to be confident

      Стрелка спидометра ползет вверх, когда Юнги выезжает на Олимпийскую автомагистраль, нарушая запрет. Дорога пустая, и он выжимает ручку газа, останавливаясь на восьмидесяти — нарушить еще одно пдд было бы слишком даже для него. Не собираясь злоупотреблять отсутствием на пути полицейских постов, он сворачивает на ближайшем съезде, ведущем на мост Донджак. Будь его воля, он бы выжал из этой так горячо почитаемой Хосоком железки все до последней капли бензина, положил бы стрелку на другую сторону полукруга, и, сливая пейзаж в одну смазанную цветную линию, летел бы вперед, сбегая от своих ошибок.       И, возможно, так и было, если бы не порыв — резкий и невыносимый, так, что до скрипа в зубах и зуда под кожей. Порыв сделать хоть что-то, хоть как-то выместить рвущие голову мысли и показать этой чертовой вселенной, насколько велик его гнев — на нее и на каждую ее крупицу, и насколько отчаянно он хочет повернуть время вспять или хотя бы просто стереть себе память. Порыв, что накрывает не собиравшегося сбавлять скорость Юнги, заставляя с жалобным визгом трущихся об асфальт покрышек затормозить, оставляя позади черную полосу и облако сизого дыма.       — Блять! — звучит полный злобы выкрик над чернеющими водами реки Хан, когда Мин сдергивает с себя шлем, импульсивно отбрасывая его на тротуар, как какой-то неуравновешенный тип. На мосту ни души, и он пользуется этим вдоволь, отпуская себя: — Ты идиот, Мин Юнги!       Повернуть время вспять? Стереть память? Зачем? Будто возможен другой исход событий, при котором Юнги не поступил бы так же глупо, безрассудно, так по-мальчишески, так нагло, эгоистично, так… так, как хотел уже давно. Будто он смог бы отказаться почувствовать эти губы, дурманящую мягкость кожи и тепло чужого сбитого дыхания. Будто в какой-то из миллиардов вселенных, в той, на которую он бы не злился и не обвинял, этого бы не произошло. Будто она вообще существовала — эта вселенная, в которой Мин Юнги мог устоять перед Пак Чимином.       Юнги запрокидывает голову — небо черное, и, стоя в центре мегаполиса, он даже не надеется увидеть на нем звезды, поэтому облокачивается на перила моста, опуская взгляд вниз на плывущие по воде блики фонарей.       «Как младшеклассник», — думает Юнги. Сначала не смог совладать с искушением, а теперь посыпает пеплом голову из-за какого-то поцелуя, словно первого. «Не какого-то» фоном маячит в мыслях, не отпуская, подкидывая воспоминания и ощущения, пережитые там, на пустой парковке у клуба через бетонную стену от тысячи пар глаз. Юнги двадцать пять, а он не помнит, когда еще поцелуи кружили голову так.        И ведь Чимин даже не ответил — с ужасом и, как оказалось, впервые за всю жизнь, ухает у него в голове еще одна отвратная мысль. Да только когда ему было отвечать — уж точно не тогда, когда Мин придавливал его всем телом к байку, не тогда, когда сжимал подбородок и щеки, не позволяя отвернуться, и не тогда, когда голодным зверем терзал его губы.       А еще Чимин слышал этот мерзкий разговор в туалете клуба и наверняка все понял — Мин буквально сам все описал дословно и в красках — только тупой бы не понял. Он же поэтому и прибежал за ним следом, и устроил этот спектакль. Что творится в этой светлой голове Юнги не понятно, но надо сказать, способ Чимина оказался довольно действенным. Что-то подсказывает ему, что Пэка он не увидит еще долго — пускай и не много, но у него еще осталась гордость. Но Юнги был бы готов терпеть и дальше эти жалкие посягательства на его личное время, лишь бы Чимин никогда не знал о том, каким потаскуном и повесой он был еще совсем недавно. А сейчас в этом нет смысла — Мин, легкомысленный пижон, нравственность и чужие личные границы для которого — пустой звук.       И теперь от коротких приятных воспоминаний, ускользающих, словно потоки воды под мостом, не остается ничего, в то время как нарастает тревога от безысходности. От осознания того, что он все испортил: Чимин снова начнет его избегать, и в этот раз у него будут для этого все основания.       

***

      На вопрос «Ну и где этот Юнги, мать его, хен» Чимин только поджимает губы, прикидываясь шлангом. В итоге на звонки Мин не отвечает, заставляя всех нервничать. Затем приходит его менеджер — замотанный и недовольный, говорит: «У Юнги появились дела, так что с нами его не будет» и мигом меняет общий настрой с обеспокоенного на унылый и заметно разочарованный.       Собственно, праздновать без непосредственного виновника торжества ни у кого желания не остается, поэтому, сойдясь на дружном решении перенести импровизированное афтепати на другую дату, они расходятся, и Чимину приходится приложить еще немного усилий, чтобы сдержаться и не выказать облегчения на своем лице.       Чимин не может уснуть. В его голове мелькает тысяча и одна мысль зачем и почему Мин мог сделать то, что сделал, начиная от вполне сносного «хотел подыграть» до определенно идиотского «в благодарность за помощь». И один из этих вариантов вполне мог сойти за причину, если бы Чимин, будто записав на пленку, не помнил взгляд угольных глаз.       Взгляд, который говорил красноречивее слов.       И словно ему в подтверждение поцелуй — горячий, жадный и слишком короткий, чтобы Пак мог ответить.       Неизвестное количество времени Чимин проводит в осознании простой и в то же время невероятной, просто немыслимой истины: он нравится Мин Юнги. Неизвестно насколько сильно и как давно, но это уже не важно. Потому что нравится. Тоже.       В итоге он оставляет попытки заснуть, нашаривает рукой телефон и наушники на полу у кровати и как в каком-то наваждении открывает спотифай, в пару касаний оказываясь на странице исполнителя, где с черно-белой фотографии профиля на него смотрит лишь пара острых глаз, очерченных строгой тенью. Он просто нажимает воспроизвести в произвольном порядке и закрывает глаза. Чувство, будто он никогда и не слышал Мина — вот что проносится по его сознанию. Он пытается вспомнить, каким голосом Юнги разговаривает с ним, но ничего не выходит — в ушах и голове звучит лишь музыка и эта поставленная сильная речь. Кажется, что не голос был записан и наложен на эту музыку, а сама музыка была создана для него.       И Чимин погружается в водоворот из звуков, где каждый кажется ему и знакомым и неизвестным одновременно. Словно — да вот же! Вот! Откуда он это знает? Он уже слышал это! Чувство дежавю накрывает его, но он не знает, откуда оно взялось. Он слушает строчку за строчкой, когда вдруг понимает. Он не слышал. Он видел. Эти буквы, слова, предложения — однажды ночью, лежа напротив Мина, он читал их прямо с белых рук в свете луны.       Теперь Чимину вовсе не кажется — на теле Юнги набита действительно музыка.       

***

      Юнги, не без веских на то причин, считает себя гением. Почему нет? Он слышит это на интервью, читает в интернете, видит огромными буквами на плакатах. Правда, почему нет?       Ну, как минимум, потому, что на это так же есть немалый список причин и, нужно заметить, не менее веских (спросите у Хосока, у него завалялся где-то целый египетский свиток) но, в данной ситуации достаточно и одной.       Мин Юнги далек от гениальности хотя бы потому, что после ночи, проведенной в бессонных метаниях между искаженной тревогой реальностью и мучительными, то отступающими, то вновь приходящими мыслями о том, что он вряд ли сможет справиться с шарахающимся от него Чимином, он не придумал ничего лучше, чем начать избегать того самому.       Трудно назвать такое решение гениальным, правда?       А вот Юнги в швейцарской надежности плана почему-то не сомневается. Поэтому он избегает приглашений собраться от Чона, собственно, как и от остальных, прогуливает последнюю перед сессией неделю, заставляя менеджера строчить по большей части бесполезные освобождения от имени компании ценой беспрекословного выполнения расписания, и совсем перестает появляться в комнате Хосока. С этим ему помогает работа — забитый после релиза альбома график и остальные производные оставляют намного меньше времени думать о Паке и только в моменте между тем, как его голова касается подушки и тем, как он просыпается от будильника, не замечая, когда заснул, его мысли заполняет тоска. Сны Юнги не снятся, но теперь он не против даже кошмаров, лишь бы только в них был Чимин.       И он снова ощущает это. Страх, сомнение, слабость. Неуверенность. Он ненавидит это чувство. Он уже успел забыть, каково это, как оно снова появляется в его жизни, и причиной тому снова Пак. Нет, конечно, Юнги знает, что на самом деле это не так, что Чиминовой вины в этом нет и что дело лишь в нем самом, но…       Но, черт возьми, иногда он начинает думать о чем-то по типу: «Да что, в самом деле, я такого сделал?». Этот поцелуй явно не был первым ни в их жизни, ни плане пола партнера. Юнги знает, что Чимин — гей, и надеется, что Пак не настолько недогадливый, чтобы не знать некоторых пикантных подробностей и о нем. Им давно не по четырнадцать и даже не восемнадцать, и назвать святым никого из них уж точно нельзя. Да, неловко, да, неожиданно, но разве это повод устраивать драму? Проехать, забыть и двигаться дальше. Извиниться, сделать вид, что ничего не было — вариантов — вагон и маленький грузовичок.       Только Юнги не может.       Не может, потому что дело-то вовсе не в поцелуе. Дело в чувствах — в его и Чиминовых. Юнги любит Чимина, а Чимин любит тоже, но, увы, совсем не Юнги. И смесь вины вперемешку с удовольствием и легким флером своей никчемности от того, что он сделал это против воли, заставляет Юнги чувствовать себя самым слабым человеком в мире.       Так что да — дело не в нем, не в Чимине.       Какими бы убедительными не были объяснительные Сокджина со всеми этими печатями и подписями, на сессии Юнги появиться приходится. Ко вторнику он сдает историю музыки, пробегается по кабинетам современных музыкально-компьютерных технологий и фортепиано, получая автоматы, и кипит на философии, с горем пополам вымаливая зачет. Но Чимина так и не видит. Он расслабляется, переставая избегать коридоров, где проходят занятия у танцоров, но все так же старается не ходить через центральную рекреацию и кафетерий, что больше обосновано повышенным в эти дни вниманием к его персоне в монохромных одеждах.       И именно поэтому в один из дней он просто встречает его.       Просто выходит с экзамена по сочинению и встречается с ним глазами. Вместе с одногруппниками окружив дверь кабинета, Чимин стоит через коридор у стены напротив, кивает словам человека, чей вид уже давно вызывает у Мина неправильную, неконтролируемую агрессию, улыбается, а смотрит все равно на него, на Юнги. Юнги не может сдвинуться с места, не решаясь ни молча уйти, как последний придурок, ни, что более разумно, поздороваться и, вероятно, просто старается испариться.       — Я думал тебя уже отчислили, — Хосок, сидя на полу на своем рюкзаке и подпирая плечом косяк, машет ему рукой       Студенты замолкают, обращая на него свое внимание, пробегаясь оценивающим взглядом. Учащиеся здесь, в основе своей — не обычные молодые люди. Таких не увидеть среди кричащей толпы фанатов — они из тех, кто должны собирать свою. Это дети своих родителей — знаменитых танцоров, певцов, музыкантов, актеров; стажеры известных агентств, просто богатые люди и те немногие, кто уже обрел знаменитость самостоятельно. И именно то, что Мин, паршивый рэпер из закоулков и подвалов, входит в число тех самых немногих и вызывает такие взгляды — внимательные и настороженные. Изучающие. И если к вспышкам камер и автографам он уже давно привык, то к этому, пожалуй, не сможет никогда.       Однако сейчас это становится достойной причиной отвести взгляд, пока Хосок поднимается, идет к нему, и они вместе отходят в сторону.        — Я серьезно, хен, ты даже заходить перестал, хотя раньше казалось, что это ты мой сосед, — Хосок вглядывается в ничего не выражающее лицо. Юнги молчит. Колоться не собирается — понимает Чон и выдыхает. — Если твое тупое и незрелое поведение снова связано с Чимином, то расслабься и приходи. Он съехал. Уже как неделю назад их корпус отремонтировали.       Если бы Юнги действительно был котом, Хосок бы увидел, как два острых черных уха повернулись в его сторону, но он лишь замечает короткий взгляд, а потом лишь невнятное «Пока», сказанное куда-то под нос.       

***

      Чимин пропускает учебу, пропадает в репетиционных комнатах, спортзале, опаздывает на смены в клубе, но ни на минуту не забывает о случившемся. Мин, который перестает появляться в институте, их компании и их общей с Хосоком комнате, упорно борется с мыслями о грядущем отчетном концерте за первое место в его голове всю последнюю неделю, и лишь тренировки до изнеможения отвлекают его от желания добраться до телефона и написать контакту с котом на аватарке.       Да и что писать? Где ты? Что делаешь? Почему ты поцеловал меня и сбежал? Но Чимин даже не уверен в этом — он еще минуты две стоял там, восстанавливая цепочку событий, которая обрывалась слабым звеном в конце — руками на его талии, а дальше — пустая парковка и брошенный у дверей шлем.       Поэтому он остается до позднего вечера в зале, пока охранник не начнет ворчать и выгонять его, и заслушивает всю официальную и не— дискографию Мина, добавляя добрых сто тысяч прослушиваний. Чем ближе становится выступление, тем серьезней становятся их репетиции, в том числе и индивидуальная Чиминова, и хоть он и пропускает многие занятия, надеясь на автоматы и чудо, он все еще не может пропускать танцклассы. Вдобавок ко всему этому, прямо перед началом сессии ему и другим студентам сообщают об окончании ремонта в их жилом корпусе и просят вернуться согласно первоначальному распределению, и Чимину, не понимающему, какой в этом вообще смысл, приходится перетаскивать свои пожитки в старую-новую комнату. Хорошей новостью оказывается лишь то, что его сосед, которого он и так видел не часто, в конечном итоге отчислился, и ему еще не успели никого подселить.       Так что когда спустя бесконечную неделю неведения Чимин наконец встречает Юнги в коридоре, он не может сказать, что это было. Он так хотел этого и одновременно боялся. Раздумывая, что сказать и что сделать, он искал повсюду глазами, интересовался у Хосока и ждал. И ни один из возможных вариантов развития событий, придуманных Паком, не был похож на то, что произошло на самом деле.       А ничего собственно не произошло. Они смотрели друг на друга не больше четверти минуты: Чимин — растерянно-удивленно, Юнги — так, будто Чимин был прозрачным. Мин потом просто ушел, притесняемый к стене Хосоком, утягивая за собой чужие и Чиминовы взгляды.       Чимин продолжает улыбаться, почти не слушая слов старшекурсников, что рассказывают им о мегере-преподше по композиции, с которой придется столкнуться на следующем курсе — Седжун сонбе особенно красочно описывает, как она валила его на вопросе по драматургии. Кажется, он не думает ни о чем и обо всем сразу, потому что внутри жуткая каша из эмоций и мыслей. Он чувствует все — от радости до печали, от спокойствия до раздражения разом. Теряется, часто моргает и пытается восстановить в памяти бледное, бледнее обычного, лицо. Его окликают, «Показалось», — твердит он себе, отпуская ситуацию, и возвращается в реальность.       Нет, не показалось. Чимин понимает это на третий раз, когда они пересекаются с Мином. Вторым становится странная встреча в кафетерии, которую и встречей назвать сложно — вот Юнги стоит в очереди у автомата с напитками, секунда и вот его уже нет.       В этот раз ситуация до боли знакома — общага, комната Чона и дверь, которую ему открывает Мин. Лишь с парой поправок — на этот раз Чимин пришел не один, а еще с его сумки не капает вода, будто он вытащил ее из реки Хан.       — Привет, хен.       — Привет, Чимин, — хорошо, значит версию, что Юнги потерял голос или, еще хуже — память, можно отбросить.       — Здравствуйте, сонбе, — раздается над головой у Чимина. Сон Седжун, которого он встретил у входа в здание и который так же, как и он, направлялся к Хосоку, улыбчиво приветствует хмурого Мина, — Хосок-а дома?       Чон выскальзывает из-за угла как раз в тот момент, когда Юнги открывает рот чтобы ответить:       — Его не—       — О, Джун, уже пришел? Чимин-а, и ты тоже?       То, как Юнги пытается скрыть свое кислое выражение лица, забавляет Пака — он все такой же неизменно «гостеприимный». Забавляет, но ровно пока Чимин не ловит серьезный, сосредоточенный на себе взгляд, который лишь на мгновение — он замечает чудом — опускается ниже, на его губы. Юнги отходит от дверей, прекращая загораживать вход, и проходит обратно в комнату, сразу же садясь за ноутбук на том столе, которым раньше пользовался Пак, надевая наушники и отгораживаясь высокой спинкой компьютерного кресла Хосока.       Чимин складывает в большую дорожную сумку свои вещи, которые он обещал, но все никак не мог забрать из комнаты педантичного Чона, и не знает, на кой черт он тащил сюда пару двухкилограммовых гантелей, если ни разу так и не вспомнил о них. Он пользуется моментом, решает не заморачиваться и засовывает снаряды подальше под пустующую теперь кровать, пока третьекурсники обсуждают что-то насчет части Хосока в отчетном концерте, и остается лишь одна вещь, которую ему нужно забрать и которая стоит аккурат на полке над столом, где затаился Мин.       — Хен, мне тут пару книг нужно взять, — он подходит к нему, не уверенный, что Юнги вообще его слышит, и протягивает руки к изданиям по теории чего-то там — уже и не помнит, книги нужно было сдать в библиотеку еще на первом курсе. — Кстати давно не виделись, — он снимает последний учебник.       Кивок головы служит ему ответом, и Чимин думает, что такое уже было — тогда, три месяца назад, когда он ничего не знал о Юнги, и тот казался ему нелюдимым затворником со странностями и небольшой манией величия. Словно они вернулись к началу, где они оба — чужие друг другу люди. И такое поведение загоняет Пака в тупик еще больше, ведь теперь Чимин знает что к чему, знает, что эти колючки лишь щит. Не знает Чимин лишь то, отчего Мин выпустил их снова.       — Хен, а мы можем потом поговорить? — он наклоняется немного ближе и говорит тише, чтобы их разговор остался в тайне. В наушниках у Юнги тишина, он все слышит.       — О чем? — взгляд Мина замирает на одной точке на экране ноутбука, пока Чимин глупо пялится в его лицо. Он не ослышался? О чем? Неужели он действительно должен назвать тему для их разговора? Неужели Юнги и вправду не понимает, о чем он? Господи, да что, в самом деле, не так?! И когда Чимин, сгорая от негодования, уже думает о чем-то на подобии: «Черт возьми, я что, так плохо целуюсь?!», в его воспоминаниях всплывает растерянное лицо Мина, почти такое же, как у него самого сейчас.       «Просто забудь» — произносит тот слова, что Чимин, приходя в себя от неожиданности, действительно сразу же забывает и вспоминает только сейчас.       «Да быть не может!» — вертится у него в голове. Быть не может, чтобы Юнги, которого ему удалось узнать, тот, настоящий, уверенный и прямолинейный, простой и смелый, тот Юнги, что отправился с ним в Пусан, поддержал и успокоил, тот Юнги, что целовал так крепко и так горячо, действительно вот так просто… забыл. Словно те руки, что сжимали его тело, те губы, что касались его губ, были ложью, шуткой или ошибкой. Но Чимин не ошибся! Он видел это на дне черных глаз, чувствовал кожей, слышал в тяжелом дыхании. Будь это кто-то другой, кто угодно, Чимин уже давно бы, как говорится, забил, забыл и отпустил. В его интересы не входит бегать за кем-то и разбираться в причинно-следственных связях. И поцелуи для него не что-то запретное, если человек ему не противен, а эти самые поцелуй хорошие. Но только с Юнги все иначе, все сложнее и одновременно проще.       Юнги — не трус, и Чимин знает это, знает, что что-то упускает, но дурацкие, жалкие мысли совсем не помогают думать. «Он жалеет об этом», — вспыхивает будто сигнал об опасности, и Пак трясет головой, прогоняя как назойливое насекомое эти слова. «Не жалеет, Юнги никогда не жалеет о том, что делает», — напоминает он себе и продолжает искать причину в чужом отстранённом лице.       — О, это учебник по сценографии с первого курса, обожал этот предмет! — большая рука вытягивает за корешок одну из толстых книг, сложенных стопкой на столе. Незаметно подошедший к ним лидер танцевальной команды вертит «Искусство сценографии» в ладонях, листая страницы с редкими изображениями и схемами.       Чимин бросает на него взгляд, убеждаясь, что старшекурсник совсем не ловит момент — видимо, именно поэтому он так и не догадался, что Чимин сох по нему добрый учебный год, и одновременно с пониманием этого на него внезапно обрушивается еще один обрывок из сыгравшей с ним злую шутку памяти.       Он оборачивается к Мину, совсем не ожидая никаких подтверждений своим мыслям, но Юнги смотрит сначала на Сона, затем на него и выглядит так, будто ему страшно, а еще… стыдно.       «Прости, я знаю, что тебе нравится тот сонбе». И Чимин больше ничего не упускает.       

***

      Юнги не трус. Юнги дурак — вот к чему приходит Чимин. Причем сумасбродный и в тоже время слишком правильный для того, кем является и в каких кругах вертится, дурак.       Чимин почти пробивает ногами асфальт по пути в свой блок. Во-первых, потому что в его сумке больше пяти килограмм чистого веса — Чон все же заметил припрятанный спортинвентарь. А во-вторых, потому что Мин думает, что Чимин влюблен в Сон Седжуна, и это просто выводит его из себя. Не то чтобы это было неправдой до определенного момента, но все это время, возможно даже с самой первой встречи, он знал, помнил и думал об этом. И, по всей видимости, уверен в этом до сих пор.       Откуда он узнал — неважно, но скорее всего это Чон, причем любой из этих двоих. Старший потому что лучший друг, младший потому что просто задница. Важно то, что Чимин впервые видел такого Юнги. Юнги, который не знает куда себя деть, словно бродячий кот, попавший в чужой дом, в котором ему не место, но все же тепло и уютно.       Но кто же знал, что нахал и гордец Мин окажется таким… паинькой? Не применяя каких-либо усилий, Чимин складывает паззл: Юнги избегает его (шкерится по углам, если выражаться более точно) не потому что хочет забыть или отвязаться, а потому что чувствует вину за содеянное. Должно быть, в его голове все так и выглядит: по уши влюбленный в своего капитана Чимин, и он, целующий того на парковке без спроса и предупреждения.       «Какой кошмар!» — сказал бы Чимин, если бы прочитал такую историю в манге. Но в реальности он только злится на этого бестолкового Юнги хена, который, даже не заметив этого, сначала завладел всем его существом, а затем в самый важный момент сдал по газам. Невыносимый. Нет, он ему это так просто с рук не спустит, но даст шанс.       Чимин знает, что все, что ему нужно сделать — лишь вывести Мина на разговор, но только вот как это сделать, он себе просто не представляет. Он даже не рассматривает вариант с соцсетями — ситуация настолько абсурдная, что еще абсурдней ее может сделать лишь облачение в печатный текст. Плюс — вероятность того, что Юнги полностью проигнорирует сообщение, по точным математическим подсчетам гуманитария Чимина составляет свыше восьмидесяти процентов.       Юнги нельзя позвонить и назначить встречу, его нельзя, как любого другого студента, по желанию выцепить с пар или встретить в кампусе, а в случае Чимина все это приобретает двойной уровень сложности. Мин владеет какой-то тайной техникой — не меньше — исчезать и появляться, когда сам того захочет. Только вот что сделать, чтобы он захотел — Пак не знает.       И это означает лишь одно: Чимин начинает охоту на кошек.       

***

      Юнги чувствует себя странно.       В смысле нет, он знал, что ничего хорошего из этого решения не выйдет, что вполне возможно или даже точно он вскоре пожалеет, но…       У Юнги такое чувство, будто он где-то просчитался. Будто сам себя обвел вокруг пальца. Наебал, короче говоря.       Чимин его не избегает — это доходит до него сразу после вопроса «Хен, мы можем с тобой поговорить?» вместе с волной липкого страха, давно забытого Юнги. И хоть он и знает, о чем Чимин хочет поговорить, но все равно делает вид, что нет — он не знает и даже не догадывается. Еще и этот тип — Сон Седжун — как специально оказывается рядом, напоминая Юнги об ошибке, словно смеясь — ну какой же дурак.       А Чимин? Почему он смотрит на него, Юнги, так, будто… нет, почему он вообще смотрит на него, когда рядом, ну вот же, обернись, стоит высоченный танцор с по-дурацки уложенными волнами шоколадными прядями. По-дурацки потому, что если это не укладка, то Мин сбреет нахрен свою смоль по обыкновению торчащих во все стороны волос.       Второй раз Пак не предлагает — Хосок всучивает ему вытащенные от куда-то из-под кровати непонятные гантели, и он уходит с отрешенным и задумчивым видом. Но даже если бы и предложил, Юнги бы все равно отказался. Будто он не знает, что Чимин может ему сказать. Он не будет ни о чем спрашивать, нет — Пак извинится, скажет, что все понимает и даже не злится на него; скажет, что все в порядке, что ему не о чем переживать, но в конце, конечно же, предложит остаться друзьями, и разобьет Юнги окончательно. А Юнги не готов. Не готов разбиваться, не готов становиться друзьями, не готов принимать, что это тупик. Что кем-то большим ему для него не стать.       «Он буквально считал тебя странным»       «Во всяком случае, похоже, у тебя действительно может получиться»       «Я случайно услышал ваш разговор»       «Думаю, если бы Чимин-а не хотел, он бы ни за что тебе не доверился»       «Прости, я знаю, что тебе нравится тот сонбе»       Позже он обязательно соберется, найдет в себе силы, заговорит, извинится и что-нибудь соврет, чтобы им обоим было не так неловко. Он перестанет злиться на самого себя, простит себя за ошибку, за то, что так бессовестно глупо порушил то доверие, которое ему удалось завоевать. Сможет все объяснить, превратить в шутку, над которой никогда не посмеется. Позже. Насколько позже, Юнги не уверен.       Только вот собраться с силами ему не дают. Чимин будто издевается над ним, причем с завидной жестокостью и постоянством. Он каким-то чудом в одно время с ним захаживает с Чонгуком и Тэхеном в изакаю недалеко от кампуса, в которую Мин повадился ходить вместо кафетерия; приходит к Хосоку общагу именно тогда, когда там зависает Юнги; мелькает в коридорах, а однажды оказывается тем, кто приносит ему забытые дома и заботливо переданные от менеджера конспекты на экзамен. Он делает все это, но всегда молчит и тему об их взаимоотношениях не поднимает.       Но он смотрит. Так пронзительно, с прищуром, иногда исподлобья и всегда — с чертями в грустно-веселых глазах. Будь то маленькая комнатка или просторный зал — Чимин смотрит, будто ожидая, сквозь разделяющее их расстояние. Долго или коротко, мимолетно, но всегда так, что у Юнги на затылке волосы встают дыбом и он не знает куда себя деть, чтобы избежать этой пытки. К счастью, сессия заканчивается. Юнги радуется этому не столько потому, что ему удается сдать все долги и не вылететь из универа, сколько из-за того, что теперь шанс пересечься с Чимином становится очень мал.       Мал, но не равен нулю — напоминает он себе, когда стоит напротив глянцевой белой двери Намджуновой квартиры, и шестое чувство подсказывает, что ему не стоит нажимать на звонок. Но он отбрасывает эти мысли прочь, списывая все на свою мнительность в последние дни, и жмет на кнопку.       Жалеет об этом почти сразу же. Добродушная Кимова улыбка с ямочками кажется почти издевательской, когда он слышит голоса из глубины квартиры и ни с чьим другим не сравнимый заливистый смех.       — Нет, хен, останься! — полушепотом срывается Ким, когда Юнги без единого слова разворачивается и дергает дверную ручку.       — Мы собирались поработать, — сквозь зубы приглушенно шипит обманутый рэпер, едко добавляя: — вдвоем, Джун.       — Но по-другому ты бы не согласился, хен.       — Я и так не соглашаюсь, пусти!       Их перебранка на пониженных частотах, сопровождаемая шуршанием одежды, возможно, продолжалась бы и дальше, если бы отчаянно качающаяся в борьбе дверь, открываемая одной рукой и закрываемая другой, не была распахнута кем-то снаружи.       — Меня встречаем, парни? — явившийся подобно богу с олимпа Сокджин в черном кожаном тренче заместо туники на голое тело, держа пакет и звеня в нем чем-то стеклянным и явно не безалкогольным, на манер колокола сзывая весь частной народ, заставляет Юнги обреченно отпустить дверную ручку.       — Ты что здесь делаешь? — не спрашивая, но скорее выражая и смирение, интересуется Юнги.       — Пришел посмотреть на твое лицо, конечно. Мое любимое хобби.       — За четыре года не насмотрелся? — равнодушно парирует Мин, стягивая с себя кроссовок.       — Кажется, и жизни не хватит, — мечтательно улыбается Ким. — Привет, ребятки!       Выбежавшая на приятные звуки толпа в составе Тэхена, Чонгука, Чимина и Хосока, который старше других и по идее вообще-то должен выглядеть солиднее, напоминает свору неуклюжих щенков.       — Сокджин хен, Юнги хен!       — О-о, зачетный прикид, менеджер-ним!       — Я же говорил, он придет!       — А что у тебя там, Джин хен, ммм?       Последний вопрос Чонгук задает уже заглядывая на пару с Хосоком носами в ласково отобранный из рук старшего пакет.       — Это все, хен?! — по их ошарашенным лицам видно, что содержимое «майки» совсем не соответствует ожиданиям.       — Ты что, взял только себе? — младший Чон показательно достает пачку копченых куриных лапок — довольно увесистую, но для большой компании, такой, как у них, явно маловатую. — Ты сказал, что зайдешь в магазин, мы подумали, ты возьмешь на всех…       — Я вам не мамочка, малышня, — самодовольно заявляет Джин, забирая пачку своих закусок и пакет из чужих рук. — Хотите пива — тапки в зубы и вперед в круглосуточный, — и первым проходит в гостиную.       Чоны, недовольные и явно не ожидавшие такой подставы, переглядываются и смиренно отправляются обуваться.       — Парни, я напишу вам, что купить, — ободряюще похлопывая по спине, говорит совсем не ободряющую фразу Намджун, кивает и улыбается.       — Ага, точно, не забудь, что ты за меня платишь, Джун-а, — кидает Мин, прошмыгивая в комнату. Улыбка Кима становится немного натянутой.       В гостиной с момента своего последнего вторжения Юнги замечает пару изменений в виде традиционно-японской икебаны и странного, но не для этой квартиры, арт-объекта, о смысле которого позже, несомненно, расскажет подвыпивший хозяин. Он занимает второе по удобству место на полу у стола, привалившись спиной к углу между диваном и оттоманкой — первое — широченное, истинно-королевское кресло, уже занимает его менеджер, закинув ноги на подлокотник и пожевывая куриную лапку. Юнги думает выпросить у него одну — уж больно вкусно он смакует копченость, но сердце ухается в пятки, когда совсем рядом возникает лицо, и голосом, в котором сквозит веселье, произносится:       — Ох, хен, ты занял мое место.       Чимин, сидя рядом на корточках и сложив руки на согнутые колени, улыбается так невинно, что у Мина сводит челюсть от приторности, и только искры в глазах напротив напоминают ему — перед ним сидит дьявол.       — Я могу…       — Ничего, я просто пересяду, — легко хмыкает Пак, поднимаясь с пола и действительно пересаживается, но перед этим перешагивает вытянутые ноги Юнги так, что тот успевает запомнить каждую ниточку разодранных голубых джинсов.       И то, куда Чимин садится, совсем не удивляет Мина — он устраивается поудобнее ровно напротив, в кресло-мешок, который среди них зовется «пьяным» из-за того, что по какому-то закону те, кто сидят в нем, пьянеют раньше всех.       Только, кажется, либо Пак умело скрывает, либо на него этот закон не распространяется, но после нескольких банок светлого нефильтрованного и откупоренного расщедрившимся Джином соджу, танцор не то чтобы трезв, но явно не пьянее других. На столе, среди коробок из доставки, стаканов и всякого остального мусора, рубашками вверх разбросаны игральные кары, и они слушают, как Намджун отчаянно доказывает, что он не мафия, вызывая лишь всеобщий смех. Но Юнги за расследованием, даже будучи комиссаром, не следит. Его взгляд, немного плывущий и захмелевший, упрямо не желает отлипать от картины по другую сторону стола, где Чимин, противоположно всей прошедшей неделе, больше ни разу за вечер не обративший на него внимания, будто вовсе забыв, никак не может отнять свои руки от своего лица, а точнее —от губ. Словно игрушку-антистресс, он царапает, мнет и кусает порозовевшую тонкую кожу, не давая покоя Юнги, что никогда не простит природу за то, что позволила одному человеку иметь все, что бы свести его с ума. Сияющая улыбка в окантовке пухлых идеально вычерченных губ — личный Минов плод Эдемского сада, и Юнги уже совершил грех, однажды вкусив его. И теперь, когда он с трудом сдерживается, чтобы не повторить его, этот змей, некогда казавшийся агнцем божьим, играет на его нервах, как на фортепиано.       «Я брежу», — приходит к выводу Юнги, качает головой и жмурит глаза. «Город» поднимает руки, голосуя за мафию-Джуна, и мирные жители побеждают, раскрывая нерадивого криминального авторитета. Кто-то предлагает заказать еще курочки. Мин встает, направляясь на кухню, чтобы выпить воды и освежить мысли. В тишине проще думать не становится, наоборот — тяжесть собственных желаний, упорно задвигаемых на задворки сознания последние недели, нет, все эти месяца, сдавливает виски, заставляя думать, где же он так провинился, что из баловня судьбы превратился в изгоя.       Звук шагов, на который Юнги даже не собирается оборачиваться — мерная поступь ног, прошитая тонкой нитью изящества и выдающая этим хозяина — достигает чуткого Минова слуха. Нарушитель его одиночества не крадется, но заявлять о своем присутствии вслух не торопится, а когда силуэт появляется в поле бокового зрения Юнги, это уже и не требуется — Чимин стоит слева от него, изучая капсульную кофеварку — еще одно новоприобретение Кима.       — Там ребята без тебя сейчас сделают заказ, Юнги-хен, — как бы между делом говорит Пак. Юнги отвечать не считает нужным. — Джун-и хен сказал, что я могу воспользоваться его новой кофеваркой. Ты знал, что он едва не сжег плиту, когда варил кофе в турке и поэтому решил просто купить ее?       Юнги все это знает. Как и знает то, что ему не стоит поворачивать голову в сторону, где Пак шуршит упаковками спрессованного кофе. Но знать — одно, а делать — совсем другое. Он вообще в последнее время заметил, что его действия разнятся с голосом разума. Хорошо это или плохо, он пока не понял, и поэтому продолжает попытки. Чимин увлеченно роется в стеклянной вазе, наполненной капсулами, будто есть разница, какой он выберет — тот, где сухого молока поменьше или побольше, и вытаскивает одну, золотисто-зеленую:       — Хен, что скажешь? Цвет довольно красивый, — Юнги становится ясно, по какому принципу он выбирал, но Чимин ответа не ждет, просто загружает стаканчик в машинку, и запах кофе, каким бы по натуральности он ни был, наполняет воздух.       И снова: ноготь очерчивает край нижней губы, пальцы смыкаются на ней и слегка оттягивают. Пак закусывает губу так, будто нервничает, отрывая тонкие лоскуты кожи, и в итоге слизывает выступившую росинку крови. Юнги следит, облизывает свои губы. Чимин продолжает терзать и себя, и его.       — Прекрати.       Чимин бегло отрывает взгляд от горячей струи напитка, льющейся в кружку:       — Мм?       Юнги делает вдох — в конце концов, он хочет это сказать, что ему мешает?       — Я говорю, перестань, Пак Чимин, делать это. Просто прекрати трогать их, — и в качестве объяснения постукивает пару раз по своим зудящим губам.       Рука Пака замирает. Сперва непонятливый, его взгляд медленно меняется на подозрительный и затем сразу же каменеет, обдавая холодом.       — Так значит, — он поворачивается к своему готовому кофе, резкими небрежными движениями заканчивая дело, — ты игнорировал меня все это время, отказываясь вымолвить и слово, воротил нос и сбегал, но произнести это, — на этом слове красивый изгиб губ искажается в ядовитом оскале, сопровождаемый стуком чашки о столешницу, — у тебя смелости хватило.       Юнги сжимает зубы. Его сердце колотится как сумасшедшее, он стискивает кулаки, впиваясь ногтями в ладонь. И нет сил отвести глаз от ледяных карих омутов. Ему нечего сказать Чимину. Но есть, что сказать самому себе: он… что ж, да, он боится такого Чимина.       Это не шутка, не как тогда в общежитии у Хосока, не их с Тэхеном прикол. Пак зол, раздражен и устал. Маска непринужденности осыпается пеплом с его лица, подожжённая, словно спичкой, словами Юнги — хватает искры, чтобы разгорелся пожар.       Детям огонь — не игрушка, а Юнги, кажется, еще совсем дитя малое.