Scelus

— Мой дорогой друг, не погружаетесь ли вы во мрачные подозрения о том, что эта история еще более грязна, чем казалось всем нам в самом начале? — спросил Шикамару Нара. Наруто лишь повел покатым плечом, не спеша выкрикивать сразу, про себя обдумывая ответ. Он нахмурил свои светлые брови и поднес трубку, набитую крепким табаком, к своему носу, отчего-то решив принюхаться к тяжелому запаху дыма. Его лицо, обычно отражающее те редкие солнечные блики на улице, сейчас выглядело так, будто переживало сезон затяжных дождей. — В самом деле, — продолжал Шикамару, — не припомню ни одной похожей истории. Хотя, что здесь скрывать, негодяи существовали всегда, и мы собственноручно приводили их на скамью наказания. Я вчера долго изучал отчеты, ответственность за которые лежат на мистере Учихе-младшем, а потом копался в медицинских освидетельствованиях, и знаете... я перестаю верить в то, что убийства совершены врачом. Я, конечно, далек от прикладной медицины, но все равно смог заметить кое-что. — Почему вы пришли к такому выводу? — А разве не очевидно? Ну же, Наруто, ни один уважающий себя доктор не станет так топорно выполнять столь деликатную работу. А то все-таки работа, как бы мы к ней ни относились. Калечить и убивать невинных женщин — мелок ли труд? — У меня язык не поворачивается назвать эти злодеяния трудом, — проворчал Наруто, — будь это самое энергозатратное дело на планете. Экспертиза, проведенная нашим отделом, установила, что преступник знаком с анатомией. Более того — наверняка и до этого применял свои теоретические знания на практике. Может, в студенчестве, вскрывая трупы. А некоторая небрежность, я думаю, объясняется спешкой убийцы. Не будет же он полдня тереться на улице, кромсая бедную женщину. Тем более, вчерашний инцидент показал нам, что времени у того бывает в обрез. — Я не думаю, что это дело рук какого-нибудь ошалевшего студента или кого-либо еще, напрямую причастного к врачебным наукам. — Отчего же? — Наруто, наконец, прекратил вертеть трубку у лица и взглянул на Шикамару, сидящего в соседнем от него кресле. — Профессиональная небрежность все еще является профессиональной — выверенной, если хочешь. Или, наоборот, случайной, совсем не зависящей от навыков мастера. Ее сложно не узнать. Так, случайный мазок кисти талантливого художника все еще остается частью его шедевра и даже в отделении от общей картины не перестает им быть. И наоборот, если мы взглянем на полотно случайного любителя, то каждая черточка на нем, будь она самой великолепной черточкой из миллиона таких же, останется просто грязью на холсте. Я вижу в этом принципиальную разницу. Наш человек, который осматривал тела погибших, прямо сказал мне: "Либо врач-недоучка, либо некто, кто очень хочет таким показаться". Я все же склоняюсь ко второму варианту. — Считаешь, что убийца таким образом отводит от себя подозрение? И на самом деле мы должны отвернуться от больниц и госпиталей, чтобы пристальнее поглядеть на библиотеки, пекарни и увеселительные дома, где собираются игроки в карты? — предположил Узумаки. Шикамару кивнул. — Да, примерно так я и думаю. Преступник, очевидно, образован. Вряд ли это кто-то из бедных кварталов. Не хочу показаться грубым, но обычный ремесленник никогда не задумается над тем, чтобы изучать медицинское дело. Если вдруг такое и случится, то дальше нескольких абзацев бедолага продвинуться не сможет. У наших людей, занятых на полях, фабриках и заводах, не так много свободного времени, чтобы от скуки начать углубляться во врачевальные искусства. — Наша аристократия, может, и не столь благородна порою, какой хочет казаться, но я никогда не поверю в то, что лондонский джентльмен, в обед дающий званые приемы, вечером сбегает в темные переулки Уайтчепела, чтобы вершить зло. Шикамару усмехнулся, с болезненной нежностью разглядывая насупленное лицо своего приятеля. Несмотря на то, какую службу нес Наруто и с каким людским уродством встречался, он все еще остался добрым юнцом, желающим видеть в каждом прохожем один только свет. Иногда это раздражало Нару, который к жизни относился куда более цинично, но сейчас, в момент, когда тяжелое отчаяние наступало им на пятки, Шикамару считал эту черту почти трогательной. Хотя, возможно, Наруто, происходящий не из самой простой семьи, просто защищал своих родственников, друзей и знакомых. — А зря, — за их спинами раздался глубокий голос. Итачи Учиха вошел в свой кабинет, держа в руках увесистую папку. "Материалы после собрания с министром внутренних дел", — догадались его подчиненные. Главный комиссар в последние недели редко бывал в добром расположении духа, поэтому и Наруто, и Шикамару невольно замерли в своих креслах, не желая неловким жестом навлечь на себя осуждение своего начальника. Итачи выглядел неважно. Темные круги, и без того постоянно пребывающие на его узком сухом лице, ныне выделялись особенно сильно, делая Учиху похожим на подземного человека, чьей коже критически не доставало витаминов. Волосы, за которыми прежде он тщательно ухаживал, стали безжизненными и ломкими и сейчас мертвым грузом ложились на его исхудавшие плечи. Флер мучительного раздражения, терзающего мужчину, хитро закрученным ураганом вырвался наружу, грозясь уничтожить все, что встанет у него на пути. Если же демонстрировать миру доброту — весьма сложное занятие, требующее огромное количество душевных сил, то являть собою чистое зло — куда проще. Ведь люди всегда охотнее обращали внимание на беды и то, что сулило их, и редко кто оборачивал свое лицо к свету. Мужчина обменялись рукопожатиями, и Итачи занял свое место во главе стола. — Министр внутренних дел нашей страны, с которым я имел честь встречаться сегодня, крайне обеспокоен порядком вещей. И я его понимаю. Четыре трупа за два месяца — статистика, мягко говоря, неутешительная. И все, что я могу представить на его суд — несколько рукописных бумажек да заключение доктора, осматривающего тела. Почерк одного убийцы ясен всем, его же личность неизвестна никому. Газеты трубят об этом, не замолкая, а все, что остается мне, так это стыдливо прятать лицо за воротником по пути до дома, спасаясь от перепуганных жителей, которые растерзали бы меня своими вопросами. Журналисты, конечно, тоже подливают масла в огонь: столько статей выпустили. Я прочитал каждую. Смею заверить вас, джентльмены, что монстр, которого мы так упорно ищем, может быть где угодно. Именно поэтому я прошу вас, — Итачи сделал свой голос глубже и выразительнее, — мистер Узумаки, не гнушаться подозревать людей даже с незапятнанной репутацией. — Сэр, как по-вашему, убийства все же совершены врачом? — спросил Наруто. Взгляд Итачи потемнел. Мужчина вздохнул, и на долю секунды на его лице мелькнуло выражение совершенной растерянности, какое бывает у малых детей, когда тем загадывают сложную загадку. Ни Наруто, ни Шикамару не уловили этой тонкой перемены, а стены этого кабинета, знающие каждый порыв своего хозяина, не могли выдать его секретов. — Нет, — ответил он. — Не врачом. — Неужели вы даже не допускаете того, что это на самом деле врач? — недоуменно вскликнул Узумаки. — Мистер Нара в ваше отсутствие делился со мной кое-какими мыслями, но это же просто теория. — Наша работа основана на теориях, мистер. Просто одни из них рано или поздно подтверждаются и оказываются правдой, другие же — нет. Улики и факты в наше время, увы, редкость. Я согласен с мистером Нарой, коли тот думает, что убийца не имеет специального образования. Энни Чэпмен, бедняжка, которая лишилась своей матки и мочевого пузыря, вероятно, по ошибке потеряла и часть влагалища, которое было отсечено очень топорно. Если бы за этим стоял врач, пытавшийся прикидываться необразованным мясником, он бы начал свою смертельную операцию иначе, ибо годы изучения медицины не позволили бы его руке действовать так, как в итоге вышло. Доктора — о, великие люди — как и все мы подвержены власти некоторых рефлексов, которые рождаются в нас непроизвольно. Как люди грамотные не способны в совершенстве овладеть чужим для себя почерком, так и обученные врачи не в силах держать свою руку по-другому. — Самоучка, — подтвердил Шикамару, кивая в такт собственным мыслям. Учиха хотел еще добавить что-то, но ему пришлось переждать приступ лающего кашля, который был встречен совершенно спокойно. Немудрено, что полицейские, каждый день видевшие состояние своего главного комиссара, привыкли к его частым приступам и потому уже не вздрагивали, когда Итачи заходился в болезненных спазмах. Наруто, дождавшись, когда мужчина придет в себя, задал вопрос: — Мистер Учиха, господин министр передал вам какие-нибудь указания относительно нашей работы? — Да. Нам необходимо будет еще раз опросить свидетелей, причем всех. Сделать это будет несколько затруднительно потому, как свидетелей просто нет. Одна леди, способная повлиять на ход истории, ныне не здорова, поэтому ее семья не даст нам даже близко подойти к их порогу. Я займусь этим сам, но чуть позже. Поэтому в категорию свидетелей отныне включены все жители и случайные посетители ближайших кварталов, которых волею судьбы занесло туда. Необходимо допросить даже детей, которым, быть может, не спалось той поздней ночью. Ситуация осложняется еще и тем, что убийца из Уайтчепела ныне расширил свои горизонты и вышел за пределы района. Вчерашнее убийство — тому прямое подтверждение, — Итачи поморщился, словно сказал что-то особенно неприятное. — Сэр, я еще не был на месте преступления, — сказал Наруто, — и я не знаю, насколько ли это правда... правда дело рук одного человека. Слишком уж оно далеко от Уайтчепела. Не появился ли подражатель? — Вы и не появитесь там в ближайшее время, мистер Узумаки, можете не беспокоиться об этом, — отрезал Итачи. — Не в вашей компетенции устанавливать, от чего произошла смерть, и выносить медицинские заключения. Ваш коллега, лишь волею случая, оказался близь места преступления вчера, поэтому среагировал настолько оперативно, насколько мог. На место тут же была вызвана бригада медицинских работников, которые фиксировали смерть и по горячим следам смогли опознать почерк нашего старого знакомого. Официальные документы будут готовы к обеду. Мистер Нара, поручаю вам внимательно ознакомиться с ними и, надеюсь, сделать соответствующие выводы. Можете спуститься в библиотеку и взять оттуда новейшую карту Лондона: она может помочь вам в размышлениях. Точные координаты мест, где были найдены тела, указаны в предыдущих отчетах, поэтому отнеситесь к ним с еще большей внимательностью, чем прежде. Вы же, сэр, — Учиха быстро глянул на Узумаки, — вместе с другими полицейскими из Сити отправитесь в Уайтчепел, вас там будут ждать. Наши коллеги на месте все утро занимались поиском свидетелей, им нужна ваша инициативность в подобных делах. К вечеру жду от вас подробный отчет. Если обнаружите кого-то, кто может сказать что-то действительно стоящее, ведите ко мне. — Так точно, сэр, — нестройным хором протянули молодые комиссары, переглянулись и вышли из кабинета. Итачи остался один. Он подошел к угловому бару и достал довольно скверный бренди, который щедро плеснул в стакан, стоящий на его столе. Последнее время его рука все чаще тянулась к бутылке, и, видит бог, один только дьявол был ответственен за это. Все живые души покинули его кабинет, поэтому говорить ему было не с кем, и мужчина пил молча. Сквозная рана в его груди воспалилась и кровоточила, вынуждая совсем еще молодого Учиху глотать короткими быстрыми глотками, прикрыв глаза, чтобы не видеть того, кто теперь постоянно стоял пред ним. На улице громыхнуло и пошел дождь. Стук капель о стекло оживил Итачи, впавшего в легкую степень меланхолии, и заставил повернуть голову в сторону окна. Вид серого лондонского неба успокаивал, возвращая того в такое же серое детство, которое, несмотря на всю свою горечь, все еще обдавало ласковой волной воспоминаний, даря ему ощущение того, что он жив. "Поганый бренди, — подумал он, — чрезвычайно поганый".

***

"Что в нашей жизни определяет справедливость тех или иных событий? Кому из ныне или ранее живущих была присвоена власть распоряжаться чужими судьбами, играть людьми, будто бильярдными шарами, с силой сталкивая их друг с другом? И что, в конце концов, ждет нас в незыблемой глубине кроличьей норы, куда все мы рано или поздно упадем? Бесконечное падение в низины всего человечества? А что, если у этой лунки просто нет никакого начала, и все мы так и будем лететь в кромешной тьме, изредка ударяясь друг об друга. Прямо как при жизни," — подумал Саске. Молодой комиссар лондонской полиции стоял близь величественного здания, где располагалось главное отделение почты Сити, и курил. Сизый дым обволакивал его дрожащую фигуру, а порывистый ветер пронизывал насквозь, заставляя молодого человека буквально вжаться в кирпичную кладку позади себя. Но холодная стена не могла согреть его, поэтому Саске все равно было зябко. Его покрасневшие руки с ободранными ладонями, в жизни не видевшие масел и кремов, потрескались от холода, но Учиха не спешил убирать их в карманы, предпочтя собственному комфорту горький табачный дым. Голова, надо сказать, трещала от этого по швам, но едва ли ему было дело до этого. "По-хорошему, надо бы получить консультацию доктора Харуно, — подумал Учиха. — Негоже, чтобы у молодого мужчины голова разрывалась на части от одной-единственной папиросы. Кажется, у меня начинаются мигрени". Саске тут же помрачнел, поняв, к кому обратились его думы. Извилистая тропа его размышлений рано или поздно привела бы его туда, где ему сейчас точно быть не хотелось. Там, за соседним домом, роилась тьма, внезапно настигшая его вчерашним вечером. Учиха гнал от себя назойливые мысли, закрывался от них руками, однако они все равно догоняли его и предательски нападали сзади, утягивая за собой в пучину горького сожаления, откуда не было выхода. Тяжелое чувство вины, камнем лежащее на юном сердце, ухало где-то внутри каждый раз, когда Саске делал новый вдох, и у него не было никаких сил сопротивляться этому. Более того, молодой мужчина отчасти считал, что достоин такой участи, был услужливо выбран ею, хотя и отчаянно не желал подобного исхода. Дождь, стеной идущий с самого обеда, стих, оставив после себя вереницу быстро бежавших капель. Они срывались с каждого карниза, выныривали из любого угла и неслись прочь, омывая пыльные лондонские дороги. Саске проводил взглядом особо крупную каплю, повисшую на подоконнике дома напротив, наблюдая, как она стала частью огромной лужи на земле. И не было во всей Англии человека, который сочувствовал бы ей сильнее, чем Саске в эту печальную минуту. — Наслаждаешься видом? Мужчина, отдавший все свое внимание фасаду соседнего дома, вздрогнул, переводя взгляд на Итачи Учиху, который с суровым видом стоял в трех шагах от него. Кэб, на котором он подъехал, все еще маячил неподалеку. Усатый кучер вертел патлатой головой, с которой капала вода, высматривая новых пассажиров. Но, как назло, в этот будний день улицы столицы были не так многолюдны, как бы тому хотелось. Итачи негромко хмыкнул, заметив взгляд Саске. — Мне показалось, что ты будешь не рад одиночному дежурству, поэтому взял экипаж, чтобы быстрее прибыть сюда, — сказал старший мужчина. Саске кивнул. Он убрал трубку в нагрудный карман своей формы, не желая тревожить брата резким запахом табака. — Да, наверное. Как прошла твоя встреча с господином Нагато? — Лучше, чем можно было ожидать, — бодро ответил Итачи. — Уважаемый министр чрезвычайно взволновал вчерашними событиями, но пытается скрыть свои переживания за дипломатичной надменностью. Как знакомо. Я провел в его кабинете несколько часов, и только четверть часа я представлял ему официальные отчеты — остальное время было затрачено на беседы. Мистер Нагато, конечно, не доволен нашей работой. И вряд ли ты ожидал чего-то другого. Учиха-младший поморщился, в оборонительном жесте скрещивая руки на груди. Конечно, он не мог переместиться в прошлое и изменить то, что было ему подвластно, однако всей душой желал хотя бы уберечь себя от осуждения старшего брата, которое, без всяких сомнений, зрело в нем. Хоть Итачи и разговаривал с ним в своей привычной манере — несколько холодно и небрежно, как всегда бывало во время службы — Саске молился, чтобы эта его привычка как и прежде была нашита лишь на фирменный сюртук и не заползла в темный угол их общего дома. — Понятно, — ответил он, — конечно, этого и следовало ожидать. Мистер Узумаки и мистер Нара получили свои персональные задания, верно? — Разумеется. Каждый из этих птенцов уже выпорхнул из рабочего гнезда выполнять мои поручения. Хочется надеяться, что сегодняшний день будет более успешным, чем все предыдущие. Саске очень в этом сомневался. Но желания, все время мечущиеся в молодой вольной груди, изо всех сил пытались вырваться наружу и изменить ход истории. Хотя бы здесь, хотя бы сейчас, сегодня. Учихе до смерти надоело быть безвольным наблюдателем этой страшной трагедии, и все его естество рвалось вперед, на сцену, где и разворачивались пугающие всех события. — Пройдемся? — предложил Итачи. Братья, не сговариваясь, двинулись в сторону дома Харуно. Итачи молчал, погруженный в собственные мысли, и шагал с выражением полного отчуждения на лице. Хоть Саске и знал, что это — всего лишь маска, и на самом деле главный комиссар внимательно оглядывает каждый закуток в поисках важных для расследования деталей. Саске так и подмывало задать ему вопрос, набатом бьющий в висках со вчерашнего вечера, но он не решался заговорить первым, поэтому он тихо следовал за братом, с видом ошалевшей ищейки вертя головой по сторонам. — Что ты хочешь там найти, Итачи? — наконец не выдержал младший. — Место преступления было обследовано еще ночью — снова никаких зацепок и улик. — Правду, Саске. — Правду? — страдальчески переспросил он. — Хорошо бы было подойти к злосчастному переулку и увидеть там случайно брошенный платок с инициалами преступника, заляпанный кровью несчастной. Итачи быстро глянул на него из-под ресниц и ускорил шаг, хотя и идти им нужно было уже не более минуты. В окнах семьи Харуно горел свет. Саске знал, что на первом этаже дома располагалась большая столовая, куда мистер Харуно любил приглашать гостей. Несмотря на ранний вечер, еще не успевший бросить тень сумерек на округу, жилище местного врача сейчас выглядело донельзя мрачно, так, будто страшные события каким-то образом задели и это кирпичное здание, где ранее царил уют. Итачи понял, какие чувства одолевают его младшего брата, потому тактично промолчал, проходя мимо ворот. Впрочем, далеко отсюда они уйти не могли. — Именно здесь ты обнаружил ее, Саске? — деловито спросил главный комиссар, доставая из-под надетого дождевика блокнот для "походных" записей. — Да. Итачи кивнул, уставившись на клочок земли так, будто видел его впервые. Хотя именно он вчера, поднятый с постели донельзя испуганным братом, присутствовал на этом самом месте, где часом ранее пролилась кровь невинной. — Хоть ты и делал это ранее, но я попрошу тебя вновь вспомнить все до мельчайших деталей. Один из главных следопытов теперь стал важнейшим свидетелем, не иронично ли? Кровавый след этой истории уже у тебя за спиной, Саске, так будь готов встретить его достойно. Иначе он утопит тебя. Саске замер, с болезненным усилием вцепившись в собственный пиджак. Ему казалось, что если сейчас он даст волю рукам, то обязательно случится нечто непоправимое, ужасное, так как земля, на которой они оба стоят — проклята. И видит бог — Саске очень не хотел окропиться этим грехом. Итачи будто специально закашлялся, давая брату небольшую передышку. — Будь же мужчиной, младший брат. — Спасибо, что напомнил, кто я, — язвительно отозвался Саске. — Впрочем, ты прав, мне некогда выражать свое горе. Вчера, около одиннадцати часов ночи я имел честь прогуливаться с мисс Харуно возле ее дома. Вернее, я провожал ее после того, как мы вышли из экипажа. Нашим водителем вчера был некто по имени мистер Грант, светловолосый мужчина в возрасте. Я попросил остановить кэб в отдалении от дома, чтобы шум не привлек внимание родителей мисс Харуно. Вон там, — Саске указал рукой. — Я не заметил на улице ничего подозрительного. В этот поздний час здесь редко бывает многолюдно. Но я не уверен, что во время нашего с ней прощания мы были одни. Я был раздражен и пьян, поэтому мне хотелось поскорее закончить эту встречу и отправиться домой. Я не думал о том, что творится рядом. В окнах дома Харуно не горел свет, было тихо, и я волновался лишь об этом. Сакура, кажется, хотела еще поболтать, но я пресек ее попытку разжечь оживленную беседу. Я развернулся и пошел прочь. Из-за моего нежелания задерживаться я шел достаточно быстро, поэтому оказался в конце улицы, наверное, за полминуты. Мое внимание привлек крик женщины. Он звучал приглушенно, больше напоминая звук, который издает умирающий человек пред своим концом. Я тут же развернулся и бросился в сторону, откуда шел звук. К несчастью, — Учиха скривился, насилу справляясь с волной досады, — я поскользнулся на мокрой плитке и упал. Это задержало меня всего на секунду, после чего я бросился в погоню за человеком, который спешно скрывался с места преступления. Я не сумел его разглядеть. Но бежал он не очень быстро, и я бы смог догнать его, но... — мужчина прикрыл глаза, и выражение чистейшего страдания завладело его лицом, — меня отвлек хрип женщины, мимо которой я промчался. Было много крови. Я понимал, что если задержусь хоть на секунду, то больше не смогу ей помочь. Я и не смог, — горько усмехнулся тот. Итачи молчал, внимательно глядя на брата. Рябь волнения прошла по его лицу, когда Саске описывал момент безуспешной погони, и младший комиссар, видя досадливое выражение лица Итачи, готов был выть волком от злости на свою собственную глупость. — Я сделал неправильный выбор, — хрипло добавил он. — Она была уже мертва, когда я оказывал ей первую помощь. Задушена. Звук, который я по ошибке принял за последнюю мольбу о помощи, был посмертным хрипом. Даже если бы злоумышленник не сумел удушить ее, она бы все равно умерла по пути в больницу. Слишком много крови потеряла. Разрезанная брюшная полость. — Ты выбрал жизнь, Саске, — слегка улыбаясь, сказал Итачи. — Нет. Не надо меня утешать. В момент, когда все зависело от моего выбора, я сделал его и ошибся. Я хотел спасти одну девушку, оставив в опасности десятки, сотни, тысячи других. И я проиграл. — Людские жизни не похожи на шахматные фигуры: они не ходят по строго оговоренным клеткам, имея лишь двухцветную окраску. И ты, Саске, такой же маленький человек, как и все остальные. Ты не можешь продумать все наперед и, затаив дыхание, ждать, когда все пройдет по написанному тобой сценарию. В нашем мире пешки прыгают на десятки клеток вперед, а королева порою погибает первой. — Но ты же можешь! — воскликнул Саске. — Почему кому-то по силам дергать за ниточки, добиваясь всего, чего они хотят? Почему же оно так, Итачи? Нас с детства пытались убедить, что добро всегда побеждает зло, но, живя в этом жестоком мире, я до сих пор не видел ничего подобного. Итачи не удостоил Саске прямого честного взгляда, вместо этого уставившись куда-то в район его судорожно дергающегося подбородка. Если в младшем брате кипело пламя, чьи длинные языки вылизывали всю его фигуру, вырываясь наружу чрез глаза, то Итачи же казался совершенно спокойным, даже отстраненным. Он молча выслушал тираду Саске, которая больше походила на плач отчаявшегося ребенка, и вновь наградил его минутой хладного молчания, в течение которой Учиха-младший неумолимо терял все, во что верил. — Я всего лишь человек, мой глупый брат. Хватит строить хрустальные замки — они порежут тебя, когда разобьются. Ты давно уже не ребенок. Пора взрослеть и брать ответственность за свои поступки, даже если ты не гордишься ими. Более того, чем выше будет твой подбородок, когда ты встречаешься с истинным злом, то тем труднее ему будет достать до тебя. — Все твои долгие речи! Разве ты не видишь моей вины в том, что на счету маньяка из Уайтчепела уже четыре девушки? Бог ты мой, да он будто издевался! Специально выбрался из грязных трущоб, залез почти в самое сердце, где, как же смешно, прогуливался один из главных сотрудников полиции Сити. Разве не чувствуешь ты, как должен был я влиять на ход этой истории? — Нет, — просто отозвался Итачи. — Я здесь, чтобы расследовать очередное убийство — это все. Не в моих интересах обвинять невиновного. Тем более, что сейчас ты являешься ценным свидетелем. Если же тебя настолько гложет чувство вины, так возьмись за это дело с удвоенными силами. Повторюсь еще раз: если ты сам не сможешь выбраться из пучины вины, в которую с головою прыгнул по собственному желанию, то никто уже никогда не сможет достать тебя оттуда. Даже я, Саске. Так воспрянь же духом и поймай за руку того, кто возложил на тебя этот груз. Порыв сильного ветра, налетевший на полицейских из-за домов, едва не сбил разговаривающих мужчин с ног. Итачи, кажущийся объемным из-за широкого дождевика, а на деле худой, как тростник, неловко качнулся, маневрируя в воздушном потоке. Саске резко схватил его под локоть, удерживая от падения. Даже чрез одежду своими озябшими пальцами он чувствовал, что брат сильно замерз и был хладен, как лед. Он невольно стиснул руку Итачи в своей, втянув голову в плечи. Видимо его цепкая хватка не пришлась тому по душе: брат с силой выдернул свою руку, отшатнувшись от Саске, как от прокаженного, и посмотрел на него с явным осуждением. — А вот хватать себя я не просил, — процедил он. — Извини, — сконфузившись, быстро сказал Саске. Ему вдруг стало очень неловко. — Ты, как мой непосредственный начальник, должен отчитать меня... не думай, что я идиот. Я знаю, что будь на твоем месте кто-то другой, мне бы влетело по первое число. Ведь я упустил опасного преступника. — Ты идиот, — подтвердил Итачи. Саске с недоумением уставился на брата, который вновь раскашлялся и утирал губы застиранным платком. Под ребрами кольнула обида. Одно дело, когда он бил себя кулаком в грудь и заявлял о собственной ничтожности (возможно, это даже помогало ему), но совершенно иначе воспринималась ситуация, в которой Учиха-старший, минуту назад защищавший его, вдруг занимал обратную позицию. — Ты идиот лишь потому, Саске, что превыше других мыслей ставишь собственное эго и трепетное к нему отношение. Будь на моем месте другой человек, будь на твоем месте другой человек, живи мы в другой стране, родись мы в другое время или не родись вообще... История не терпит сослагательного наклонения. — А что же терпит эта твоя история? — невесело хмыкнул Саске. — Глупость? Нерасторопность? Безответственность, в конце-то концов? — И такое бывает, — кивнул Итачи. — Настоящая жизнь, Саске, куда лучше приторной ее иллюзии. В наших судьбах порою верх одерживают силы зла. Не могу назвать себя убежденным фаталистом, однако глупо отрицать то, что у судьбы на всех нас свои планы. — Я не хочу жить с мыслью о том, что все уже решили за меня. Мне становится тошно, когда я думаю, что можно сесть на мягкое место и поехать по рельсам судьбы. Вдруг в конце тупик? И что же я буду делать дальше? Обремененный волею и надеждой, что я получу в конце? Разве что ощущение того, что все было чертовски бессмысленно. — Ты очень однобоко смотришь на вещи. В силу ли юности или, может быть, даже моего воспитания. Я корю себя за то, что слишком снисходительно относился ко всем твоим порывам. Вот к чему они привели тебя в итоге. Ты хочешь сам выбирать свою судьбу, — Итачи замолчал, дожидаясь утвердительного хмыканья от брата, — что же, прекрасно. Но знаешь ли ты сам, что хочешь видеть в завтрашнем дне? Являются ли твои желания действительно истинными или же просто отражают повестку всея современного общества, витающую где-то в воздухе? — Конечно же, я знаю, чего хочу! — уверенно сказал младший брат. Итачи ухмыльнулся. Уголок его рта, немного вымазанный кровью, которую тот не вытер, дернулся вверх, придавая лицу мужчины даже зловещее выражение. — И чего же ты хочешь? — Не пытайся смеяться надо мной, Итачи. Мне хочется простых и понятных вещей. Я хочу жить в мире, где царит спокойствие и справедливость. Я хочу, чтобы люди жили просто и свободно. Образовывали крепкие семьи, налаживали дружеские связи. Не боялись быть теми, кем всегда мечтали. Чтобы напрасная вина не съедала их заживо, наконец. Я должен быть счастлив, мне повезло родиться в великой империи и выбрать то, что я делаю с удовольствием. Однако так повезло не всем. Это безумно несправедливо. — Справедливо, несправедливо... — задумчиво повторил Итачи. — Что есть справедливость, мой дорогой брат? Что или кто определяет справедливость событий в нашей жизни? Саске вздрогнул, широко открытыми глазами глядя на брата. Разумеется, тот не мог знать причину столь яркой реакции, но младший прекрасно помнил, как всего часом ранее стоял на холодной улице подле почты и думал, думал, думал... Ровно то же, что и сказал Итачи. Он не знал, что доподлинно это означает, но вдруг всем телом и душой почувствовал какое-то сильное желание, идущее от самого сердца, природу которого он не мог для себя обозначить никаким доступным органом. Итачи говорил с ним так, как сам Саске говорил с собой. Это не могло случиться просто так, по случайности, и Саске затрепыхался, как пойманная в силки птичка, отчаянно тянясь к толкованию собственных чувств. — Советую подумать об этом на досуге, — сухо припечатал Итачи, возвращая младшего брата на землю. — Впрочем, мы явились сюда не за тем, чтобы вести философские беседы. Для такого дела вполне подходит наша кухня. Ныне нам следует работать. Итачи долго и довольно нудно допрашивал Саске, стремился выведать мельчайшие подробности их с Сакурой вечера. Особенно, что совсем логично, его интересовало их прощание, которое главный комиссар, поджав тонкие губы, назвал не иначе как пустозвонством. Младший из братьев, хоть и не разделял столь дотошное отношение комиссара к работе, покорно отвечал на каждый вопрос, имитировал вчерашнее настроение и даже становился на место Сакуры, отчего ему становилось совсем погано. Некоторое время спустя к ним присоединились офицеры полиции соседних районов, которые должны были заступить на дежурство. Итачи воспользовался их ранним приходом, и толпа из четырех человек принялась судорожно метаться по округе в поисках темных углов, кустов и подозрительных ниш, способных утаить в себе взрослого человека, потому что Итачи считал, что убийца прекрасно видел и Саске, и Сакуру, когда те миловались. Однако их местное расследование так и не помогло ни одному из них выйти на след кровавой правды, и после нескольких часов их младшие коллеги выглядели весьма раздосадованными. Саске же уже привык, хотя юркий червячок сомнения успел заползти в его сердце, откуда донимал его противными щипаниями, которые раздражали всю нервную систему. «Зачем Итачи это делает? — думал он, со стороны наблюдая за жестикуляцией сэра Томпсона, который очень артистично убеждал главного комиссара в том, что убийца — садовник. — Он словно находится на сцене театра с очень плохими актерами. Среди них играть умеет только он, остальные лишь имитируют, но создается такое ощущение, будто бы он этого и добивается. Что же, не удивлюсь, если в конце окажется, что брат придумал новый способ расследования самых запутанных дел и сейчас вовсю резвится, оттягивая свой триумф с целью дождаться наиболее подходящего момента». Никто, кроме Саске, в жизни бы не посмел рассуждать так. Ни у одного жителя Лондона не пробежала бы по устам фраза о том, что главный комиссар Итачи позволяет себе некоторые вольности в работе, угождая своим личным желаниям. Но Саске на то и был его младшим братом, знающим его с самого рождения. И сейчас, когда гнев на себя самого и первичный стресс после пережитого немного улеглись, он отчетливо чувствовал некоторый подвох. Но, к сожалению, какой именно — разобрать он не мог. — Итак, господа, — наконец сказал Итачи, с привычным холодом глядя на троих коллег, выстроившихся перед ним в неровный ряд, — благодарю вас за следственный эксперимент. Я обязательно проанализирую его и, кто знает, может именно ваша помощь натолкнет меня на какие-либо новые мысли. Сейчас же, Томпсон, Джексон, — он кивнул двум мужчинам, — вы можете отправляться в свой офис — составьте рапорт и ознакомьте с ним своих подчиненных. Мне хотелось бы, чтобы этой ночью ваше подразделение патрулировало город с особой внимательностью. Прошу вас расставить патрульных на минимальном друг от друге расстоянии. Останавливайте каждого подозрительного человека и не отпускайте его до тех пор, пока он не докажет чистоту своих помыслов. Особое внимание, господа, уделите дому семьи Харуно. К девяти вечера к вам присоединяется полицейские из головного офиса — ловите каждое их слово, — Томпсон и Джексон согласно крякнули в унисон. — Вы же, мистер Учиха, отправитесь со мной. Нам необходимо допросить важного свидетеля, и я хотел бы, чтобы вы записали все, что мы услышим сегодня. — Свидетеля? — удивленно переспросил Саске. — Но кого же? Итачи закатил глаза, всем своим видом показывая, что Саске сморозил какую-то невероятную глупость. Томпсон и Джексон вежливо простились с ними и отправились выполнять поручение главного комиссара, в то время как Саске так и не услышал ответа на свой вопрос. — Мы поедем в офис, чтобы провести допрос? — Отнюдь. К счастью, нам не придется никуда ехать. Дом доктора Харуно с радостью распахнет свои двери пред нашей скромной четой, — коротко улыбнулся Итачи. — Сакура? — будто не веря своим ушам, переспросил Саске. Сердце его начало биться так быстро, что молодой человек перепугался, что это станет очевидно для брата, потому постарался придать своему голосу наименьшую заинтересованность. — Но как… когда? — Мистер Харуно еще в дообеденное время направил мне записку, в которой сообщил, что его дочь, в силу своего характера, уже оправилась от пережитого кошмара и готова переговорить со мной. Отец, конечно, намекал на то, что с ней надо быть помягче, да и вообще, лучше провести беседу в максимальном для нее комфорте, однако не возражал, если я задам ей пару вопросов. Сакура может очень помочь нам. И да, — усмехнулся Итачи, — теперь я понимаю, что ты имел в виду, когда говорил мне, что эта женщина не так проста, как кажется. — Отрадно слышать, — честно ответил Саске. — Но, Итачи, я не уверен, что имею право пересекать порог их семейного дома, после того, как их дочь была поймана на ночном, кхм, свидании. Боюсь, мистер Харуно будет не очень рад моему присутствию. Думаю, он уже придумал, с каким именно ядом он занесет свою правую руку над моим чаем. Неожиданно Итачи улыбнулся. Саске не мог объяснить, что именно его развеселило, поэтому вмиг почувствовал себя глупо, думая, что брат смеется над его нелепым амплуа. — Ты недооцениваешь юную Харуно, мой дорогой брат. Если в беседе с полицией она обещала быть откровенна, то со своим отцом она явно честностью не злоупотребляет. Уж не знаю, что именно она ему сказала, но в утреннем письме мистер Харуно просил меня от всей души пожать тебе руку. Он думает, что ты спас его дочь. Геройски защитил от страшного убийцы, если быть точнее. Кажется, этот факт так обрадовал старого доктора, что он и думать забыл о том, что именно ты выманил его незамужнюю дочь на эту ночную прогулку. Саске вновь стало не по себе, но уже от мысли, что его возлюбленная так самоотверженно защищала его, подлого бесстыдника, от родного отца, явно рассчитывая получить от Учихи благодарность, равную предложению руки и сердца. Он собирался долго думать об этом, планировать и неспешно смаковать мысли о скорой свадьбе, но все его ожидания были грубо разрезаны острым скальпелем, что вчерашней ночью лишил Англию невинной молодой девушки. И сейчас перед мужчиной уже маячил ответ на важнейший в его жизни вопрос, который необходимо было схватить за шиворот и выставить на суд божий. Нельзя сказать, что Саске сильно наслаждался этим. Наоборот, с каждым шагом, приближающим его к родовому гнезду Харуно, он нервничал все сильнее, поэтому мрачнел с каждой секундой. Мистер Харуно и впрямь был очень рад видеть братьев: он расплылся в широкой улыбке, долго тряс их холодные руки, после чего отвел Саске в сторонку и, награждая того почти что отеческой улыбкой, от души поблагодарил за спасенную жизнь его единственной дочери. Саске кисло пробормотал что-то в ответ и поспешил в покои Сакуры, где уже вовсю хозяйничал его брат. Младший не успел даже удивиться, что доктор Харуно позволил им посетить молодую леди в ее собственной спальне — видимо, сегодня им было дозволена даже такая интимность. Сакура полулежала в своей постели, укрытая двумя одеялами, и тусклый свет прикроватной лампы бросал на ее усталое лицо теплые тени. Рядом с кроватью стоял стул, на котором сидела ее компаньонка, мисс Яманака, ныне не оставлявшая хозяйку ни на секунду. Итачи же расположился в низком кресле напротив. Он сидел прямо, сложив бледные руки на плотно сведенных коленях, и слушал тихое щебетание Сакуры. Они оба вздрогнули, когда Саске вошел в комнату. — Саске! — порывисто вскликнула Сакура. Она привстала и потянулась к нему взмокшими перстами. Мисс Янамака тут же подалась ближе к девушке, обхватывая ее тонкие запястья так сильно, как будто Харуно пыталась выпрыгнуть из кровати навстречу вошедшему. — Рад видеть вас в добром здравии, мисс, — учтиво поздоровался Учиха и занял свое место подле брата, встав за спинкой кресла. — Мы успели немного побеседовать с мисс Харуно, Саске. Я счастлив подтвердить, что она находится в полном порядке, и ее здоровью впрямь ничего не угрожает, — Сакура горячо кивнула. — Но, к сожалению, пережитое волнение сильно затуманило ее разум. Так, мисс Харуно? — сказал Итачи. — Все верно, мистер Учиха, — согласилась девушка. — Мне было так страшно вчера! Слышать крик этой бедняжки, как ее, мисс Гудман... просто ужасно. Она была не намного старше меня. Отец сказал мне, что она происходила из вполне сносной семьи и не занималась продажей своего тела, как другие убитые. Кто бы мог представить себе такой ужас. — Вам повезло, что вы успели оказаться на территории отчего дома, — произнес главный комиссар. — Иначе, кто знает, чья кровь бы пролилась вчера. Но не будем о грустном. Мисс Харуно, вы действительно не можете восстановить в своей памяти потрет убийцы? Или, может, вам удалось разглядеть мисс Элизабет Гудман? — Не могу, — досадливо ответила она. — Я и не видела его толком. Ее тем более. Было темно, и я правда успела оказаться почти у родного крыльца. Именно звуки заставили меня обернуться и поспешить обратно, но я смогла разглядеть лишь мистера Учиху-младшего, который на всех парах несся за этим негодяем. Мне, быть может, показалось... не хочу говорить глупости, господа, но на долю секунды я тогда подумала, что преступник свернет со своего пути и бросится в мой двор. Не знаю, почему, он бежал, кажется, в противоположную сторону, но мне вдруг почудилось, что он заметил меня: там, в темноте. Будто бы он знал, что я наблюдаю за ним. Хотя я и знаю, что это невозможно. — В вашей голове действительно все смешалось, мисс, — ласково сказал Итачи, посылая Сакуре короткую улыбку. — Но есть вероятность, что убийца видел вас вчера с мистером Учихой и проследил, в какой именно дом вы зашли. Вы можете утверждать, что видели мужчину вчера? Отныне ни одна женщина не попадет в круг подозреваемых. — Да, это точно. — Мисс Харуно, — вклинился в их диалог Саске, — вы не замечали никого поблизости, когда мы прощались с вами? Сакура ответила ему долгим взглядом и прикусила нижнюю губу. Она всегда так делала, когда нервничала. И если ее беседа с Итачи протекала эмоционально, но ровно и понятно, то от простого вопроса Саске девушка будто бы сжалась и неприлично долго молчала, прежде чем разомкнуть бескровные губы и ответить: — Не замечала, мистер. Компаньонка тихо цокнула, прилюдно выражая явное неодобрение подобных ночных встреч. — Если только ветер был нашим спутником. Впрочем, я не знаю. Мне нужно еще время, чтобы вспомнить все детали и разложить их по полочкам. Не могу обещать, но возможно я вспомню что-нибудь еще, что покажется вам важным. Но, сэр, — обратилась она к Итачи, — я точно не видела лица убийцы и никогда не смогу опознать его. — Жаль, мисс Харуно. Что же, я благодарю бога за то, что тот уберег вас в этот страшный час. Всем нам сейчас требуется его сопутствие. Саске, будь добр, зафиксируй каждое слово многоуважаемой свидетельницы, мне необходимо будет приложить текстовую копию этой беседы ко всем материалам дела. Полицейские еще четверть часа работали с Сакурой, которая с каждой минутой выглядела все более растерянной и под конец уже откровенно путалась в словах. Так, через пятнадцать минут леди утверждала, что вернулась домой лишь под утро, а не до полуночи, и осталась жива лишь потому, что внутренний голос приказал ей галопом бежать в дом. Итачи не выражал никаких эмоций и терпеливо продолжал задавать Сакуре вопросы, в отличие от Саске, который уже трепетал от плохо скрываемого раздражения и желал лишь одного — побыстрее закончить эту бессмысленную беседу. Иногда он отрывался от бумаги и встречался глазами с Сакурой, чей взгляд ни на секунду не покидал пределы его лица. После того, как Итачи закончил с допросом, он вежливо распрощался с мисс Харуно и, по его словам, отправился в столовую, дабы еще минутку переговорить с ее отцом. Саске же, если не считать молчавшую прислугу, остался наедине с Сакурой и сейчас чувствовал себя не менее, чем отвратительно. — Мистер Учиха... — Сакура, — выпалил молодой человек. Смелый порыв, так долго зреющий в его груди, наконец, нашел время, чтобы с визгом вылететь из нее, заставив Саске чувствовать себя бутылкой шампанского, лишившейся пробки. Слова полились из его рта, как из рога изобилия, снося все те эмоциональные преграды и правила хорошего тона, которые ранее мешались ему быть откровенным, — Сакура, мисс, простите меня. Я был жесток по отношению к вам, и эта жестокость вчера могла погубить вас. Вы не пострадали от рук маньяка, но страдали уже достаточно долго лишь по моей вине — клянусь, я не хотел такого исхода. Я был так грубо честен с вами и, какой стыд, отчего-то надеялся, что вы примите ту грязь, которую я выливал на вас. Мне нет оправдания, и если я увижу ненависть в ваших глазах, то я с радостью сдамся в ее объятия. Я заслужил позора и порицания. Сможете ли вы однажды простить меня — не знаю, не хочу надеяться на это. Мисс Харуно, вам нужен настоящий джентльмен рядом, достойный вас, я точно это знаю, я... я не знаю, почему. — Что же не так, Саске? — тихо сказала Сакура, и в ее зеленых глазах заблестели слезы. Саске ненавидел, когда женщины плачут, но сейчас заслуживал каждой пролитой слезинки. — Сакура, я... — Все еще можно исправить! — громко перебила его девушка. — Я тронута вашими извинениями. Не буду спорить, порою вы вели себя недостойно. Но и я не так проста, как вам кажется. Уж не считали ли вы меня пустоголовой девчонкой, безвольной тенью следующей за вами? Все не так, поверьте. Но я все-таки допустила роковую ошибку, Саске, и собираюсь допустить ее вновь. Вы тревожите мое сердце, мистер, так сильно, как никто не мог до вас. — Я понимаю это, мисс. И я вовсе не считал вас пустоголовой девицей. Я с первой же нашей встречи понял, что в вас есть характер, а вы потом не раз доказали это. — Да, — Сакура слегка улыбнулась, хоть и не перестала плакать. — Доказала, наверное. — Поймите меня: я вовсе не нужен такой благородной девушке, как вы. Что же я могу дать вам, кроме горьких слез? О, разве что чувство опасности неподалеку. Что теперь скажет ваш почтенный отец, когда вы объявите ему о помолвке с таким скверным человеком? Я никогда не смогу заручиться его благословением. — Но это не так, мистер. Мой отец всегда относился к вам с симпатией и был рад видеть вас на нашем пороге. Он знал еще ваших родителей, людей уважаемых, поэтому с радостью отдал бы меня под ваше крыло. Я разочарована вашей безответственностью, но в то же время готова в последний раз простить вас. Вы смелый человек, Саске. И добрый, хотя это, может, и не основное ваше достоинство. Я точно знаю, что если вы примите решение, послушав свое сердце, то уже никогда больше не оставите меня в беде. Сакура была права. Если бы Саске решился узаконить их отношениях, взять Сакуру в законные супруги, то с радостью бы принял все беды этого мира на свою сгорбленную спину, предоставив девушке ощущение всепоглощающей любви. Проблема была в том, что Саске оказался не готов к этому. — Разве я не права? — продолжала настаивать Сакура. — Разве ложь звучит из моих уст, мистер Учиха? Так будьте же вы джентльменом, перестаньте убегать от собственных чувств. — Я не убегаю от своих чувств, мисс. Я отдаю себе отчет в том, что я делаю, — Саске глубоко вздохнул и продолжил, скрепя сердце, — и сейчас я уверен, как никогда. — В чем же вы уверены? — Сакура спросила это дрожащим голосом. Мисс Яманака снова потянулась к ней руками, но девушка шикнула на нее и широко открытыми глазами, блестящими от влаги, уставилась на мужчину. — Сакура, долгие месяцы я думал о том, чтобы сделать вам предложение. Никогда раньше я не сватался к благородной даме. Это не так просто для меня, поверьте, я ужасно волновался и не хотел быть отвергнутым. — Но вы бы и не были! — закричала Сакура. — И вы знаете это, хватит лукавить! Я невероятно устала шататься с вами по грязным подворотням и кабакам, стыдясь смотреть даже в зеркало в ванной потому, что видела там распутную девицу с киселем вместо мозгов. — Прошу, не вините себя. Вы виноваты лишь в том, что ответили улыбкой в тот день, когда я встретил вас. Все остальное — моих рук дело. Мне жаль, — горько сказал Саске. — Я люблю вас, Саске! — Мисс Харуно! — воскликнули сразу два голоса. Компаньонка, до глубины души тронутая таким неприличным проявлением чувств своей госпожи, и Саске, который все еще не мог поверить в то, что Сакура сказала это вслух. Девушка, чьи мечты о счастливом браке окончательно разрушились за эту долгую секунду, наконец позволила себе зайтись в рыданиях. Учиха, не в силах больше наблюдать ее страдания, быстро пробормотал нелепые извинения и выскочил за дверь, утопая в чувстве отвращения к самому себе. Итачи уже ждал его у порога и, судя по его суровому взгляду, видимо понимал, чем все закончилось. Мистер Харуно же, которому душевные переживания дочери были еще невдомек, также тепло распрощался с Саске и даже пригласил того на обед, чем заслужил от него вымученную улыбку. Учиха наскоро простился с мужчиной, понимая, что более никогда его нога не окажется в этом холле вновь. — Почему ты до сих пор не женился, брат? — страдальчески спросил Саске, как только они оказались на темной улице. Итачи, кажется, позабавил этот вопрос. Он преувеличенно весело хмыкнул и достал из кармана пятнистый платок. Промокнул им кровавую росу на губах и аккуратно убрал обратно. — Потому, что я не хочу никого губить своей любовью, глупый Саске. А по-другому, к сожалению, не умею.