не может узнать об этом у самого Чимина, ему расскажет кто-то еще.              — Сам понимаешь, Чимин не особо много мне рассказал, — Чон опирается бедрами о столешницу стола, заваленного неподключенной аппаратурой, складывая рядом горку использованных салфеток, — но вот Вонхи онни довольно красочно расписала, как он со всего размаху заехал маленькому паршивцу Ха Джисону по лицу за то, что тот много болтал.              Юнги пытается, но у него плохо получается сдерживаться, и его выдают сверкающие весельем глаза:              — Серьезно? Вот так просто взял и ударил сокомандника? — это довольно пугающе, но Юнги должен признаться самому себе в том, что, кто бы ни оказался прав в этой ситуации на самом деле, варианта, что Чимин поступил неправильно, для него просто не существует.              — И часто ты просто так бьешь людей, хен? — выгибает бровь Хосок. — Нет, конечно. Еще со вступления в команду Ха не отличался дружелюбностью — заноза в заднице и затычка в каждой бочке, честное слово, но почему-то, из всех участников, Чимина он невзлюбил особенно. Пару раз у них уже случались стычки, но все как-то само собой разруливалось, да и Чимин сам говорил, что ему плевать на его выходки. А в этот раз Джисон совсем разошелся — истерику устроил, нес всякий бред. Наверно думал, ему опять ничего не будет, но, кажется, у Чимина тоже настроение было не очень, и он не стал молчать. Черт, как же обидно, что я сам этого не видел, — Чон досадливо цокает, ударяя кулаком по ладони. — Ха, походу, этого совсем не ожидал, и единственное, что пришло в его голову — начать драку. Только вот ударить он успел только один раз, а сейчас ходит с опухшим подбородком и языком и даже на тренировках не появляется.              От беззвучного смеха у Юнги трясутся плечи, он откидывается на спинку кресла и вспоминает довольное лицо Пака: так вот, что так обрадовало танцора — думает он. Сама по себе ситуация отвратительная, но он уверен, что поступил бы точно так же, потому что уроды должны получать по заслугам. Юнги этого Ха Джисона никогда не встречал, но после рассказа Хосока очень хотел бы сделать это как минимум для того, чтобы посмотреть на человека, что смог настолько вывести Чимина из себя. Ну и, конечно, чтобы посмотреть на старания Пака. Он останавливает приступ смеха, чтобы спросить, нет ли у кого фотографии раскрашенной физиономии Ха, но не успевает.              — Онни рассказала, что он умудрился даже про Седжун-хена ляпнуть какое-то дерьмо. Не удивлюсь, если он его вышвырнет из команды после этого, — размышляет вслух Хосок, и улыбка Юнги исчезает за секунду.              И снова — Сон Седжун. Ну точно, как он мог забыть. В голове Мина стремительно складываются кусочки паззла.              Возможно, он не прав и просто накручивает себя. Возможно, все было совсем не так, и ему не стоит даже думать об этом. Возможно, он просто влюбленный дурак, но мысль о том, что спусковым крючком для Чимина стали именно слова Ха в сторону Сона, опускают его с небес на землю.              Юнги пропускает слова Хосока мимо ушей, и от того, чтобы получить по этим самым ушам, его спасает пришедшее на телефон уведомление. Он тыкает на экран, где вместо текста сообщения миниатюра вложенного изображения, и открывает чат с Сокджином. Вложением оказывается скриншот фотографии в ленте инстаграмма. Его брови непроизвольно хмурятся, когда он видит на смазанном фото улыбающегося во весь рот Пэк Шиюна и расплывчатые, еле различимые очертания своего лица. «Навестил моего дорогого Юн-ни, чтобы поздравить со скорым выходом альбома! Пожалуйста, подарите ему много любви! P.S. Он по-прежнему не любит фотографироваться, хахаха» читает он подпись под публикацией, прежде чем раздраженно откинуть телефон обратно на стол.              Любопытный Чон сразу подскакивает к нему, заглядывая в экран, и удивление на его лице смешивается с весельем:              — О, про это мне тоже рассказали! Он правда заявился к тебе после той выходки? Невероятно! — пораженно восклицает Хосок, кладя руку на грудь, будто это действительно трогает его. — Я чуть не умер, когда читал посты в интернет-кафе!              — Не нужно, Хосок, — предупреждающе басит Мин, но Хосок продолжает:              — «Мин Юнги и Пэк Шиюн все еще близки?», «Они что, правда просто друзья?» — цитирует он с интонацией особо запомнившиеся ему комментарии. Юнги трет руками глаза, пытаясь абстрагироваться от голоса друга.              — Хосок…              — «Возможно ли, что Шиюн-оппа снялся в новом клипе Агуста?»              — Хоуп.              — Нет-нет, я вспомнил кое-что получше: «Леди и Бродяга снова вместе?!»              — Черт, Чон Хосок! — Юнги взрывается за секунду, цепляя подушку в виде миди клавиатуры с дивана и отправляя ее не целясь в танцора, который едва не плачет от смеха, распластавшись по столу. Хосок подминает подушку под себя и укладывает на нее свое покрасневшее лицо:              — Боже, хоть мне тебя и жаль, но это очень смешно. Кстати, — Чон прищуривается, растягивая слова, — ты не думал извлечь хоть какую-то пользу из этой ситуации? — Мин выгибает бровь — Ну, типа, знаешь, я мог бы узнать у Чимина, что он думает по этому поводу, посмотреть на его реакцию, и может быть…              — Нет, Хо, я понял, к чему ты клонишь, — мотает головой Юнги. — Мы не будем этого делать. Я не буду.              Он знает, о чем говорит танцор. Беспроигрышный, а главное зрелищный ход, который особо любят в кино и сериалах. Ревность. Он мог бы, правда мог бы попробовать этот вариант — в конце концов, это сильное, сложное чувство возникает только когда человек действительно что-то значит для тебя. Только вот помимо любви (а иногда и вместо нее) это может быть и страх, и тревога, и неуверенность. Ревность это опасное и разрушающее, она не имеет ничего общего со здоровыми отношениями. Это то, с чем борется сам Юнги, и поэтому он никогда не позволит испытать это Чимину.              —Ладно-ладно, это просто предложение, — пожимает плечами Хосок. — Во всяком случае, что ты будешь делать? Я имею в виду, это никак не повлияет на камбэк? Осталась пара дней, все будет в порядке?              Хосок смотрит на Юнги, ожидая ответа, но Юнги смотрит на него и продолжает молчать. Ни единой эмоции не отображается на его лице; кажется, что вселенское равнодушие застыло в его глазах. Он медленно моргает, как будто и не слышал вопроса, и первым эту игру в гляделки не выдерживает Хосок:              — Окей, хорошо, я понял, что тебе насрать, можно было просто сказать это словами, а не устраивать показательное выступление своего похуизма, ага? Отлично, я видел у тебя на кухне пакет из «Панда Экспресс», когда проходил мимо, и он точно был закрытым. Предлагаю выбраться из этой пыльной норы и накормить наконец своего лучшего друга, — речитативом выдает Чон, выплывая из комнатушки в сторону фаст-фуда и вызывая у Юнги желание стукнуть пару раз по клавишам контроллера.              

***

             В тех редких случаях, когда ни Тэхен, ни Хосок, ни даже прилипчивый первокурсник Чонгук не могут составить ему компанию, Чимин обедает в компании своих одногруппников и знакомых из команды. Они занимают стол побольше, говорят в основном о близких всем университетских темах, таких как учеба и преподаватели, и ему нравится вот так непринужденно общаться без особой смысловой нагрузки и иногда узнавать что-то новое от кого-то кроме Тэхена.              А также замечать то, чего раньше совсем не видел.              С краю стола, по диагонали напротив него, увлеченный своим пибимпапом и не особо — беседой, сидит Сон Седжун. Сидит рядом с Ли Вонхи, с которой пришел и, вероятнее всего, уйдет. Они не разговаривают между собой, Сон просто периодически подкладывает ей к рису закуски, но Чимин вообще впервые за все время своего двухлетнего наблюдения (сейчас он делает это больше по привычке) видит, что лидер спокойно ест в компании, не донимаемый со всех сторон вопросами и разговорами. Чимин не уверен, замечают ли это другие или ему все-таки кажется, потому что, как это заведено в больших коллективах, обсуждают всех и вся, но только не внезапно ставшие близкими отношения Сон Седжуна и его помощницы Ли Вонхи. И лишь один ответ приходит ему на ум: не так уж и много желающих потягаться с бесспорным и абсолютным авторитетом Ли, относящейся более чем с неодобрением к таким вещам, как сплетни.              Помимо защиты Сона от постоянных посягательств на его личное пространство, Вонхи так же взяла на себя ответственность в разрешении вопроса с Ха Джисоном. Ему не был сделан выговор, который предусматривается за драку по правилам университета, но даже несмотря на скорое отчетное выступление, Ха был исключен из состава команды, и Чимин как никто был рад такому исходу, потому что ему, как участнику этой заварушки, так же полагался выговор.              Он доедает свою порцию бобов, собираясь вставать из-за стола, когда слышит:              — Кстати, видели новый пост Пэк Шиюна в инстаграмме? — спрашивает сидящая рядом девушка, показывая дисплей телефона. — Он сделал эту фотку в тот день, когда приходил к нам в универ, и с ним реально Агуст Ди, да? Жалко, смазанная, лица совсем не видно.              Только Чимину не нужно видеть лица, чтобы точно знать, кто рядом с моделью на этом фото. Он был свидетелем того, как оно было сделано, да и копну черных волос вместе с этой футболкой, одной из тех, что Мин носит не снимая, узнает из сотни.              — Ты как будто впервые видишь фотографию двух знаменитостей, Юна, — с полным ртом риса говорит одногруппник Чимина, жестикулируя палочками.              — Но все же знают, что их связывало раньше, вот мне и интересно, — парирует девушка, убирая смартфон и хмурясь. — В интернет-кафе все тоже говорят об этом.              — Да это был простой пиар-ход! Они устроили этот спектакль для таких как ты, чтобы поднять свою популярность. И посмотри-ка, сработало!              Слова одногруппника не нравятся Паку точно так же, как почти одинаковые посты в интернет кафе института про несчастную любовь «Леди и Бродяги», и в то, что Юнги действительно принимал участие в этом разводе, ему верится, мягко сказать, с трудом. Он выбирается из-за стола, прощается со всеми, убирает поднос с пустыми тарелками и уже в коридоре, ожидая начала пары сидя на подоконнике, прошаривает просторы инстаграмма в поисках аккаунта Пэк Шиюна. Долго искать не приходится — по введенному в поисковой строке имени всплывает подтвержденный синей галочкой никнейм и знакомое лицо на миниатюре профиля.              Искомый пост оказывается не первым в ленте. Перед ним идет эстетичное фото завтрака и целая карусель из снимков самого Пэка с фотосессии для одного из модных журналов.              Чимин разглядывает совместное селфи пару секунд, потому что кроме лица Пэк Шиюна смотреть на нем нечего, и переходит к тексту под фото. Слова «моего дорогого Юн-ни» бросаются в глаза сразу, точно так же, как и появляется мысль, о том, что с Чимином сделал бы Мин, если бы он назвал его подобным образом. Нет, правда, Юн-ни? Его дорогой Юн-ни — это Мин Юнги, на которого Чимин последнее время смотрит искоса и то сквозь пальцы. Мин Юнги, который даже будучи совсем рядом, словно находится на другой планете. Который с каждым днем занимает все больше и больше места в Чиминовой голове и, как бы наивно это ни было, в сердце, и который продолжает оставаться для него хеном, пока для кого-то он «дорогой Юн-ни».              Чимин чувствует зависть. Чистую и определенно не белую.              Чимину хочется. Хочется много, так много, что стыдно. Глупостей, ерунды и просто откровенного бреда. Того, о чем не говорят вслух и того, о чем пишут даже в детских книжках. Хочется чистого и светлого, а еще темного и бесстыдного. Чимин жадный — он знает это, но больше всего сейчас ему хочется быть на этом фото — смазанном и нечетком. А еще назвать Мин Юнги своим ему тоже. Очень хочется.              Он закрывает инстаграмм, блокируя телефон и поток мыслей, вновь напоминая себе закатать губу, пока он не потерял то малое, что уже имеет.              Однако, один вопрос все же не дает Чимину покоя: реакция Юнги на упоминание Пэк Шиюна и его появление в кампусе. Не стоит кормить слухи, сказал тогда Мин, и в его голосе Чимин чувствовал явное, ничем не скрытое разочарование. На первый взгляд в этом нет ничего удивительного — найдите хоть одного человека, которому бы понравилось, что его личную жизнь обсуждают, словно колонку новостей в утренней газете. Нет, странным Чимину показалось не это. Помимо разочарования, в словах Юнги чувствовалось раздражение, будто его злит сам факт того, что это произошло, а не чужой треп. Юнги никогда не жалеет о своих поступках — вот, что Чимин уяснил за несколько месяцев знакомства с рэпером, но тогда Мин впервые выглядел именно так.              Думая об этом, Чимин не может отделаться от мысли, что что-то в этой истории про Пэк Шиюна и Мин Юнги не так. Будто есть что-то, о чем не знает ни он, ни даже десятки людей, наблюдающих за жизнью знаменитостей буквально под микроскопом. А в центре этого всего Мин, недовольный своим участием, но не особо спешащий раскрывать правду, словно единственный зритель в зале, наслаждается представлением.              

***

             Журналисты, кажется, еще немного и начнут забираться через вентиляцию. В клубе, находящемся на цокольном этаже здания на северном берегу Хан недалеко от Хонде, окон нет, но Юнги, открывая дверь кабинки туалета, совсем не удивился бы, если бы сейчас оттуда выскочил человек с камерой и диктофоном. Все билеты на эксклюзивную презентацию альбома в количестве ровно одной тысячи единиц были распроданы за двадцать минут, и хоть эта площадка рассчитана как минимум на полторы — было принято решение уменьшить количество мест во избежание непредвиденных инцидентов, но даже так он чувствовал, насколько сегодня будет жарко.              Ровно в час ночи этого дня альбом уже был доступен на всех цифровых стриминговых площадках, и Юнги, изучивший подробный отчет о цифрах, еще с утра находился в предвкушении.              Остался час. Час до того, как зал заполнится людьми, в наушнике закончится обратный отсчет, и он в очередной раз выйдет на сцену, но уже не как независимый рэпер, а в качестве артиста, находящегося на лейбле и представляющего свой первый официальный альбом. Час до того, как со сцены будет озвучено его название и впервые прозвучат треки. И ровно час до того, как история его музыкального пути приобретет новый виток.       Саунд-чек окончен и Юнги обсуждает последние детали с командой звукооператоров — единственное, к чему разрешил прикасаться Джин, настаивая на том, чтобы он полностью сосредоточился на выступлении. Он стоит в тени у диджейского пульта на сцене в тот момент, когда замечает движение в вип-зоне зала, возвышающейся над танцполом вдоль стены на полтора метра, и его прищуренные глаза расширяются, когда он видит Пэк Шиюна в темных очках в помещении в сопровождении, по-видимому, охраны. Он оставляет звукачей, сливаясь в темноте сцены, и быстрыми шагами пересекает светлые служебные коридоры, заполненные стаффом в поисках высокой фигуры менеджера.              — Хен! — восклицает он, когда ловит краем глаза его в кучке людей, разбирающих подарочный мерч. Ким поднимает на него взгляд, максимально сосредоточенный и серьезный. Юнги подзывает его к себе, и на его лице явно читается недовольство тем, что его отвлекают.              — Что случилось, Юнги? Почему ты не в своей гримерной?              — Что Пэк Шиюн делает в зале? Ты должен был меня предупредить, черт возьми!              Джин оглядывается, прежде чем взять его за плечо и потянуть подальше от чужих ушей:              — Как будто я знал, Юнги! Я не видел вип-списка, да и что бы я сделал? Приказал бы охране его не впускать? Как ты себе это представляешь? — Ким раздраженно трет переносицу. — Так, ладно. Он уже там? В зале?              — Да, я чудом не попался ему на глаза. Я надеялся, что после того раза он больше не сунется, но, похоже, с первого раза до него не доходит.              Юнги злится. Его мутит от мысли, что этот день может быть испорчен кем-то вроде Пэка, для которого все это — лишь веселая забава. И если это действительно произойдет, он не ручается за свои действия и репутацию Шиюна.              — Хен! — они оборачиваются на голос — по коридору к ним навстречу идут Намджун и Хосок, а за их спинами мелькает ярким голубым пятном еще одна макушка, и на их шеях висят бейджи — такие же, как у всего стаффа.              — О, парни, вы здесь? Значит, уже начали запускать?              — Через несколько минут. Там очередь до следующей улицы. Возможно, вам придется начать позже, — Хосок ударяет кулаком о кулак Юнги и похлопывает его по плечу. — На всю улицу орут твои тексты, не сомневаюсь, что сегодня будет жарко, хен.              Он уверенно улыбается Юнги в тот момент, когда его отпихивают в сторону.              — Юнги хен, я все утро и день слушал альбом, — начинает взявшийся из ниоткуда Тэхен. — Мне не терпится услышать треки вживую, это больше, чем я ожидал, ты гений, я выучил больше половины текстов, можешь зачитать что-нибудь сейчас, я хочу…              — О да, распишись у меня на заднице, Юнги, — громко передразнивает менеджер, вызывая смех у Намджуна и Хосока. — А где еще двое?              И вправду — замечает Мин — не хватает еще пары лиц, одно из которых его волнует особенно.              — Чимин и Гук будут позже. Мы передали им билеты и пропуска, так что они тоже могут наведаться до начала.              Это совсем немного, но расстраивает Юнги — он надеялся увидеться с Паком до начала выступления, чтобы узнать, слушал ли тот, как Тэхен, его новый альбом, и самое главное — понравился ли он ему. Он успокаивается мыслью о том, что меньше знаешь — крепче спишь и обещает самому себе узнать это позже.              — Все, Юнги, в зал тебе дорога заказана, возвращайся в гримерную, — поглядывая на часы на своем запястье, говорит Джин. — Вы, парни, можете потусоваться здесь, если не хотите тухнуть в своей вип-ложе, — на последних словах он показывает пальцами кавычки и закатывает глаза, потому что от «вип» у этих мест только название.              — Мы что, похожи на тех, кто перепутал концерт с кинотеатром? Мы собираемся забить места у самой сцены, — гордо заявляет Тэхен.              — У самой сцены не получится, там ограждения, — менеджер что-то быстро печатает в телефоне, но все равно умудряется отвечать. Отправив сообщение, он вскидывает голову: — Тогда на кой черт я вообще выпрашивал вам именно эти билеты?              — Нам по статусу положено, — самодовольно скалится Хосок, позвякивая своим бейджем стаффа, словно хвастаясь золотой медалью, за что получает тычок в плечо от Юнги.              — Я возвращаюсь в свою конуру, мне нужно сделать что-то с этим, — Мин указывает пальцем на свои волосы, торчащие во все стороны, будто вороньи перья. — Оторвитесь по полной, парни. Только не вздумайте забираться на сцену, никакие связи не спасут вас от Джихвана, — он взглядом указывает в сторону, где подобно скале, возвышается грозный здоровяк в костюме и с бейджем секьюрити.              Юнги салютует друзьям и уходит по коридору в сторону своей гримерной комнаты, жалея о том, что отказался от услуг стилиста, посчитав это лишним. А теперь ему приходится рыться во всех этих баночках с гелями, стайлерами и воском, которые принес Джин, не зная, за какой взяться и с чего начать. Он находит на этикетке одного из них инструкцию и удрученно выдыхает, читая: «Нанести на влажные волосы…» и, прихватив расческу, идет в уборную за соседней дверью.              

***

      — Боже, что это, — выбегая из-за угла здания и резко останавливаясь, пораженно говорит Чонгук. Чимин, догоняя его, останавливается рядом, взглядом упираясь в, кажется, бесконечную вереницу людей.              — Вооу, — выдыхает он, переминаясь с ноги на ногу. Они неловко переглядываются с Чоном, ведь знают — им нужно всего лишь подойти ко входу в клуб, показать свои билеты и без проблем пройти, в отличие от сотен людей в очереди, наверняка ждущих не первый час.              Стараясь не смотреть по сторонам, они проскальзывают в клуб под внимательный взгляд охраны. Тьма охватывает их сразу же, как закрываются затонированные двери, и если бы не подсвечивающийся едким неоном металлический поручень, Чимин бы точно навернулся на крутых ступенях, ведущих вниз. Глаза медленно привыкают к тусклому свету и бьющим в глаза прожекторам, медленно скользящим лучами по стенам. Фоном играет хип-хоп, и на экране позади диджейского пульта большими буквами белым по черному без какого-либо дизайна светится «AGUST D».              Чимин плетется следом за широкой спиной Чонгука, который будто зная, куда идти, раздвигает людей перед собой, подобно ледоколу в Антарктиде, и облегчает путь ему. Им удается пробраться к самой сцене лишь потому, что еще мало народа — если бы они стояли в очереди, то, вероятно, наслаждались выступлением у самого входа.              Оказывается, Чон действительно знал, куда идет, потому что, выглядывая из-за его плеча, Чимин видит мерцающую в свете прожекторов голубую копну Тэхена, а рядом с ней огненно-красную макушку Хосока и платиновую Намджуна. Они стоят у самого ограждения, от которого около метра до сцены — почти такой же, как в клубе, где он работает, но шире.              — Ну наконец-то вы тут! — их замечает Хосок, отрываясь от барьера, к которому буквально прилип. — Мы уже начали переживать, что у вас не получится добраться до нас через толпу.              Старшие приветствуют их, приобнимая за плечи — они давно не виделись, но Чимину все так же радостно видеть широкую улыбку Чона и ямочки на щеках у Кима. Он, как и остальные, занимает место у ограждения рядом с Тэхеном и Чонгуком, чувствуя, как постепенно в зале становится все теснее и теснее.              — Мы были у Юнги хена, — внезапно громко говорит Тэхен у его уха, пытаясь перекричать гул толпы и басы из колонок. — Он выглядел довольно загруженно, хоть и делал вид, что это не так. Наверняка он волнуется.              Чимин понимает. Он и сам выступает на сцене, потому знает, что это за чувство — даже если ты на всю сотню процентов уверен в себе, всегда будет что-то, что от тебя не зависит. Что-то, что может испортить результат месячных репетиций и подготовок, и ты едва ли сможешь с этим что-то поделать. Поэтому это нормально — волноваться и переживать, когда предстоит выйти перед сотнями людей, когда десятки камер и вспышек ослепляют глаза и когда от выступления зависит твоя карьера. Все это нормально для Юнги, но почему тогда он, Чимин, волнуется так, как если бы ему самому предстояло выйти на эту сцену?              — Я схожу в туалет, — кричит он на ухо Киму, совершенно не переживая, что кто-то услышит — всем вокруг абсолютно плевать, они заняты настройкой камер в телефонах и наблюдением за сценой, словно там вот-вот кто-то появится.              — Что? Сейчас? — раздается ему в спину, когда он уже пробирается сквозь толпу.              Чимин выбирается недалеко от входа, там, куда едва достают прожектора и софиты, и приходится довольствоваться светом неоновой подсветки, окрашивающей стены и лица в ультрамарин. За поворотом коридор — такой же темно-синий, ведущий к уборным, и даже сейчас, до начала шоу, он полон людьми, чьи голоса в приглушенной музыке кажутся в два раза громче. Он видит очередь в мужской туалет, понимая, что если все-таки решит отстоять ее, то скорее всего проведет начало концерта в кабинке. Он уже собирается развернуться обратно, как внимание его привлекает неприметная дверь дальше по коридору с простой, но довольно конкретной надписью «Служебное помещение».              В конце концов, он не нарушает правил — думает Чимин, почти уверенно шагая по светлым узким коридорам, разительно отличающихся от того, что остался за дверью. С одной стороны, он рад, что вместо обычных мит-н-грит билетов Сокджин хен вдруг дал им эти пропуска — на его шее висит бейдж с его фотографией и именем, и у охраны нет ни единой причины остановить его, потому что он, на минуточку, сотрудник… эмм… службы организации питания? Да, именно так написано под его именем на пластиковой карточке. С другой стороны, друзья наверняка покатились бы со смеху, а поклонники съели живьем, узнай, что возможность попасть за кулисы он использовал, чтобы сходить в сортир.              Шаря взглядом по стенам в поисках нужной таблички и все больше сомневаясь в гениальности своей идеи, Чимин пытается как можно меньше встречаться с проходящими мимо людьми, в отличие от него — реальными работниками. И только спустя пару поворотов понимая, что всем, собственно, на него плевать — они заняты своими неотложными делами, носясь, словно пчелы в улье, он, наконец завидев долгожданный указатель, ныряет в оттененный тупиковый коридор с двумя дверьми напротив. Чимин толкает дверь в мужской туалет с одной только мыслью — поскорее вернуться обратно в зал, когда резкий грубый голос останавливает его.              — Закрой рот!              Злобный выкрик доносится из глубины комнаты, и Чимин замирает, держась за дверную ручку. Замирает, но вовсе не потому, что его так легко напугать, и точно так же не потому, что ему интересно, кто и зачем ругается в толчке, когда все, чего он хочет — побыстрее сделать свои дела и свалить. Нет, это не так. Было бы не так, если бы не одно но: этот голос, который совершенно точно принадлежит Мин Юнги.              — Очень грубо, Юнги, — подтверждая его догадку, звучит второй голос, в этот раз неизвестный для Чимина. Звук льющейся из крана воды как назло перебивает говорящего, заставляя произносить слова громче. — Я просто предлагаю тебе сотрудничество, как это было раньше. Помнится, тебя все очень даже устраивало, и даже не думай убеждать меня в обратном.              — Ты, похоже, что-то путаешь, — нескрываемое раздражение сквозит в тоне Мина, когда он отвечает, закрывая кран и погружая комнату в звенящую тишину, — не было никакого сотрудничества, мы просто трахались, когда нам обоим это было нужно. Никаких обязательств. Мы с тобой не любовники, не деловые партнеры и даже не друзья. Надеюсь, в этот раз я понятно объяснил тебе это, Пэк Шиюн?              Чимин резко отпускает ручку, словно та находится под напряжением, и отскакивает от двери.              — Так что перестань маяться этой дурью и только попробуй выкинуть что-то еще. В конце концов, даже мое терпение имеет границы.              Звук чужих шагов отражается от кафельных стен, звуча набатом в голове Чимина. Совсем не думая о том, зачем вообще это делает, он разворачивается и за долю секунды проскальзывает в противоположную дверь, пытаясь не быть пойманным на подслушивании чужих разговоров.              Оказавшись в тишине наедине с самим собой, он прислоняется спиной к холодной керамической стене в попытках успокоить колотящееся сердце и собрать воедино разбросанные по его сознанию паззлы, но вместо картинки в его голове звучит лишь имя — Пэк Шиюн.              Если с его слухом действительно все в порядке, и тот, с кем так гневно разговаривал Мин, действительно был тот самый Пэк Шиюн, которого он видел в институте и о котором ему с таким ехидством рассказывал Тэхен, то все его выводы и умозаключения рушатся одно за другим, как кости домино. Ему совсем не хочется оказаться идиотом, но вспоминая слова Юнги и его полный раздражения голос, Чимин совсем не может сопоставить их с тем, что он себе навыдумывал, читая случайные статьи и посты в интернете. Он нервно ерошит волосы и почти матерится, пытаясь распутать ворох мыслей, когда внезапно, но так ярко и четко в памяти всплывают другие слова Мина, сказанные уже лично ему и засевшие глубже, чем хотелось бы: «Не стоит кормить слухи».              Эта банальная фраза, произнесенная Юнги, как решил уже для себя Чимин, для галочки, сейчас приобретает другой, четкий, реальный смысл. Теперь и тот, казалось бы, неопровержимый факт, что Мин и Пэк состояли в отношениях, и вполне безобидные фразы о том, что они просто хорошие друзья, и даже откровенный бред, который он откопал на одном из сайтов сомнительного содержания про их родственную связь, являлись не больше, чем пустой чушью. Потому что теперь он наконец понял. Потому что сложно как-то иначе понять слова «не любовники, не деловые партнеры, и даже не друзья». Потому что все это фарс.              Потому что Мин Юнги никогда не любил Пэк Шиюна.              

***

             — Ты чего сияешь, как Сеульская башня? Так сильно хотел в туалет? — смеется Тэхен, когда он возвращается на свое место у ограждения. Он не заметил ни то, как покинул, женский туалет, ни то, как преодолел служебные коридоры с их многочисленными поворотами, ни даже то, как протиснулся сквозь уже успевшую почти полностью собраться тесную толпу зрителей. — Все вот-вот начнется. Тебя так долго не было, мы начали переживать, ты едва успел.              Основной свет зала гаснет. Чимин кивает Киму, устремляя свой взгляд на сцену, где темнеет экран и, нагнетая, медленно начинают мигать прожектора под электронный бас, напоминающий Чимину сирену. Бас этот кажется ему смутно знакомым. Он звучит долго, затяжно, и, когда их ноги оказываются заволочены искусственным дымом, льющимся с краев сцены, Тэхен наклоняется к нему:              — Это заглавный трек.              На экране лишь на несколько секунд друг за другом мелькают слова. «Interlude». «Shadow». Но и этого Чимину достаточно.              В тот же момент звук сирен прекращается, будто щелкает кнопка проигрывателя, и мелодия, что словно в обратной перемотке, заставляет его вспомнить ночь в студии с Юнги. Все та же беспокойная и тоскливая музыка, которую он слышал в наушниках, все также будоражит его, и он не замечает оглушающих криков, когда среди дыма и света появляется черная фигура. От басов дрожит пол и сердце Пака, незнакомая волна страха подступает к нему, но в тот момент, когда это должно было закончиться (тридцать седьмая секунда — он помнит), никто не снимает с него наушники, как тогда. Вместо этого звучит голос.              Я хочу быть рэп-звездой.       Я хочу быть на вершине.       Я хочу быть рок-звездой.       Я хочу, чтобы это все было моим.              Возвышаясь над ним, спокойно и устало произносит эти слова облаченный в черные одежды, Мин Юнги. Крики сопровождают его появление. Он стоит прямо, но его голова и глаза опущены вниз, словно он даже не знает, что находится посередине сцены.              Лирика повторяется, он все так же не смотрит в зал, но голос с каждым словом становится тверже, наполняясь эмоциями, все больше соответствует тексту, и в итоге последние строчки он едва не шипит в микрофон. Он хочет быть королем, хочет быть богачом и победителем. Он хочет…              Я хочу быть собой.       Я хочу большего.       О, парень, кажется, у меня большие запросы.              Юнги поднимает глаза. Чимина, кажется, сносит волной. Но он знает — это точно не страх.              Восхищение.              Зеркально тому, как он игрался голосом и словами, выглядел как чертов наглец и скакал по сцене в «Crow Tit», сейчас Мин Юнги был абсолютно серьезен. Он держит свой черный микрофон в левой руке, пока правая — нет, не жестикулирует в ритм — задает его. Ослепленный светом софитов, Мин не смотрит под ноги и не смотрит в толпу — только вперед, в непроницаемую черноту. Он медленно шагает, пока его речь несется быстрее высокоскоростного KTX, и каждый тяжелый шаг приближает его к краю сцены. В этот раз он стоит здесь один.              Я боюсь, мне страшно летать высоко.       Никто не сказал мне, как одиноко здесь.              Юнги останавливается, его ладонь разрезает по вертикали белый дым, он делает вдох и касается микрофона губами. Его рэп как цунами обрушивается из акустических систем, и эта тревожная музыка перемешивается и сливается с его голосом. В один момент он зажмуривается, хватаясь обеими руками за микрофон, и полностью отдает себя лирике.              Все выше и выше, выше и выше.       Я поднимаюсь все выше, у меня кружится голова.       Но я поднимаюсь все выше. И я ненавижу это.              Когда он поворачивается спиной, произнося едва слышно последние слова, их за него скандирует зал, но отчаяние, едва слышимое в его голосе, когда начинает звучать припев, совсем не знакомо Чимину. Мин склоняется, сжимая микрофон, кажется, будто ему физически тяжело произносить слова, его голос дрожит, он резко вдыхает, выплевывая строчки. Отчаяние легко маскируется под агрессию в движениях и подаче. Но от Чимина его так просто не скрыть.              Прошу, не дай мне сиять.       Не дай мне упасть.       Не дай мне летать.       Теперь я боюсь.              Все прекращается. Внезапно тяжелый и почти сорванный голос становится ровным и низким. И снова в его тоне звучит раздражение.              Ты плакал? Нет? Тогда чего ты боишься?       Разве не этого ты хотел?              Юнги читает твердо и уверенно, словно издеваясь над самим собой. Он разгоняется так легко, будто это вовсе не он едва не мог дышать только что. Точно другой человек. Точно его темная сторона. Безумие. Даже то, как он управляет дыханием, доводит Чимина до исступления. Он не знает, откуда в нем столько сил.              Так ты идешь дальше или останавливаешься?       Перестань ныть, просто делай свое дело.              Без сожалений, не оставляя даже малейшей возможности для раскаяния, он рычит и злится, но не просто на кого-то. Словно долго копил эту злобу, он выплескивает ее на сцену в поединке с самим собой под скандирующие крики толпы. Кажется, весь зал распаляется вместе с ним. И Чимин не знает, что чувствовать, когда Юнги вновь истошно просит не дать ему засиять. И летать почему-то тоже.              Только когда повторяются те самонадеянные и наивные первые строчки — Юнгиевы «хочу», Паку не по себе. Потому что он вспоминает о своих эгоистичных желаниях, за которые, по-хорошему, ему должно быть стыдно и совестно. Но ему не стыдно, и совесть его молчит. И сейчас с каждой минутой ему хочется больше. Хочется этого уверенного взгляда из-под черных, почти всегда хмурых, бровей. Острого и пронизывающего насквозь. Хочется, чтобы взгляд этот был устремлен на него.       Юнги опускает руку с микрофоном на секунду перед тем, как красный свет заливает все вокруг. И хотя слова остаются прежними, все меняется. Теперь это не просто желания. Так звучат требования и приказы. Юнги звучит так, словно сожрет всех, если сию минуту на его поясе не будут сиять ключи от этого мира. По сравнению с Мином, Чимин чувствует себя просто капризным ребенком.       Пугает — вот, что приходит Чимину на ум, когда он слышит завершающую часть трека. Пугает Юнги, пугают его мысли и разум. Пугает то, что он, кажется, знает все, о чем думают люди. Пугает то, как безошибочно он может попадать словами в цель. Очевидно, что Чимин никогда и представить себе не мог, что его наблюдение о темной стороне Юнги существовало где-то еще, помимо его головы. Но Чимин не может не думать ни о чем другом, когда Мин рвет и режет свой голос до неузнаваемости, только чтобы зачитать последние строчки. Теперь он похож на дьявола в этих черных одеждах и этом алом свете, нависающий над сотнями протянутых рук, словно это не клуб, а сама адская бездна.              Тебе не сбежать, куда бы ни шёл.       Теперь ты знаешь, что ты — это я, я — это ты.              Когда он произносит последнее слово, пару мгновений Чимин не слышит ничего кроме эха его голоса. Но когда затихает и оно, зал взрывается криками, и он кривится от того, что его ребра прижимаются к жесткому ограждению под давлением толпы. Юнги вновь стоит на самом краю, залитый ослепительным светом. Закинув голову назад, он тяжело дышит, его шея блестит от пота, и только сейчас Чимин замечает, как в зале невыносимо душно. Он поворачивает голову в сторону друзей — они тоже кричат, выплескивая эмоции. Тэхен улыбается, его глаза светятся, но не столько от лучей софитов, сколько от застывшей в них влаги.              Юнги выпрямляется. На его лице играет тонкая улыбка — наглая и меланхоличная, такая редкая и красивая. Он убирает мокрые волосы от лица, открывая лоб и выбритые виски. Чимин закусывает губу, ловя каждый его жест. Мин снимает свой огромный бомбер из черной плащевки, оставаясь в футболке, плотно сидящей на его плечах и широкой груди. Вокруг его шеи серебряная цепь, кольца на пальцах и ушах, но Юнги сияет и без них.              Он поднимает микрофон:              — Рад видеть всех вас сегодня здесь, — Юнги говорит не громко, но ему не нужно кричать, чтобы быть услышанным — в место него кричит зал. Его тяжелый и хриплый голос раскатывается по всему помещению с высокими потолками, и без музыки он звучит совсем иначе. Он поднимает одну из бутылок, стоящих у мониторов на краю сцены, жадно делая глоток за глотком, и осушает ее на половину. — Это не обязательно, но я должен спросить, — продолжает он, как ни в чем ни бывало, — вам нравится?              Ответ очевиден, и Чимин даже думает, что привык к этому непрекращающемуся шуму, но его настигает шок, когда среди всеобщего вопля, поражающе громко, слышится четкое «Женись на мне», а Юнги только хмыкает и неловко посмеивается, ловя вспышки фотоаппаратов.              — Что ж, раз вам все нравится, нам стоит продолжить? Что вы об этом думаете? — Мин разводит руками, снова подогревая публику. Прожектора гаснут, плавно погружая зал в темноту вместе с тем, как звучит интро следующего трека. Юнги берет недопитую воду, не торопясь откручивает крышку, но вместо горлышка бутылки у его губ снова появляется микрофон. — Я надеюсь вы готовы! Погнали!              На этот раз кричит сам Юнги, внезапно поднимая руку с бутылкой вверх и обливая свои волосы и лицо водой. Он трясет головой, разбрызгивает капли искрами во все стороны и окропляет остатками воды первые ряды. В этот раз он не медлит и не раскачивается, врываясь на бит резким фаст флоу без единой секунды для передышки. Она ему и не требуется — в отличие от Чимина, дышащего через раз и то только тогда, когда оглушающе-громкие столбы дыма из крио пушек скрывают Мина от его глаз и слуха.              Чимин никогда не слышал этой музыки и текстов, но он уверен, он точно знает, что забыть их уже не сможет никогда. Так же как и этот голос, и эти глаза и эту улыбку. Так же, как и эти чувства, накрывающие с головой, заставляя колени подкашиваться. Так же как и этого Мин Юнги.       

***

             Последнее, что видит Чимин перед тем, как гаснут прожектора — нахальная ухмылка и микрофон, летящий вниз, а когда музыка затихает, и огни загораются вновь — сцена уже пустует, и только брошенный элемент аппаратуры и мокрые следы напоминают о том, что мгновения назад здесь безумствовал один совершенно бессовестный репер.              Чимин не уверен, виной тому влажный и душный воздух и десяток разгоряченных тел вокруг или же пара литров воды, что Мин не стесняясь и не жалея выплескивал на их головы, возомнив себя, видимо, Посейдоном, но вся его рубашка, волосы и даже часть брюк были мокрыми. Не настолько, чтобы выжимать, но ткань, что должна была свободно струиться, неприятно липла к телу и сковывала движения. И зная себя, Чимин бы давно покинул это место — шумное и заполненное вспотевшими и уставшими, как и он, людьми, но его ноги, что были уже прилично оттоптаны, не могли сделать и шагу.              Он смотрит на экран телефона, понимая, что все выступление длилось около часа — всего лишь презентация альбома, никаких старых треков и лирических отступлений — но ему кажется, что все, что он успел сделать за этот час — это моргнуть. И вот он открывает глаза, а его уже тащат за руку сквозь толпу.              — Чимин-а, шевелись! — подгоняет его Тэхен, идущий позади, пока Хосок, сжимая его запястье, тянет его вперед, и все они идут следом за Намджуном, что раздвигает крепкими плечами людей подобно тому, как это делал Чонгук, на этот раз прибившийся в конце их непонятной стаи.              — Куда мы…? — крутит головой Чимин, едва поспевая за быстрыми шагами Чона. Его ведут по подозрительно знакомому маршруту мимо светящихся аквамарином ламп и очереди у двери в туалет.              — Не тупи, Чимин-а, мы идем к хену.              У Чимина дежавю, когда они проходят в двери служебного помещения, жмурясь от яркого освещения, и двигаются вдоль коридоров с бесчисленным количеством дверей, а снующий туда-сюда персонал все так же не обращает на них никакого внимания, хотя, казалось бы, их пестрая компашка должна вызывать некоторые вопросы.              Единственным человеком, заметившим их присутствие, оказывается Джин, вылетевший из-за угла и чуть не врезавшийся в Намджуна, потому что смотрел не под ноги, а в экран телефона, что-то печатая.              — Боже! Ах, ребята, вы уже тут… — он растерянно оглядывает их, и по его озадаченному лицу ясно видно, что он не ожидал их увидеть.              — Ну конечно, как и планировалось, — Джун пожимает плечами.              — Да, я помню, но у нас тут… О! — начинает уже было объяснять Джин, но внезапно его взгляд падает куда-то за их спины, и он ускользает, — Усок-а, бери упаковку воды и пойдем со мной, — он отдает указание парню из стаффа и наконец оборачивается к ним, кивком головы указывая идти следом. — Понимаете, у Юнги сейчас незапланированная пресс-конференция, если это можно так назвать. Кучка репортеров просто оккупировала его и завалила вопросами. Собственно, сейчас сами все увидите.              Долго ждать не приходится — до ушей доносится гомон, и уже за следующим поворотом они натыкаются на сцену, в которой десяток людей с микрофонами и камерами окружают Мина, прижатого к стене напротив собственной гримерки. Подойти к нему вплотную не дает коренастый мужчина в черной одежде, держа прессу на расстоянии вытянутой руки.              — Мы не рассчитывали, что так будет, — поясняет Ким. — Ожидалось, что будет несколько журналистов от музыкальных интернет-изданий, но на этом все. Давай, Усок, нужно раздать бутылки этим пиявкам, — даже не думая о том, что его могут услышать репортеры, говорит Джин работнику, и в тот момент, когда парень отправляется услужливо предлагать охладиться, он хмурится, складывая руки на груди: — Я, конечно, догадываюсь, откуда этот аншлаг, но мы не можем отказать им. Юнги должен ответить хотя бы на некоторые их вопросы.              Чимин всматривается в толпу, но из-за чужих голов ему едва удается рассмотреть Минову макушку, и только тогда, когда охранник вновь подвигает напирающую прессу, он наконец видит. Юнги стоит напротив всех этих людей, но его лицо не выражает ничего, кроме ничем не скрытой усталости. На плечах у него висит полотенце, мокрые волосы убраны назад, и в холодном свете ламп его кожа, испещренная каплями влаги, выглядит так, будто он искупался в море. Он что-то говорит, кивает, но его взгляд не сфокусирован ни на чем конкретном, и в какой-то момент, когда Юнги бродит взглядом по стенам, их взгляды пересекаются. Теперь Мин совсем не обращает внимания на журналистов — даже когда ему задают вопрос, даже когда он на него отвечает, он смотрит только на Пака.              — Вы же знаете, что Пэк Шиюн посетил вашу презентацию альбома?! — раздается внезапный выкрик из глубины репортерской шайки. — Скажите, это правда, что вы возобновили отношения?!              Через секунду вспышки фотокамер озаряют коридор, заставляя всех непричастных жмуриться, и когда Чимин вновь может открыть глаза без риска для зрения, Мин уже не смотрит в его сторону. Вместо этого он едва приближается к одной из вытянутых рук с диктофоном и в наступившей почти полной тишине говорит:              — Мне жаль, что вместо разговора о своей работе я трачу время на подобные вопросы.              Громкие возгласы, фотовспышки и щелчки затворов мгновенно снова заполняют помещение, и когда кажется, что ситуация приобретает неконтролируемый характер, Сокджин берет дело в свои руки. Он пробивается сквозь толпу, вырывая Мина из лап прессы и даже охранника, и запихивает его в дверь гримерной, умудряясь сохранить невозмутимую улыбку, поворачиваясь к недовольным лицам.              — Уважаемые репортеры, мы вынуждены закончить нашу небольшую пресс-конференцию. Артист устал и нуждается в отдыхе, благодарим за понимание и ваш интерес, проявленный к его творчеству. Будем ожидать ваших захватывающих статей, а так же, как представитель, я должен напомнить, что за любое несоответствие действительности или искажение фактов в отношении артистов, наша компания вправе подать судебный иск за клевету. Еще раз благодарю и желаю вам хорошо добраться до дома. Наш сотрудник проводит вас, — Джин вежливо кланяется, продолжая так же вежливо улыбаться, и указывает раскрытой ладонью на того самого паренька из стаффа, что с потерянным видом глядит на десяток посерьезневших лиц.       — Айщ, эти… — чертыхается Ким, когда все устаканивается после ухода прессы. — Теперь я должен буду отчитываться пиарщикам, что тут произошло и почему им стоит быть особо внимательными ближайшее время. А я их вообще-то терпеть не могу! Мало того, что Юнги не подарок, так еще и они постоянно умудряются откопать самую замусоленную статейку и прикопаться.              Пока раздосадованный менеджер распекает на адских углях всю индустрию развлечений, на него смотрят пять пар недоуменных глаз, и никто не решается прерывать гневную тираду. Смельчаком оказывается самый младший.              — Джин хен, раз уж такое дело, мы, наверно, пойдем, да? — говорит Чонгук, отвлекая Кима от набирания текста в телефоне.              — Так, парни, — своим приказным голосом начинает Сокджин, но за секунду переключается на более мягкий и знакомый тон, — предлагаю всем вместе собраться дома у Джуна чуть позже. Мы потеряли много времени, Юнги пора собираться, и фанаты уже ждут на улице, чтобы попрощаться, когда он будет выезжать с парковки. Но я думаю, что, пусть он и устал, он не откажется от такого афтепати, что вы на это скажете?              По их посветлевшим лицам становится понятно, что эта идея приходится по душе, и, кажется, даже упомянутый владелец собственной жилплощади не замечает, что его мнения, фактически, никто не спросил.              — Вот и отлично. Тогда я пошел, мне нужно проследить за всей этой чертовой кухней. Увидимся позже, не забудьте зайти в магазин и купить мне виноградный соджу, — напоследок бросает Ким, исчезая за очередной безликой дверью.              — Не знаю ни одного человека, который бы подходил для этой работы лучше, чем Джин хен, — с восторгом в глазах и голосе завороженно говорит Тэхен, когда они остаются в коридоре одни, не считая невозмутимого охранника у двери Миновой гримерной.                     

***

             Толпа у выхода становится значительно меньше, когда они покидают закулисье. Им приходится немного постоять, чтобы подняться по лестнице наверх, но особой толкучки как в самом начале уже нет. Они выходят из клуба одними из последних, и Хосок предлагает сразу обсудить дальнейший план действий, а именно — кто пойдет за напитками, а кто будет заказывать еду, традиционным и самым справедливым способом — сыграть в камень–ножницы–бумага.              Чимину выпадает более удачливая участь — выбор закусок, и он довольно отстраняется от эпицентра борьбы за второе счастливое место. Вечерняя улочка рядом с тусовочным районом излучает особую атмосферу, и радостные голоса скопившихся недалеко от торца здания клуба фанатов создают ощущение праздника. Чимин наслаждается этими мгновениями, смотря на друзей и слушая их смех, стараясь навсегда запомнить этот день.              — Я говорил тебе, принести его сразу, как закончится концерт, почему я должен ждать? Ты будешь виноват, если ничего не выйдет, ты это понимаешь? — недовольный голос, а затем слабый толчок в плечо заставляют Пака оторваться от своих мыслей. Голос кажется ему знакомым, и он оборачивается. Человек, задевший его, проходя мимо, разговаривает по телефону. В нем, в его росте и одежде, он узнает Пэк Шиюна.              Модель останавливается у опустевшего входа в клуб, и Чимин, как всегда идущий на поводу у своего любопытства, уже второй раз за день собирается нарушить моральное правило о том, что подслушивать нехорошо. Он жестом показывает Тэхену, наблюдающему за перешедшим в драку на пальцах спором между Чонгуком и Хосоком, что собирается позвонить, и осторожно отходит к ближайшей ко входу машине, поворачиваясь спиной и стараясь как можно меньше привлекать к себе внимание.              — Черт возьми, менеджер Ча, ты вообще уверен, что он не воспользуется машиной компании? Какой идиот после своего выступления сядет за руль мотоцикла, — у Чимина нет никаких сомнений по поводу того, о ком идет речь. В конце концов, этим идиотом может являться только один человек. — Это уже мои проблемы, как мне заставить его, у него не будет выбора, в любом случае назавтра все сайты будут писать об этом. Но ты! Тебе нужно было просто принести мне шлем, а ты… О! Ну наконец-то!              Чимин выглядывает из-за машины, замечая человека, сломя голову бегущего навстречу Пэку. В его руках блестящий мотоциклетный шлем. Он тяжело дышит, останавливаясь и сгибаясь пополам.              — Эта толпа перегородила весь проезд, мне пришлось остановиться аж на соседней…              Дальше Чимин не слушает. Ему совсем не интересно, как Пэк Шиюн отчитывает своего менеджера — его волнует то, что может случиться, если он сейчас же что-нибудь не придумает.              — Ребят, пока мы не уехали, я сбегаю в туалет, ладно? — быстро подбегает и говорит он друзьям, выбирая старую добрую отмазку.              — Опять, Чимин-а? — возмущается Тэхен, а Чонгук, как будто ждал этого момента, добавляет:              — Это логично, у карликов и мочевой пузырь карликовый              — Да-да, противный кроль, с тобой я еще разберусь. Никуда не уходите, я быстро! — и, стараясь остаться незамеченным, Чимин проскальзывает в двери клуба.              Ему стоит поторопиться.              Он снова без проблем попадает в служебное помещение, собираясь найти Юнги и предупредить его, но когда открывает в дверь гримерной, там уже никого нет. Он ловит первого попавшегося работника и, чтобы не вызывать подозрений, спрашивает о местонахождении не самого Мина, а его менеджера, но получает неудовлетворительный ответ:              — Он разговаривает с владельцем клуба.              В этот же момент Чимин замечает, как в конце коридора из двери, ведущей в зал, появляется Пэк Шиюн, держа в руках шлем, и тоже тормозит стафф, с приятной улыбкой о чем-то спрашивая. Чимин знает, что о чем бы тот не спросил, он получит ответ — будь то вопрос о том, где сейчас Мин или как его найти. Времени совсем не остается, и Пак, надеясь на свою интуицию, просто решает идти туда, где предположительно может быть черный выход.              Чимин медлит, когда перед ним появляется лестница, ведущая наверх, и, недоумевая, откуда она вообще здесь взялась, он все-таки поднимается по ступенькам, пока не вспоминает, что до сих пор он находился на цокольном этаже. Он понимает, что двигается в правильном направлении, когда светлые стены становятся серыми, а яркие светильники сменяются на одну единственную зеленую лампу в конце коридора над такой же одинокой железной дверью. Он распахивает ее, оказываясь на парковке, скрытой от любопытных глаз невысоким забором и металлическим навесом. Черный корпус круизера и парень, седлающий его, в ту же секунду бросаются в глаза среди нескольких однотипных белых машин. Двигатель мягко рокочет, готовый к работе, а значит, Чимин едва успел.              — Юнги хен, подожди! — зовет он, в несколько быстрых шагов преодолевая расстояние до Мина, который к тому моменту уже слезает мотоцикла, откладывая шлем, что вот-вот собирался надеть.              — Чимин? Почему ты здесь? Джун написал мне, что вы будете…              У Чимина нет времени объяснять, что он делает, ни Юнги, ни самому себе — он просто делает.              — Хен, просто не двигайся, — единственное, что он говорит, меняясь с Мином местами, крепко оплетая его за шею обеими руками и вынуждая прижаться в плотную. От неожиданности Юнги хватается руками за его рубашку, но это Чимину только на руку. — Просто стой так, — шепчет он куда-то в светлую щеку, едва не касаясь кожи губами.              Меньше чем через мгновение Чимин ожидаемо слышит, как открывается дверь черного входа, и раздаются первые пару шагов перед тем, как нежеланный гость замечает их фигуры в слабом освещении парковки. Он с ужасом понимает, что не имеет ни единого понятия, что делать дальше, но все происходит само. Громкий звук удара об асфальт чего-то тяжелого — видимо того самого шлема, разрезает относительную тишину, а после безразличное «сукин сын» утопает в грохоте захлопнутой двери. Чимин не уверен, слышит ли все это Юнги, потому что тот так и стоит, замерев как оловянный солдатик, будто слова Пака — заклятие на обездвиживание.              Когда из звуков вновь остается лишь отдаленный гул толпы в переулке, Чимин опускает руки, ослабляя хватку на шее Мина, и выдыхает.              — Хен, прости, я просто подумал… — осталось лишь обьяснить Юнги, что, а главное зачем он делал. — Хен, я случайно услышал ваш разговор и мне показалось, что ты не особо рад, что, эээ… Я правда не специально! Пэк Шиюн-ши, ну, я так же узнал, что он собирался… Поэтому я просто… — Чимин перестает мямлить, глазея на серебряную цепь Мина, когда понимает, что она по-прежнему слишком близко, руки рэпера все еще лежат на его боках, а сам Юнги не подает признаков жизни. Он поднимает голову, но делает это напрасно — еще ближе, чем сияющие звенья украшения, к нему оказывается пара пронизывающих своим взглядом пугающе-черных глаз. — Хен?              Юнги смотрит так, будто хочет его то ли испепелить, то ли сожрать, и на этот раз уже Чимин не может пошевелиться, бегая взглядом по чужому лицу в поисках малейшей эмоции, чтобы понять, что ему делать и как поступить. Но ответ снова приходит сам.              — Прости.              Вместе с тем, как сжимаются пальцы на его талии, Чимин чувствует широкую ладонь на затылке, короткое дыхание, а после Мин целует его. Целует крепко, сминая его губы и прижимая к себе. Быстро. Жадно. Подчиняя, отнимая дыхание и, кажется, разум. Он наваливается на него своим телом, заставляя отступать назад, но сзади — заведенный байк, и Чимину ничего не остается, кроме как оказаться прижатым к рамке бензобака. Рука с затылка перемещается на его скулы и шею, сжимая щеки, хватка на его теле усиливается, выбивая рваный выдох, и Чимин хватается обеими руками за Миновы предплечья, но не чтобы оттолкнуть — чтобы хотя бы не упасть. Он не может дышать даже носом — кажется, весь воздух забирает Юнги, и у него кружится голова, то ли от кислородного голодания, то ли от ощущения этих мягких губ, так правильно, так пьяняще целующих его. Ресницы дрожат, но Чимин видит, как хмурятся острые черные брови и как плотно сомкнуты его глаза, когда Юнги горячо выдыхает, прежде чем неохотно их открыть. Он смотрит уже не так, как до этого — смотрит тяжело, и ни единый луч света не отражается в его зрачках. Его влажные губы все еще едва касаются Чиминовых, а рука сжимает линию подбородка. Он держит его, словно свою добычу. Да, он точно хочет его сожрать.              Но через мгновение все пропадает. Юнги вздрагивает и, будто бы сбитый с толку, быстро моргает. Он отворачивает лицо, роняя голову на грудь, и его руки соскальзывают на раму мотоцикла по обе стороны от бедер Чимина.              — Черт…— трет ладонью лоб и отступает на шаг, больше не смотря Паку в глаза. — Черт, Чимин, я… Прости, я знаю, что тебе нравится твой сонбэ. Я не знаю, зачем я… Нет, на самом деле…              — Юнги хен? — Чимин отталкивается от бака, ему непременно, срочно, просто необходимо увидеть лицо Юнги. Но все, что он видит — едва тронутые краской уши в серебряных кольцах.              — Просто забудь. Я должен ехать, — вновь уворачиваясь, Мин обходит Чимина, берет в руки оставленный на сидении шлем и в ту же секунду становится недосягаемым.              Он садится на байк, жмет сцепление, первую передачу и добавляет пару оборотов, заставляя железного зверя рычать, но останавливается, так и не тронувшись с места. Он не поднимает даже забрало, когда говорит, и потому его слова звучат глухо, но Чимин все равно слышит: — Спасибо, что помог.              И все-таки уезжает, оставляя Чимина с десятком вопросов и покрасневшими от поцелуя губами.