Scelus

Зима в Лондон в этом году пришла рано, и в середине ноября улицы уже были завалены грязно-бурым снегом. Его подтекшие ошметки скапливались у обочин и мешали экипажам, чьи колеса раз за разом утопали в холодной хлюпающей каше. Снег продолжал падать, летел с бесконечного серого неба и таял, едва ли задержавшись на земле более часа. Люди, выходящие из легко продуваемых кабинок кэбов, начинали сквернословить на столь дрянную погоду, когда очередная пара их чистых дорогих сапог оказывалась испачканной и мокрой. По городу, круглогодично орошенному дождями, который и без того постоянно оказывался на пути холодного мокрого ветра, также пронесся сезон простуд и воспалений, поэтому граждане предпочитали покидать свои дома лишь для того, что сходить в аптеку. Доктора и аптекари получили много золота, щедро одаривая очередного заболевшего длинным витиеватым рецептом и целой горой пилюль да микстур. Рабочие же, наоборот, кляли злосчастный британский климат и отдавали все свои накопления, чтобы приобрести очередной флакон с лечебным напитком. Впрочем, тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год был действительно непростым для многих людей. Неудивительно, что его окончание виделось таким скверным, и, откровенно говоря, вызывающим всеобщее неудовольствие. Мистер Нагато Сенджу, являющийся министром внутренних дел Англии, очень хотел поскорее оказаться дома. У него выдался сегодня трудный рабочий день, а скверная погода не добавляла ему оптимизма. Едва ли он мог сразу припомнить, какой из его будней был ему действительно приятен, но все же сегодня все пошло наперекосяк. Мужчина получил позорный выговор от королевы, недовольной темпом налогообложения Сити; полдня убил на раздумья над "еврейским вопросом", на чьей жилой территории участились беспорядки; а под конец на его стол попал план расселения людей, вышедших из тюремных казарм, который ему пришлось долго и нудно исправлять. Голова, как ни странно, раскалывалась, и Нагато мечтал лишь о двух вещах: теплом чае с медом и горячей ванне. Как назло, кучер, правящий его личным экипажем, куда-то запропастился, очевидно, желая втихаря погреть кости в каком-нибудь увеселительном заведении. Нагато, сам по себе человек мягкий, порою терпел подобные вольности своих слуг, но сегодня мириться с ними был явно не в настроении, поэтому наскоро подозвал чужого возницу и приказал ему трогать прочь от Уайтхолла, обещая самому себе урезать нерадивому слуге жалование. Дома же его ждала жена, один вид которой вводил мужчину в наилучшее душевное состояние. Его особняк располагался даже слишком близко к резиденции министра, поэтому дорога до него, осложненная грязью под колесами, заняла лишь пару минут. Услужливый возница проводил важного господина до дверей, которые тут же были распахнуты дворецким. Тот чинно приветствовал своего хозяина, и Нагато на самом деле был рад его видеть. Просторный холл с мраморной лестницей посреди был хорошо освещен и навевал на Сенджу приятное чувство уюта. Однако он не сумел насладиться им, так как тут же расслышал глухие голоса, доносящиеся из гостиной. Конан, его уважаемая жена, вряд ли бы устроила прием в столь поздний час, поэтому мужской голос, принадлежащий ее собеседнику, тут же насторожил министра. — К вам прибыл мистер Учиха, господин, — сказал дворецкий за его спиной. — Миссис Сенджу пожелала провести время с гостем, пока вы не прибудете домой. Конан и Итачи сидели на широком диване с каркасом из дорогой древесины и беседовали, отвлекаясь лишь на напитки. Миссис Сенджу, одетая в простое домашнее платье, была прекрасна. Она ярко улыбалась, слушая негромкий голос главного комиссара полиции, будто бы тот рассказывал ей смешные истории, но Нагато все же заметил, что его жене тревожно. Испуганные глаза выдавали ее. Итачи же непривычно бурно жестикулировал, говорил быстро, то и дело исправляя самого себя. Его длинные волосы, не собранные в хвост, растрепались, а по щекам разлился лихорадочный румянец, будто бы тот перебрал спиртного. Однако Нагато заметил на кофейном столике лишь одну начатую бутылку шампанского, которая никак не могла ввести в смятение взрослого мужчину. — Нагато! — воскликнула Конан, первая заметившая вошедшего. Ее тонкий голос поднялся на несколько нот выше, как случилось бы, если женщина долго копила в себе невысказанные слова. — С возвращением. Учиха тут же встал с дивана, оправил слегка помявшийся черный сьют и двинулся ему навстречу. Нагато слегка растерянно ответил на его рукопожатие, все еще будучи настороженным от непонимания того факта, какой черт принес Итачи в его дом сегодня. Ладонь Итачи была очень узкой, костлявой, и Сенджу даже с некоторым удивлением скосил глаза на их сцепленные руки. Комиссар, прежде бывший чуть выше и шире его самого, будто бы потерял половину своего веса и стал маленьким, как совсем юный мальчик. Итачи, кажется, заметил его удивление, потому поспешил разорвать рукопожатие и вновь одернул свой костюм. — Что привело вас сюда в этот час, дорогой комиссар? — спросил Нагато, когда все трое заняли места в гостиной. Внимательные горничные поднесли еще шампанского и фужер для господина, который присел на мягкий пуфик напротив дивана. — Срочное дело или личное желание? Итачи вертел в руках хрустальный бокал, в котором не было ни капли напитка. Его голова была чуть наклонена вбок, и Нагато, благодаря яркому свету большой люстры, вновь не мог не заметить, как тот исхудал. Его скулы казались выточенными из фарфора — были такими же острыми и бледными, словно плоские геометрические фигуры на листе бумаги. Надо было признать, что выглядел он как человек, только что приехавший с голодного края — довольно пугающе. — Не хотел врываться в ваше поместье, мистер Сенджу, но дела, знаете ли... Мне нужно, чтобы вы подписали разрешение, позволяющее моему отделу заключать под стражу людей, которые кажутся подозрительными. У меня нет таких полномочий, и я боюсь, что если бы мои джентльмены вдруг начали скручивать каждого третьего, то это вызвало бы некие, как бы сказать, недовольства. Прежде чем позволить им распускать руки, мне нужно заручиться вашей поддержкой, сэр. Нагато удивленно вскинул тонкую бровь. Честно говоря, он и так был немного на взводе, но сейчас, своими собственными ушами услышав мало связные речи лондонского комиссара, он был возмущен настолько, что едва подавил в себе желание хлопнуть рукой по столу и выставить Учиху вон. Лишь сердечная мягкость да годы совместной работы не позволили ему так поступить с Итачи, который с совершенно потерянным видом сидел перед ним. Мистер и миссис Сенджу переглянулись. Конан, которая пускай и не была давней знакомой комиссара, но не раз слышала теплые слова своего мужа, была также удивлена. Нагато прочел во взгляде жены, что та слышала от него подобные изречения уже не впервые за этот вечер и, судя по всему, успела проникнуться сочувствием, которым обычно одаривают бездомных и обделенных судьбой людей. И Нагато не мог представить, что Итачи относился к какой-либо из этих нелицеприятных категорий. — Вы не здоровы? — учтиво спросил министр, но, заметив оскорбленное выражение лица мужчины, поспешил добавить. — Выглядите бледным да и звучите как-то хрипло. — Простуда одолела, — кивнул Итачи. — Просквозило где-то, наверное. Наш центральный офис отапливается даже слишком хорошо — духота там невероятная. Зато легко попасть в лапы какого-нибудь сквозняка на улице. Я, кажется, промочил ноги. — Я предложила мистеру Учихе теплую сухую одежду, но он отказался, — сказала Конан. — Ты очень любезна, Конан, как и всегда. И правда, мистер, погода нам не благоволит, поэтому лучше лишний раз подумать о своем здоровье. Кажется, разговоры подобного толка Итачи не нравились. Он слушал голос Нагато, который звучал почти что заботливо, что само по себе являлось непозволительной роскошью, и бледнел с каждым новым словом, хотя еще пять минут назад был румян. Фужер затрясся в его пальцах. — Благодарю вас, — вымолвил он, — за вашу заботу. Я чувствую себя неплохо. Лучше, чем многие сейчас. Я всегда чувствую себя лучше, чем остальные — так уж повелось, дамы и господа. — Я рад слышать, Учиха, но... — Мне необходимо получить разрешение на задержание, — выпалил Итачи. — Я уже слышал это, — раздраженно ответил Сенджу. — Итачи, ты не первый год находишься на государственной службе, и руки у тебя развязаны. Если бы ты пришел ко мне с молоком на губах, я бы понял твое смятение, но сейчас — нет. — Я уже объяснил вам, мистер Сенджу. Я не могу взять на себя ответственность распоряжаться чужими судьбами так топорно, я всего лишь... — Ты всего лишь главный человек в полиции Лондона, представляющий интересы всего нашего государства в сфере обеспечения порядка? О да, всего лишь. Мистер, приберегите свою фантазию для рассказывания детских сказок. Карие глаза Учихи покраснели и было похоже, что он вот-вот расплачется. Если бы вдруг такое претворилось в жизнь, на голове у Нагато стало бы на один седой волос больше. Министр был в полном смятении, которое все еще балансировало на грани раздражения. Если сначала тому показалось, что Итачи попросту издевается, то сейчас в голове мужчины роились мысли, одна интереснее другой. И что же из всего этого было правдой — решительно неясно. Итачи всегда был своеобразным человеком, и некоторые полагали, что он весьма эксцентричен, раз в двадцать семь лет отрастил косу по пояс, женился на своей работе и заперся в крохотной квартире, где по сей день не видели ни одной женщины. Но то было его личное дело. К работе же, как уже было сказано, тот относился с душою и огромной внимательностью, за пару лет успев сколотить себе имя и безупречную репутацию. Нагато быстрее поверил бы в то, что люди стали жить на другой планете, чем в то, что главный комиссар лондонской полиции решил пошутить над ним, приплетя к этой околесице еще и свою профессиональную сферу. Но Итачи не заплакал. Нагато понял, что он пытался удержаться от кашля, когда мочки его ушей покраснели, а вокруг рта поползли уродливые красные пятна. Он уже собрался деликатно отвернуться, чтобы брюнет мог без чувства стеснения прочистить горло, но не успел, поэтому с расширившимися от ужаса зрачками наблюдал, как все тело Итачи сотрясается от чудовищно сильной волны. Платок, который тот успел достать всего за мгновение до, уже окропился красно-бурыми каплями. Итачи и не думал заканчивать, и его все еще трясло. Конан испуганно вскрикнула и подскочила, желая, наверное, побежать за семейным врачом, но Учиха остановил ее движением руки. Злосчастный фужер, наконец, выпал и со звонким грохотом ударился об пол, разлетевшись на тысячу осколков. Дворецкий, примчавшийся на шум, с удивлением замер в дверях, не зная, как реагировать на увиденную картину. На диване его господина, очевидно, умирал человек, а сидящие рядом люди лишь молча смотрели на это. Нагато, понявший смятение слуги, быстро приказал принести воды. Приступ уже кончился, и Итачи, сползший по дивану вниз, судорожно сжимал-разжимал руки и что-то беззвучно шептал, часто глотая кровавую слюну. Даже со стороны было видно, что ему больно, хоть и мужчина изо всех сил пытался казаться беспристрастным к собственным чувствам. Он задерживал рваное дыхание на несколько секунд, в течение которых быстро моргал и пытался усмирить бившую его дрожь, которая судорогой прошлась по тощим ногам. — Простите меня, я не могу. Эту страшную сцену прервал голос Конан, которая извинилась и быстро покинула гостиную. Было похоже на то, что женщина проронила скупые извинения пред самой собой, ибо мужчины на ее уход не обратили никакого внимания. Нагато чувствовал себя тугой пружиной, которая готова была распрямиться из-за любого случайно оброненного слова. Он выпрямил спину и невольно подался ближе к Итачи, который уже окончательно пришел в себя и выглядел слишком уж скверно для человека, с которым совесть позволила бы вести напряженные беседы. — Что с тобой происходит? — спросил Сенджу, пытаясь хоть на долю секунды поймать взгляд комиссара. Но его собеседник не смотрел на него. Итачи, на чье лицо вновь вернулся нездоровый румянец, сверлил взглядом свои колени. Под его ботинками жалобно хрустел дорогой фамильный хрусталь, который никто не бросился убирать. — Я в порядке, спасибо, — формально ответил Учиха. — Если ты это, — Нагато повел головой, указывая на развороченный диван и разбитую посуду, — называешь порядком, то у меня для тебя плохие новости, Учиха. Ты никогда не отличался крепким здоровьем, но я не помню, чтобы прежде ты лишался чувств от силы своих приступов. — Я никогда не лишался чувств, господин министр. Мне жаль, что вы увидели меня в не самой лучшей моей форме. — Да ты чуть не ушел в мир иной на моем собственном диване! — рявкнул Нагато. — Я не знаю, что у тебя на уме, но если и дальше будешь так свободно относиться к своему здоровью, то плохо кончишь — помяни мое слово. — Вы ошибаетесь, — Итачи помотал головой, выражая свое несогласие. — Я наблюдаюсь у семейного доктора, который еженедельно ставит меня на ноги. Даже не знаю, где бы я был, если бы не он, — с каким-то особенно болезненным выражением произнес мужчина. — Чахотка, сэр, это вам не мигрень после бутылки. Я не сомневаюсь в вашей компетентности во многих сферах нашей жизни, однако, судя по вашему виду, здоровье и все, что с ним связано — ваше слабое место. Поручите же заботу о себе другому человеку, который не будет относиться к этому спустя рукава. — У меня уже есть такой человек, сэр. Нагато задумался. — Насколько я помню, вы еще не почтили честью какую-либо даму, дав ей свою фамилию. У вас появилась невеста? — Нет, вовсе нет. — Тогда кто, мистер Учиха-младший? Слышал, вы вместе проживаете. Так вот, пусть ваш брат теперь будет готов взять на себя еще парочку новых обязанностей, с которыми вы, мистер, работать не будете. — Я говорю о своем докторе, — слабым голосом поправил Итачи. — Именно он заботится о моем здоровье. Разумеется, настолько, насколько позволяет его собственное понимание врачебной этики. Да и я плачу ему. Не знаю, что это такое на самом деле. Мистер Сенджу, прошу вас, не гнетите меня беседами о моем недуге, мне становится дурно. Мой врач говорит, что я, кхм, страдаю от приступов заболевания другого толка, нежели чахотка, которая сейчас у всех на устах. — Еще лучше! Вы, Учиха, не первый месяц уже загибаетесь от чего-то, название чего, оказывается, еще не выдумано. Конечно, — рассеянно согласился Нагато. Если он и удивился, то виду не подал, — конечно же, Учиха, вам становится дурно потому, что вы взвалили на себя слишком много. Вам бы не помешало заняться собственной жизнью, разделив несколько обязанностей между своими ближайшими подчиненными. Взять того же мистера Учиху-младшего, который несет ту же службу, что и вы. Я уверен, что ваш брат, Саске, способен усердно потрудиться для того, чтобы его единственный живой родственник смог заняться собой. — Саске? — растерянно переспросил Итачи. — Саске, — снова повторил он, словно смакуя имя младшего комиссара на своем языке. Внезапно на его губах заиграла слабая улыбка, как будто бы он подумал вдруг о чем-то очень приятном. Старший комиссар, наконец, нашел глазами пристальный взгляд министра, и уставился на того в ответ. — О да, Саске непременно был бы рад. Он все грезит, что я оставлю пост и закроюсь дома, обложившись пилюлями. Думает, что это поможет. — И это поможет, — с нажимом подтвердил Нагато. — Мистер Учиха, в вашем положении грех в принципе выходить на улицу. Вас, того гляди, ветром сдует. А вы еще имеете наглость запираться в рабочем кабинете, сидеть там сутками напролет (да-да, не спрашивайте, откуда я это знаю) и под конец тревожить меня, министра внутренних дел, в мое нерабочее время. Это преступление против совести, Итачи. И вы понесете за него наказание, черт возьми. Итачи, чье лицо еще хранило остаток теплой улыбки, вмиг помрачнел. Когда он насупливался, уходя в свои мысли, то выглядел, кажется, еще хуже, чем был на самом деле. Его впалые глаза загорались недобрым огнем, и вся его фигура будто полыхала изнутри, просто изничтожив маску хладной неприкосновенности. — Понесу наказание? — глухо переспросил он. — Именно. Господин главный комиссар, я давно уже думал об этом. Признаюсь, что мною все же двигал профессиональный интерес — а как иначе? — и я размышлял, как именно можно переменить структуру полиции Сити, чтобы дело убийцы из Уайтчепела сдвинулось с мертвой точки. Шесть тел, Итачи. Шесть. Это более нельзя спускать с рук, и если вся полиция Сити, да и всего Лондона, на ушах, то имеет смысл заменить человека во главе, чтобы дать расследованию новое дыхание. Рыба гниет с головы. Мне было жаль принимать такое решение и даже мысленно я отворачивался от него, помня, сколько пользы ты принес нашей полиции. Ты хороший комиссар, Итачи. А человек еще лучше. И коли сейчас нужно заменить комиссара, чтобы спасти человека, очень достойного человека, Итачи, то я так и поступлю. Итачи очень долго сидел, не произнося ни единого слова. Нагато уже испугался, что того хватил сердечный приступ, простимулированный только что пережитым стрессом, но прежде чем он успел приблизиться к нему, дабы убедиться в этом, Учиха отмер и произнес: — За что, мистер Сенджу? — О чем ты? Ты пришел сегодня в мой дом, чтобы спросить меня о каком-то бреде, уж будем честны, на который ты и твои сотрудники имеете полное право. Да, где это видано, чтобы полицейские задерживали и проверяли людей, которые вызывают подозрения? Это просто абсурд, сэр. И теперь, когда я, как человек со всеми полномочиями, хочу отстранить тебя от дела, то ты спрашиваешь меня "за что". Заметь, никто даже не говорил об увольнении. Я, как и многоуважаемая королева, как и любой человек с мозгами в этой стране, уважаю то, что ты делал в прошлом. И знаю, что если поправишься, то много добрых дел сделаешь и в будущем. Но ты плох, Итачи. Тебе надо отойти от дел. — За что, Нагато? — вновь повторил Итачи, притворившись, что не слышал хлестких слов министра. — Вы жестоки. Вы не должны печься о здоровье одного-единственного человека, когда в опасности находится половина страны. Я могу... — Поймать Джека-Потрошителя? — перебил его Нагато. — Так его прозвали в газетах, ты видел? Я хотел бы верить тебе, но, как ты и сказал, я отвечаю за большое количество душ, поэтому могу верить лишь фактам. Ваш отдел не добился ничего, Учиха. Мясник разгуливает по Лондону почти полгода, а никто из вас так и не смог обнаружить ни единой зацепки. Это первое твое дело, которое идет из рук вон плохо. И я считаю, что ты должен воспринять это как данность, признать свое поражение и отойти в сторону, чтобы дать дорогу другим. Сейчас тебе впрямь лучше позаботиться о себе. — Это официальное заявление? — вскинулся Итачи. — Я могу собирать вещи и отчаливать из своего же кабинета? — Вещи, конечно, можешь и собрать, — кивнул министр, — но на дальние антресоли их не убирай потому, что ты отправляешься в принудительный отпуск, а не на вечный покой. Я уже набросал письменный приказ, который вступит в силу, когда я подпишу его. Твой офис будет тут же уведомлен и... Нагато пришлось прерваться, ибо Итачи вновь накрыла волна сиплого кашля. Учиха кашлял, травмируя и так уже разодранное спазмами горло, и мистера Сенджу затапливало сочувствие невообразимых масштабов, которое изо всех сил убеждало его, что он абсолютно прав в своем решении. — Кто придет на мое место? — Я назначу нужного человека, не волнуйся, Итачи, — с максимальной серьезностью промолвил Сенджу, — и буду информировать тебя о ходе расследования, если посчитаю нужным. — Моя работа — это все, что у меня есть, мистер Сенджу. И я выбрал ее однажды, исходя из идеи вечно быть вместе. Профессия — не гулящая жена, которая может предпочесть твоего доброго товарища прямо на семейном ложе. Но, вот ирония, господин, который выше меня по статусу, все же отобрал ее у меня. — Утопая в любви к тому, что делаешь, Учиха, важно не потерять самого себя. Ты однажды уйдешь, все равно отправишься в загробный мир, а твоя работа не последует туда за тобой — она предаст тебя. Выберет нового жертвенника и сядет тому на шею, пока ты будешь кусать локти, находясь на небесах. Я не хочу больше это обсуждать, Учиха. Уж не знаю, у какого врача ты наблюдаешься, но, кажется, он тебя только калечит. Если хочешь, я могу дать тебе контакты действительно грамотного специалиста, который... — Нагато не смог заставить себя солгать, — будет тебе более полезен. И тебе необходимо принять эту помощь, если ты рассчитываешь спасти себя. Итачи промолчал. Нагато терпеливо выжидал целую минуту. Ему отчаянно хотелось услышать слова мужчины, добиться-таки от него внятного ответа, но все его надежды и ожидания разбивались о высокую ледяную стену, которой Итачи решил отгородиться от всех. Через небольшие отверстия во внешний мир проникала лишь его печаль, может, злоба, и они никак не могли выразить все то, что хранилось у Итачи на душе. — Я подпишу приказ завтра. Не хочется вновь откладывать это в долгий ящик, — подытожил министр. — Советую тебе не тратить свободное от работы время на то, чтобы дежурить возле дверей своего кабинета и выть от скуки. Если не послушаешься меня, то обещаю выделить пару-тройку крепких ребят, которые будут силой таскать тебя на процедуры. — Я вас понял, сэр, — совершенно бесцветно ответил Итачи. Нагато озадаченно крякнул и решил все же убрать осколки. Он позвал горничную, стоящую подле дверей, и приказал прибраться. Итачи пришлось пересесть в кресло, чтобы не мешать, и пока он отвлекся на этот маленький маневр, Нагато прошмыгнул в сторону кухни, чтобы собственноручно налить себе стакан воды. И он не был уверен, что после не потянется к виски. На кухне обнаружилась Конан, которая, судя по ее виду, слышала кое-что из происходящего. Она молча протянула ему стакан, который мужчина с благодарностью принял. Уловив тонкий травяной запах, Нагато залпом выпил все до последней капли. — Ему осталось так мало, Нагато, — задумчиво сказала Конан. — Люди с таким кашлем долго не живут. — Я посоветовал ему нашего доктора, мистера Сноу. Он профессионал своего дела. — Мистеру Учихе не нужен врач — ему поможет только волшебник. Мне очень жаль. — Да, — подтвердил Нагато, опечаленными глазами глядя в коридор, ведущий в гостиную, — мне тоже, Конан. Из комнаты донесся громкий гортанный хрип.

***

Любой человек, оставшийся в одиночестве, начинает иначе смотреть на многие вещи, которые прежде, быть может, и вовсе не интересовали того. Его натура, ранее поделенная на множество мелких кусочков, отданных тому и иному, вновь, как и при рождении или смерти, соединялась воедино и являла собой уже совершенно иное зрелище. К сожалению, мир уже более не мог лицезреть его, так как оно становилось ему совершенно непонятно да и едва ли доступно. И тогда тот несчастный спрашивал самого себя: а жизнь ли то, чем живу я? И не находил утешения до тех пор, пока не отвечал на вопрос, выведенный кровью. Стоит смертной душе хотя бы раз познать самого себя, такого, каким его задумал сам бог, и он никогда не сможет вернуться к тому жалкому подобию, что гуляло по земле вместо него, истинно правильного. И горе было тому человеку, который решил посвятить все свое земное время тому, чтобы полностью вжиться в помазанную благословением личину. — Нет, Саске, я совершенно ничего не понимаю! — воскликнул Наруто, бурно всплескивая руками. Его громкий живой голос отвлек Саске от липких, противных размышлений, в которые он был погружен весь вечер. — Я, может, и не самый догадливый человек во всей Англии, но уж точно не тупица, а этот хмырь словно думает именно так. — Нет, Наруто, — немного рассеянно ответил Саске, пряча лицо в пинте с пивом, — ты не тупица. — Вот-вот! — горячо согласился блондин. — Я и говорю о том же. Подходил к нему с утра, так, бочком протиснулся в его кабинет и вежливо спросил, как там здоровье его женушки — хотел зайти с темы, которая была бы ему определенно приятна. Так он, как самый настоящий паразит, рассвирепел и чуть с кулаками на меня не кинулся. "Не ваше это, мистер Узумаки, дело, как протекает жизнь миссис Фэнтом". А после рявкнул, что у него слишком много работы и "совершенно нет времени на глупые беседы". Саске вновь многозначительно угукнул, сверля глазами стекло, на котором остались пенные разводы. Они с Наруто, заваленный огромным объемом работы, после дежурства решили в кои-то веки выбраться в трактир, чтобы предаться безрассудному пьянству. Вернее, предаться ему решил именно мистер Узумаки, который не был воодушевлен идеей заливаться в одиночестве, поэтому и потащил Учиху с собой. Не сказать, чтобы они были близкими друзьями, но отношения между ними с первого же дня установились весьма приятельские, поэтому молодые люди могли изредка позволить себе неформальные встречи, не боясь быть неправильно понятыми. И вот сейчас Наруто, пылая от праведного гнева, пересказывал ему беседу с их общим коллегой, Джудом, к которому он сегодня ходил, чтобы выведать подробности об их совместном новом деле. Джуд Фэнтом Узумаки на дух не переносил, поэтому откровенничать с ним отказался. И это было очевидно абсолютно для всех, кроме простодушного паренька, который смотрел на Саске большими голубыми глазами и все никак не мог взять в толк, отчего же Фэнтом его прогнал. — Все как-то не очень складывается в последнее время, — пробормотал Саске. — Не все у нас нынче клеится, это да, — кивнул Наруто. — Но я позвал тебя сегодня, чтобы отвлечься от мрачных мыслей и как следует повеселиться. Чего же ты такой кислый? Тебя вроде никто из кабинета за шкирку не выкидывал. — Не выкидывал. Да вот только веселее мне от этого ничуть не становится. Саске вовсе не лукавил. В последние месяцы на Англию опустилась тьма, и Учиха оказался погребен под ее напором. С каждым новым днем, приносящим в страну все больше холода и снега, Саске становился все мрачнее и закрытее. Его собственное настроение вторило погоде. Но если мокрый снег таял спустя пару часов на улице, то дурной настрой юноши оставался с ним перманентно, не давая вдохнуть морозный воздух полной грудью. Если месяцем или двумя ранее его обуревало живое, кипящее отчаяние — руку протяни, обожжешься — то сейчас ему на смену пришла хладная отстраненность, ничуть не приятная, а, наоборот, отталкивающая и пугающая. Благодаря ей Учиха еще не тронулся умом и не пал в глубокую бездну, но, почему-то, он уже и не считал нравственное падение чем-то дурным. Скорее, неизбежным. Но даже тут он просчитался и так не смог отказаться от того, что было прежде дорого и ценно. В этой холодной войне он утерял лишь часть себя — не честь и не гордость. Наруто заказал еще пива, решив на самом деле упиться им вдоволь. Саске без особого энтузиазма тоже взял себе, хотя и понимал, что оно может быть лишним. Несмотря на то, что Наруто вовсю фонтанировал эмоциями и казался веселым малым, напряжение между ними никуда не делось, и Саске чувствовал себя не очень уютно. Именно поэтому приложился к спиртному, полагая, что оно сгладит все острые углы. — Знаешь, я тут подумал, — заговорщическим тоном начал Узумаки, — что после того, как мы раскроем дело Джека-Потрошителя, то можем просить о повышенном жалованье! Ты знаешь, я не бедствую, но лишняя копейка в кармане способна любому поднять настроение. Я думаю, нас с радостью наградят. А ты, Саске, как считаешь? — Не знаю. — Не знаешь? — разочарованно протянул Наруто, но тут же зажегся и вернул своему голосу тот же запал. — Нудный ты, Учиха. Разве тебе не приятно помечтать о том, что будет, когда мы добьемся того, чего хотим? Здорово же, ну! Хоть эти бесконечные письма, авторство которых приписывают нашему убийце, действуют мне на нервы, среди них может быть ключевая зацепка. Шикамару уже предложил обнародовать особенно подозрительные из них, дабы дать возможность увидеть общественности почерк таинственного подозреваемого. Есть же у него родственники, друзья и коллеги: кто-нибудь да и опознает его каракули. Саске подумал, что те письма, на которые так опрометчиво полагался его коллега, не более, чем фальшь и мистификация. Люди, напуганные зверскими убийствами, порою находили в них некий шарм, к которому отчаянно хотели примазаться. Саске не понаслышке знал о том, что в мире очень много плохих людей. И некоторые из них не гнушались хватать куски той черной славы, которая сулила всему живому лишь смерть. Итачи тоже так считал. — А чего хочешь ты, Наруто? — спросил Саске, дабы перевести разговор в более миролюбивое русло. Он понимал, что если они вновь продолжат тему работы, то в конце-концов просто подерутся, так как Узумаки посчитает своим долгом от всей души вмазать Учихе в морду, будучи оскорбленным его пессимистичными взглядами. — У тебя же есть какая-нибудь мечта. Расскажи, если можешь, мне интересно. Глаза Наруто зажглись, словно яркие голубые звезды. Он облизал губы и устроился поудобнее на своем высоком стуле, приготовившись к долгой речи. — Конечно, у меня есть мечта, — важно заговорил он. — Я вообще-то уже говорил тебе, но ты как всегда не слушал. У меня с детства было много разных фантазий и мечтаний. Некоторые из них я уже смог осуществить! — Наруто весь надулся от гордости. — Я говорю о службе в полиции, если ты не понял. Даже когда я был сопляком и шатался по улицам от нечего делать, то всегда обращал внимание на гордых сильных дядь в форме — такие они были волшебные. И я пообещал сам себе, что сам однажды буду стоять на их месте и ловить такие же восхищенные и признательные взгляды. Я рад, что так и случилось, да. Моя мамка умерла, когда мне было шесть. Плохо ее помню. Но знаю, что она гордилась бы мной, если бы знала, что я сейчас служу в полиции Сити, а это имеет кое-какую важность для меня. Еще я хотел бы найти себе женщину, похожую на нее, — Наруто зажмурился, — хоть это и звучит странно. Мечтаю встретить ту самую, которая вскружит мне голову прямо как моя мать, охмурившая отца двадцать четыре года назад. Чтобы была доброй, но с характером. Встречала меня каждый вечер после работы, целовала в щеку и спрашивала, как прошел мой день. Хочется есть ее стряпню, смотреть на нее и завидовать самому себе, что смог урвать такую ласковую красавицу с громким веселом смехом, пока наши детишки возятся на полу. У меня же не было никогда нормальной семьи, и я толком не знаю, что это такое, потому и мечтаю изо всех сил. Я же бастард, ты знаешь, мой папаня — очень важный человек при троне. Я с ним вижусь порою, и он вроде как даже хорошо ко мне относится, но в семью не принимает. Как же, не заслужил я еще носить фамилию лорд-мэра Лондона, — горько хмыкнул Узумаки. — Ну и хочу еще избавить мир от всего плохого, от всей преступности, хотя бы для того, чтобы моя семья не боялась жить на этом свете. У Саске пересохло в горле, несмотря на то, что он пил, не отрываясь от кружки. Наруто со своей бестолковой наивностью и верой во все самое светлое и лучшее мог очаровать даже самое каменное сердце. А Саске уж точно не был обладателем такового, поэтому в ответ на откровенность Наруто он и сам бы хотел поделиться чем-то, только вот говорить Учихе было не о чем. Его единственная мечта, далекая и недоступная, не манила его вперед, как того же Узумаки, а, наоборот, со всей силы швыряла оземь. И Саске уже давно смирился с тем, что греховные желания, красными розами цветущие в его душе, навсегда останутся там и однажды, быть может, завянут за неимением удобрений. — Хорошие у тебя мечты, Наруто, — наконец, выдавил он. — Тебе подходят. — Правда? — оживился тот. — Здорово, что ты оценил. Я уже смог осуществить первую, так что и вторая не за горами. Я встретил девушку. Саске с удивлением взглянул на приятеля, который выглядел весьма смущенным. Они никогда еще не обсуждали личную жизнь, и Саске был уверен, что Наруто чист и непорочен, и не ожидал услышать от него это. Наруто продолжал: — Да, она чудесная. Не знаю, насколько она похожа на мою мать, но кажется, что вполне себе. Хотя бы вот из-за этой встречи я уверен, что все делается к лучшему, ведь если бы не наше расследование, то я никогда бы и не узнал о ней. — Она хоть живая, надеюсь? — мрачно пошутил Саске, но, заметив неодобрительный взгляд Наруто, тут же поспешил уточнить. — Кто-то из свидетельниц, с которыми ты работал? — Да, и ты ее тоже знаешь. Вы с мистером Учихой допрашивали ее, когда случилось четвертое убийство, Саске. Более того, ты тоже смог стать свидетелем этого преступления той ночью, оказавшись возле ее дома. Саске был бы рад взорваться, но внезапно понял, что не может выдавить из себя ни искорки. Огонь, ранее горевший в его груди, был не больше, чем жалкой иллюзией, призраком, который вылетел в открытую форточку с первым дуновением ветра. Однако и радоваться за Наруто почему-то не получалось, и Саске вдруг ощутил себя собакой на сене, которая только и делает, что портит жизнь всем вокруг. Настроение из-за этого стало хуже некуда. Наруто же перемены эмоций на его лице принял на свой счет. — О нет, Саске, — затараторил он, — я должен был сказать тебе, что мы с мисс Харуно сблизились. Ты же виделся с ней той ночью, да? Ты любишь ее, Саске? Тебе надо честно сказать о том, что ты чувствуешь, чтобы я... — Нет, — резко оборвал его Саске. — Я не люблю мисс Харуно и никогда ее не любил. Нас с ней совершенно ничего не связывает. Я отойду в уборную. Саске встал из-за стола и, слегка пошатываясь, побрел в туалет. Переполненный мочевой пузырь ныл, а тот даже не сразу почувствовал это, увлекшись откровениями товарища по службе. Нет, это же совершенно чудесно, что Наруто положил глаз на Сакуру. В отличие от него, подлеца и растлителя, Узумаки был благороднейшим человеком, который никогда не посмеет обидеть женщину. Тем более такую, как Сакура. Оставалось надеяться, что девушка, которую он не видел два месяца, отошла от своей больной любви и готова, наконец, получить свое предложение на приеме у лорд-мэра Лондона, отдав свое сердце его сыну. — Я теперь постоянно бываю у нее, — продолжил воодушевленный Наруто, как только Саске вновь сел за стол. Он ел чесночные гренки и не прекращал говорить даже тогда, когда жевал, отчего хлебные крошки летели во все стороны, — налаживаю отношения с семьей, так сказать. Мистер Харуно — добрейшей души человек. Хоть сначала он и поглядывал на меня с недоверием, но потом, наверное, понял, что намерения у меня самые серьезные и переменил свое решение. Несколько раз даже приходил к ней ночью. Саске про себя хмыкнул, прекрасно помня, к чему привели их ночные прогулки с Сакурой. Однако он все равно почувствовал нечто, напоминающее неудовольствие, когда Наруто сказал, что и он теперь является ее ночным кавалером. — О нет, не так, как ты подумал! — легко рассмеялся Наруто, но тут же стал серьезным, как никогда. — Никогда бы я не выманил ее куда-то в ночное время, будь мы уже двадцать лет в крепком браке. Тем более, что время сейчас опасное. Как раз-таки из-за того, что четвертую девушку, Гудман, убили в том же квартале, я иногда там прогуливаюсь вне службы. Так, смотрю, откуда дует ветер, чтобы чувствовать себя спокойнее. Погода сейчас, конечно, дрянь, ну хотя бы из-за этого все сидят по домам, как мыши по норам. Только два раза видел одного мужчину — жуткого, просто ужас! Худого, как палка, с бешеными глазами, шнырял куда-то с важным видом. В последний раз перехватил его, подумав, что лишним не будет, и попросил показать документы. Оказался обычным аптекарем, который бежал по вызову, — кисло добавил Наруто. — Было неловко, но лучше уж так, чем упустить что-то важное. Наруто еще долго распылялся на тему семьи, любви и верности, а потом, опьянев окончательно, принялся запевать ирландские песни и потешно дрыгаться им в такт. Саске такой самодеятельности не оценил, потому до глубокого вечера сидел, нахохлившись, как большая черная ворона. К пинте, стоявшей перед ним, последний час он не притрагивался вовсе. Что-то в этом пабе, набитом пьяными галдящими людьми, отталкивало его, заставляло отчаянно ерзать на стуле и всей своей натурой рваться туда — на холодную улицу, под мокрый липкий снег. Саске вообще-то любил зиму. Любил Рождество и праздничные пироги из лавки неподалеку, пушистые карликовые ели и теплые вязанные носки, которые ему постоянно дарили на работе. Конец ноября, властвующий на улице, никаким боком не подходил под описанную зачарованную атмосферу, но Учихе было наплевать на это. Тесный маленький трактир, насквозь пропахший пивом и бурбоном, был очень далек от картины идеального мира, которую Саске зачем-то раз за разом рисовал в своем воображении. Все его существо, непонятным образом окрыленное бессмысленной болтовней Наруто, твердило ему о том, что он сейчас должен быть в другом месте и совсем с другим человеком, который ждет его, зарывшись в бумажные отчеты, который знает, что он обязательно вернется к нему. — А у тебя какая мечта, Саске? — вдруг брякнул хмельной Наруто, поддев его локтем. — У меня нет мечты. — Все-то ты врешь, — разочарованно протянул Узумаки. — У каждого человека есть мечта. Если не хочешь говорить — не говори, но врать не надо. А Саске лгал. Лгал самому себе, но так и не поверил. Он вдруг натянулся, как тетива лука, и замер, широко открытыми глазами глядя на своего улыбающегося собеседника. Наруто, от которого очередная перемена в настроении Саске не укрылась, вновь воспринял это на свой счет и принялся развивать эту тему: — Иди за своей мечтой, друг. Даже если сейчас тебе кажется, что она очень от тебя далеко. Любая дорога однажды заканчивается, и человек, который по ней идет, приходит куда-то. Может, сейчас ты уже находишься где-то на середине и остановился просто для того, чтобы попить пива в этой забегаловке? А с чего-то скис и решил, что тебе больше не нужно никуда идти. Я думаю, Саске, что для тебя еще ничего не кончено. Пробормотав еще что-то не очень внятное, Наруто, извинившись, отправился отлить. Саске, поднятый с насиженного места каким-то непонятным порывом, которому он не мог сопротивляться, кинулся на бар, чтобы отдать хозяину несколько звонких монет, и под пьяный галдеж гуляющей молодежи вылетел из трактира так быстро, будто за ним гналась стая озверевших собак. Он чуть не поскользнулся на заледенелом пороге, но смог удержать равновесие, и этот скромный маленький факт придал ему еще большей смелости. Саске вдруг понял, что сегодня вечером бог будет на его стороне, и если один грешный мужчина решит согрешить вновь, то тот закроет на это глаза. Чувства, ранее не узнанные им, распирали Учиху изнутри, и он несся в сторону своей тесной квартиры, едва ли не подпрыгивая на ходу. Леденящий кровь страх, ранее не покидавший его ни на секунду, испарился, как будто его и не было никогда, и Саске знал, чувствовал, что и это случилось с ним не просто так. Ему больше не было никакого дела до того, один он или нет, потому что та интимность, которая и ранее сопровождала его отношения, казалась ему сейчас нелепой и ненастоящей, и сейчас пред ним были все карты, правильно перетасовав которые он мог бы это исправить. И плевать — есть ли у этого свидетели или это он, самый что ни на есть живой и настоящий, решил действовать. "Нет, — думал Саске, с каждым шагом приближаясь к тому, от чего убегал долгие годы, — я больше не буду той бледной тенью. Я понял, черт возьми, я наконец-то все понял! Это не жизнь, точно не жизнь, и никогда не сможет ею стать, если сегодня я не решусь это сделать". Судорожно пытаясь попасть ключом в узкую замочную скважину, Саске уже точно знал, что он сможет. Что именно для этого он был прислан на эту землю, только для того и вышел из чрева матери. Старая дверь распахнулась перед ним, и мужчина оказался в до боли родной прихожей, как всегда темной и уютной. Итачи вышел к нему из своей комнаты спустя пару секунд. Он выглядел взволнованным и уставшим одновременно. Брат с легким удивлением посмотрел на Саске, который стягивал свои мокрые сапоги, пытаясь перевести дыхание. Немудрено, ведь он преодолел несколько кварталов, не замедляясь ни на секунду, словно боясь, что его мечта, не дающая ему покоя долгие годы, вдруг исчезнет, прикрыв за собой тяжелые ставни. — Ты же оставил записку, что будешь поздно, — растерянно произнес Итачи. Саске пустил в квартиру немного холодного воздуха, и Итачи съежился, обняв себя руками. Он не накинул даже халат и был в тонкой ночной рубашке, в которой совершенно точно нельзя было согреться. — Что-то произошло? — с легким волнением в голосе спросил Учиха-старший, делая маленький шаг по направлению к брату. — От тебя так пахнет чесноком. — Наруто ел чесночные гренки, — хрипло ответил Саске. Уверенность, переполнявшая его на улице, не сбавила обороты и дома, но Саске все равно не мог решиться на самую желанную ошибку в своей жизни и просто глядел-глядел-глядел... впитывал каждую черточку родного лица, столь похожего на его собственное, и, скрепя сердце, замечал, как же болезненно и сухо оно теперь выглядит. Итачи открыл рот, чтобы сказать что-то, но не успел вымолвить ни звука. Саске притянул его к себе и крепко поцеловал в бледные губы.