Занавес открывается

Всего час назад Ванда выпроводила за дверь не в меру довольную Эмили и тщетно пыталась сесть за повторение монолога Корделии, который нужно было продекламировать в срочном порядке завтра утром на занятии по технике речи. Почему мистер Эблоу решил их так помучить, Эмили не сказала. Она вообще мало что могла сказать после того, как мистер Норрис назначил их вдвоем изображать лесных духов осени. Ее приятельница только смеялась всю дорогу, радостно вскидывая руки к небу и не раз попыталась обнять Ванду, однако желание сразу пропала, когда последняя зашипела, как настоящая кошка. Для Ванды все это было как-то нелепо, и все картины напоминали ей чем-то сельский праздник в самом глухом графстве Англии, но бабушка, узнав об этом, сразу телеграфировала ей, что вышлет костюмы для картин из ателье Сорель в Париже. Кто мог послать ей телеграмму или позвонить, гадать не приходилось — по сияющему лицу Эмили все и так было понятно. Ванда не могла сказать, что она одобряла такие дружеские отношения свой приятельницы с Авалайн; неприятное чувство собственности иногда напоминало о себе, и тогда Ванда едва удерживалась от того, чтобы не нагрубить и напомнить, кому именно Авалайн приходится бабушкой, к тому же Эмили по-прежнему была для нее только однокурсницей, приятельницей, с которой они вместе ходили на занятия, сидели за завтракми и ужинами и навещали библиотеку, однако Эмили совсем не замечала резкости своей подруги и была такой же мягкой и добродушной. С визита к мистеру Норрису прошло два дня, и на календаре ярко выделялась дата: «20 сентября, среда», но Ванда все никак не могла сконцетрироваться на монологе. Сначала она винила в этом совершенно никому ненужную прогулку в лес, где на них по вине Джорджа чуть не напали собаки, а потом ей пришлось выслушивать восторги Эмили по поводу того, что они смогу принять участие в этом замечательном фестивале. То, что они участвовали только в живых картинах, а великолепная тройка ставила небольшой отрывок из «Кукольного дома», ее приятельницу нисколько не волновало, ей было достаточно одного прикосновения к известности и искусству. А Ванде — нет. Конечно, в действиях Эмили была своя логика, ведь нельзя было получить с неба луну, во всяком случае, не сразу и не целиком, но ванде по-детски было на это наплевать. Она самолюбиво говорила, что не ожидает мимолетного успеха, внушала себе, что ради признания надо постараться, но, оказалось, что все это был самообман, и на самом деле девушка рассчитывала получить после своего прочтения монолога Федры нечто более весомое, чем просто живая картина. О, как же она мечтала о спектакле, о целой роле! Оказалось, что с самого приезда она мечтала только о том, чтобы обрядиться в платье из панбархата и проговорить заветный монолог из поэмы Эллигнэма «Феи». Она уже видела себя, стоящей на высоком пне, в чащобе леса; на ее волнистых медных волосах небрежно лежал изумрудно-бордовый венок из сухих цветов, руки были обращены к солнцу, а голос долетал до самого неба. Но все это предназначалось одной Иджерне, которой платье шили в самом Ковент-Опера, и она ходила до приторности добрая, отвешивала всем комплименты по-поводу ролей, и в целом, была похожа на королеву-мать, раздающую милость подданым. Джордж не говорил ничего, был слишком занят поиском настоящей кольчуги рыцаря, а вот Ричард; с ним у Ванды случилась целая размолвка, из которой их смог вывести только мистер Эблоу. Начали они с обсуждения правильной транскрипции, а закончили изысканными взаимными оскорблениями. Неоправданные надежды и злость на себя за излишнее самолюбие отвлекали Ванду, и она закрыла глаза и принялась читать небольшую считалочку «Джон и Мэри пили чай». Постепенно мысли начали складываться в рациональные фразы, и куски выученного стихотворения нанизывались друг на друга как аккуратные бусины на ожерелье. Девушка открыла глаза и заново повторила монолог. Гласные во второй строфе отчаянно проглатывались, и она начертила на бумаге ровно сто черточек — сто раз повторить одну и ту же строфу. В окна заглядывала серебристая луна, заливая черный парк водянистым цветом, с крыши капали монотонно капли, а торшер в ее комнате светил так мягко-мягко, что Ванда неожиданно для себя расслабилась. Ее комната была похожа на бухточку, маленькую и защищенную. По стенам не висело никаких картин, и неброские обои умиротворяли ее, только на прикроватном столике, который она сложила из двух ящиков, было небольшое подобие семейного альбома. Несколько фотографий ее родителей и одна бабушки стояли без рамок, прислонившись к батарее. Ванда обклеила их скотчем и не боялась, что они рассохнутся. «А что Корделии сказать? Ни слова — любить безгласно.» Приятный темп убаюкивал Ванду, и слова казались такими верными, правильными, будто это была негласная истина, которую шекспир смог облечь в простые слова. Она уже видела бедную девушку, рядом со своим отцом, королем в изгнании, счастливой только от того, что он ее простил и любит по-прежнему. Корделии не нужно ничего, кроме отцовского плеча и ободряющего слова, что она его дочь. Как же Ванда понимала героиню! И каждое слово звучало более прочувственно, каждая запятая стояла на своем месте и негласно пела историю. Внезапно Ванда вздрогнула; наверху кто-то завел пластинку так громко, что от неожиданности она чуть не упала со стула. Кто-то явно веселился под заводные мелодии свинга тридцатых. Ванда вспомнила, что Эмили что-то говорила о соседях сверху, но как нарочно не могла вспомнить ни одного имени. Девушка взглянула на часы, должно было пробить уже половину одиннадцатого, но импровизированная вечеринка только начиналась, и, судя по всему, начались еще и танцы. Небольшая люстра на потолке так затряслась, что один из хрусталиков упал на пол и чудом не разбился. Она помнила, что бабушка говорила о налаживании общения и не спешила идти разбираться, она искренне пыталась войти в ситуацию. Даже села за французский перевод одной статьи Руссо, но когда пластинка взвизгнула, и Ванда от неожиданности уронила книгу на пол, желание поддерживать дружбу сразу куда-то делось. Сменив ночную рубашку на свободный свитер и, слегка короткие для брюк, слаксы, она вышла за дверь. Сразу же ее охватил ужасный холод, общий коридор и лестница совсем не отапливались по причине того, что студенты проводили здесь меньше всего времени; ей оставалось только молиться о том, чтобы не замерзнуть. То сжимая, то разжимая руки, Ванда пыталась искренне придумать вежливую, но при этом решительную речь.Необходимо было донести вежливо, но при этом твердо мысль о том, что кроме третьего этажа, еще жилым был и второй, и при этом не сорваться на грубость. Официально она испортила отношения уже с тремя студентами, но оценивая их сферу влияния, можно было догадаться, что число неприятелей начинало стремительно увеличиваться. Бормоча про себя слова, она поднялась по лестнице и оказалась лицом к лицу с ореховой дверью. Больше комнат на этаже не было, и она смело постучала по дереву. Музыка буквально грохотала, и она явно слышала голос Жозефины Бейкер и ее песню «Нет, у нас нет бананов» (прим.автора: Жозефина Бейкер — известная певица и танцовщица «ревущих двадцатых») и веселые восклики. Немного погодя, дверь распахнулась, и на пороге она увидела молодого человека с пышными кудрями цвета пшеницы. Ванда его встречала не раз на занятиях по античной литературе и сценическому движению, один из группы Ричарда и Иджерны, он всегда был в очках и балансировал на грани развязности и святости. Сейчас же его очки съехали на бок, волосы спутались, а глаза смотрели немного мутно. Из комнаты почувствовался резковатый запах алкоголя, и Ванда отшатнулась — она его не переносила. — Чем могу служить, миледи? — молодой человек кивнул головой и чуть не подскользнулся. Если она не ошибалась, его звали Лесли Шор. — Могу я поговорить с хозяином комнаты? — Ванду уже начало мучать чувство подозрения насчет хозяина вечеринки, но она лишь отмахнулась от мыслей. — Мы помешали миледи спать? — грустно протянул Лесли, состроив гримасу. — Вы помешали миледи бодрствовать. Так я могу поговорить с хозяином комнаты? — Конечно. — Лесли повернулся было обратно, но вдруг застыл и через плечо взглянул на Ванду. — А когда миледи вот так стоит, то она похожа на прекрасную статую. Фарфоровую и безгрешную. Вы безгрешны, миледи? Ванда сжала и разжала кулаки. Весь этот фарс начинал ее раздражать. А потом ее еще спрашивали, почему она не пьет. Можно было только взглянуть на этого идиота, и ответ появлялся сам по себе. — В силу своих пристрастий — да. — А я буду грешником, если скажу, что у вас чудесные глаза. — Мистер Шор, сколько мне еще ждать? — она теряла терпение с каждой секундой все больше и больше. — Секунду. — он снова отвесил ей поклон и зашел вглубь комнаты. — Ричард! Ванда тихо выругалась. Мало того, что хозяином вечеринки был ее враг, так еще он был ее соседом. Теперь она с большей ясностью понимала его предупреждение о том, что не стоит заводить врагов в первый учебный день. Ванда снова фыркнула и сложила руки на груди. Победы легкой ждать не стоило, но она могла хотя бы помахать своим флагом. Осторожно заглянув за дверь, Ванда заметила, что комната была немногим большим ее, но мебели было мало. Хотя она могла легко чего-то не заметить — вся комната была застлана клубами дыма от дорогих испанских сигар. Было полно народу, несмотря на поздний час, в хорошо освещенном помещении десятки девушек и молодых людей сидели на ковре, на подоконнике, а кто-то на полу. Повсюду были разбросаны какие-то листовки, книги были открыты в хаотичном порядке, и случайно Ванда увидала валяющегося на полу Фицджеральда. «Ночь нежна». Вероятно, хозяин вдохновлялся главным героем, к тому же у них были одинаковые имена. В носу защекотало, и она несколько раз чихнула, но, увидев направляющуюся к ней фигуру, спряталась за проем двери. — Кто меня спрашивает, Лесли? — глуховато звучал баритон с валлийским акцентом. — Одна прекрасная миледи. — с басовитой таинственностью отвечал Лесли. — Одна прекрасная миледи… Иджерна? — О, нет! Нет! Ричард вышел из тени, и недоуменное выражение лица сменилось раздраженной улыбкой. Снова Ванда Арнет-Гэйт стояла перед ним с невозмутимо-высокомерным выражением лица. Вытянутая, аккуратно одетая, словно через пятнадцать минут она собиралась на занятие к леди Грин, с невыносимо ясными глазами, она его возмущала. Он чувствовал себя не к месту в неполном костюме-тройке, и, конечно, от глаз Ванды не укрылось, что пиджака не было и в помине, что перламутровые пуговицы на мятом белом вороте рубашки безнадежно болтались, а жилетка и вовсе была распахнута, а не застегнута. Разумеется, Ванда сразу это отметила, и машинально ее рука чуть не потянулась к воротнику — чтобы оправить, но вовремя себя остановила. Снова странное ощущение литературности всего происходящего накрыло ее. Наступающая ночь, темные коридоры, одинокая свеча, юноша в нижнем камзоле с кубком в руке и ее молящая просьба. Она скривилась от непосильной сладости всей лубочности ситуации и силой воли заставила себя вернуться к цели своего визита. Ричард, скрестив по ее манере руки на груди, вызывающе облокотился на косяк двери. Несмотря на ее актерские способности, которые должны были ей передаться по наследству, и которых он не замечал, девушка свершенно не умела скрывать своих чувств, а может и не хотела. Так или иначе, он мог видеть всю гамму эмоций, проявлявшуюся у нее на лице, казавшимся неестественно белым при этом освещении. — Мисс Арнет, вы знаете, что по вашему лицу можно читать ваши чувства как открытую книгу? Для актрисы с такой наследственностью — это неприлично. — едкий тон усугубляла фальшивая улыбка, от которой Ванда сразу почувствовала накипающее негодование. — Зависть — плохое чувство, мистер Риверс. И я предпочитаю не юлить и не лицемерить, а открыто говорить правду. — Интересно бы было послушать, что вы о нас думаете. — Ричард привалился к косяку и прищурился. Кто-то бы сказал, что это было сделано для пущего театрального эффекта, но Ванда была уверена — его уже ноги не держали. — Впрочем, я догадываюсь. — Ну как же, с вашим острым умом и не догадаться. — Прошу прощения, — с театральной удивлением вздохнул Ричард. — мисс Арнет-Гэйт, но я что-то не припомню, чтобы приглашал вас на вечер. — Прошу прощения, мистер Риверс, — с каждой минутой желание встряхнуть его посильнее становилось все нестерпимее. — но с вашей стороны это было бы пустой тратой своего времени. — Вы презираете подобные сборища? — Вы абсолютно правы. — Боюсь, что мне все равно, мисс Арнет. — Рада, что в этом мы с вами едины, мистер Риверс. Мне так же все равно. Но пришла я к вам не за этим. — А зачем же, могу я спросить? — Можете не спрашивать, я так или иначе отвечу. Не могли бы вы сделать потише свой патефон? — наконец они подобрались к главной теме, и Ванда заранее знала, что тот ответит. — Вы собираетесь спать? Хотя, конечно, в провинции так принято. Ванда внимательно взглянула на своего собеседника. Несомненно, он был выпивши, от него тянуло немного пряным ароматом коньяка, однако его взгляд оставался на удивление ясным, ничем не затуманенным. Голова его была поднята вверх, а глаза смотрели с претензией на высокопарную ссору. И вот, что странно: на этот раз он не был холодным рыцарем с картины; пугающий огонь то разгорался, то затухал в его глазах, и каждую секунду мелькали искры. Блуждающая улыбка отдавала вызовом, и она чувствовала, что он следит за каждым ее движением. Это было неприятно, и Ванда чувствовала себя озадаченно. Однако собственная неуверенность только еще больше разозлила ее, и она уже не скрывала свое раздражение; в мелодичном голосе неприкрыто звенела насмешка. — Не уподобляйтесь своему другу Джорджу Вудвиллу, мистер Риверс. В словесных перепалках вы были куда более изысканны. — Рад слышать подобное, мисс Арнет. Первый комплимент от вас. — Не обольщайтесь. — насупилась Ванда. — А насчет провинции, не припомню, чтобы Уэльс был столицей Великобритании. — Ваша память удивительно точна. Но, боюсь, ваши просьбы не смогут достучаться до наших душ. — Ричард развел руками и чуть пошатнулся, едва успев ухватиться за косяк. — Мы порядочно напитаны алкоголем и жалостью к себе. Не правда ли, хорошо сказал? — Замечательно. Лучше вас может быть только Джордж Сандерс, который произнес эту фразу в пятьдесят втором. — «Все о Еве»? Не знал, что вы разбираетесь в кинематографе, — важно покачал головой Ричард. — Полагаю, не знать чего-то, для вас вполне привычно. И если вы не убавите музыку, боюсь, мне придется обратиться к миссис Кэсуэлл. — Она обрушит свой гнев на вас. — Возможно. Но потом под раздачу попадете вы. Ричард усмехнулся, глядя на свою собеседницу. Свет от лампочки падал на ее волосы так, что они казались янтарем, который тает и растекается золотой лужицей. Странно, что при такой аккуратности в одежде, Ванда совсем позабыла о прическе, и локоны свободно лежали на плечах, тяжелой волной скатывались по позвоночнику. А вот глаза, обычно источающие яд и издевки, сияли чистым возмущением. Как столько язвительности могло помещаться на таком святом лице и в этих ужасно невинных глазах — было непонятно, но вдруг Ричарда, не до конца отравленного алкоголем, осенила мысль, что Ванде совершенно необязательно было становиться красавицей. Это бы только упростило ее, сделало похожей на Иджерну, ей это не подошло бы. Один детский взгляд огромных глаз, глядевших на мир с поистине инфантильной непосредственностью… Да, за одно это торжество света и чистоты многие могли бы пожертвовать всем, что было. Какая же гадость. Святость и непорочность были самыми главными грехами для Ричарда. В них таилось что-то непостижимо скучное и фанатичное. Каждый человек был порочен, таков был неизменный регламент театрального мира, а если же он скрывал этот порок или же вовсе не обладал ни одним, то он вызывал неприязнь и подозрение. — Не смею вас задерживать, мисс Арнет. — он махнул рукой в сторону лестницы. — И не смею навязывать свое общество. — Я так понимаю, — вздох был удручённым. — вы не собираетесь делать звук тише? — Вы очень прозорливы. — Что ж, — развела руками Ванда. — Я вас предупредила, моя совесть чиста. Не дожидаясь ответа, она развернулась и прошла к лестнице. Все шло как нельзя лучше. Завтра его вид все скажет за себя, а если он еще и не угомонится, то выговор миссис Кэсуэлл только добавит радости мистеру Риверсу. И вот тут уж ей сама судьба разрешит развернуться на занятиях; она будет неотразима, и никто ей не помешает. Ванда уже спускалась по ступеням, радуясь предстоящей победе на завтрашнем занятии, когда непрошенная мысль возникла так остро, что она остановилась. Ступени скрипнули, около комнаты раздался звон стекла, значит, Ричард все еще стоял там. Завтра она обязательно его обойдет, и ее прочтение признают лучшим. «Да, но будет ли это честно?» Уверенность испарилась, и Ванда снова выругалась — ее совесть просыпалась так невовремя и мешала не только жить и спать, но и побеждать. Победа, полученная у того, кто завтра едва будет стоять на ногах — позор для того, кто победит. «Святые небеса, за что мне это все?!» Почему Ванда не могла с благодарностью принять триумф, буквально плывущий к ней в руки? Почему ей всегда надо было следовать голосу чести и совести, если ее же соперники жили замечательно без этих качеств и не мучались тем, что поступают бесчестно? Скрипя зубами, она резко повернулась к двери комнаты. Ричард все так же стоял там и не заходил. Взгляд его потух, и он со стороны наблюдал за тем, как его приятели радуются жизни. Осколки стакана устало лежали в руке, а сам он казался непрошенным гостем, случайно забредшим на чужой вечер. — Если не обработаете руку, то может появиться инфекция. — деловито заметила она. Ричард не сразу повернулся на ее голос. Он смотрел на нее, будто сомневаясь — она это или ее призрак. — Вы все еще не ушли? — Отчего же. Перед вами моя копия, сама же я уже в комнате. — Знаете, мисс Арнет, — нахмурился Ричард. — ваше чувство юмора не улучшается, а ухудшается. — Мне есть с кого брать пример. — Так что вы хотели? Напряжение в голосе нисколько не смутило Ванду, и та, деловито подтянув пояс, бойко произнесла: — Вот, что, мистер Риверс, — он глядел на нее, в глазах была пустота. — Мне будет очень интересно посмотреть на то, как вы будете завтра говорить монолог герцога Глостера — Легко, мисс Арнет. — голос его был заведенным, как машина. — Точно так же, как и сейчас. В любом случае, я буду лучше вас. — Какая прекрасная самонадеянность. — раздражение снова начало в ней подниматься. — С удовольствием завтра на это посмотрю, особенно при вашем похмелье. — Обязательно доставлю вам это удовольствие. И, скажите, какая забота! Вы меня растрогали. Огоньки в глазах снова вспыхнули, и Ванда ощутила внезапное желание наговорить кучу неприятных слов, а это бы означало только одно: она бы дала своим чувствам волю, и те понесли бы ее, как неуправляемые лошади. Такое случалось с ней однажды, но ничем хорошим это не окончилось. — Не обольщайтесь. Это вовсе не забота, а нежелание бить лежачего. — Легкая победа для вас слишком гнусна? — Нет, слишком незначима. Другое дело, если я обойду вас здоровым. — Не беспокойтесь, не обойдете, даже если я буду с температурой. — Тщеславие и самовлюбленность — залог успеха? Сомневаюсь. Желаю удачи, мистер Риверс. И через секунду она уже спускалась по лестнице, напевая что-то из репертуара Фреда Астера (прим.автора: Фред Астер — известный танцор, певец и актер «Золотого Голливуда) и прыгая через ступеньку. В голове у нее был замечательный план. Ричард не посмотрел ей вслед, только усмехнулся. Возможно, эта несносная девчонка была права, и стоило остановиться на десятом бокале. Конечно, он никогда не пьянел, но кто знал, что мог выкинуть его организм, к тому же его голова уже будто бы налилась чугуном. Он судорожно дернул рукой, и осколки порезали руку сильнее, и вскоре желтый ковер был безнадежно испорчен бордовыми пятнами. Выбросив треснутый бокал в мусорку, он зевнул и направился обратно на вечер, где всем было вполне весело и без хозяина. *** У Ванды зрел коварный план, и когда она села за свой стол, он оформился окончательно. Музыка нисколько не утихла, наоборот, она стала намного громче. Во всяком случае, теперь она могла точно разобрать слова незатейливой мелодии, в которой женский фальцет двадцатых выводил что-то о несчастной любви и призрачных огнях кино. Чушь, да и только. Но если это слышала Ванда, то почему бы это не мог услышать кто-нибудь еще. Из-за недоработки крышка ее вентиляции была откручена и отброшена непонятно куда. Сначала ее искали для ее приезда, потом решили, что она не заметит, но Ванда все заметила, а исправить не успела. Однако ниже, под ней находилась квартира хозяина пансиона, мистера Марлоу, у которого крышка вентиляции была на месте, но выходила наружу, и ничто не препятствовало ее открутить, и тогда все восхитительные аккорды настигли бы и его. Ванде было немного жаль мистера Марлоу, он был очень милым пожилым джентльменом, от него всегда пахло ройбушем и зверобоем, однако для восстановления справедливости Ванда была готова пойти на жертвы. А справедливость заключалась в том, что не у нее одной не было крышек от вентиляции, и Ванда наверняка знала, что еще с десяток тех, кто не пошел на вечер, лежали сейчас в кроватях с подступающей мигренью и не могли уснуть. Скинув туфли, в одних носках Ванда спустилась вниз. Дверь мистера Марлоу была заперта, и оттуда были слышны приглушенные отзвуки радио, он всегда слушал ночные симфонические концерты. Она взглянула в щелку, и сердце ее на мгновение замерло. Мистер Марлоу сидел там один, в вязаном жилете и читал вечернюю газету, рядом на столике стоял отвар шиповника, и все дышало такой умиротворенностью, что Ванда даже на момент решила, что сможет вытерпеть ужасную музыку Ричарда, но усилием воли отбросила колебание чувств. Слегка повернуть крышку и добежать до своей комнаты — было делом минуты. Ванда знала, что не пройдет и четверти часа, как мистер Марлоу будет сначала у нее в комнате, а потом она со страдальческим видом покажет на этаж выше. План был продуман до мелочи, и когда мистер Марлоу и правда со стуком вошел в ее комнату, она сидела на кровати в ночных тапках и с томом Шекспира на коленях, страдальчески зажимая уши руками. — Мисс Гэйт, могу я узнать, что это за шум? Увидев мистера Марлоу, Ванда быстро встала и подошла к вентиляционной трубе, виновато разведя руками. — Это не я, сэр. Это компания сверху, вот, послушайте. Много времени на выяснение, где проходила веселая вечеринка, тратить не пришлось. Мистер Марлоу только приложил ухо к трубе, и тут же подскочил на месте; то ли от негодования, то ли от оглушающего звучания саксофона. Яростно оправив на себе рубашку и пожелав Ванде скорой спокойной ночи, он вылетел из ее комнаты и пулей поднялся наверх. Как только она заслышала, как он колотит в дверь несчастного мистера Риверса, Ванда расхохоталась, да так громко, что из своих комнат вышли остальные студенты. Ванда была права, были и те, кого Ричард не пригласил на свой праздник жизни, и оны были обречены на то, чтобы молиться на скороуй поломку патефона или на конец запасов алкоголя, но и то, и то было вечным. а потому они сидели в своих комнатках и жаловались друг другу на головную боль и усталость, не смея постучать к мистеру Марлоу и не смея навлечь на себя гнев «группы интеллигенции». А Ванде на все было наплевать; на все, кроме своего спокойствия. Студенты с любопытством взирали на торжествующую однокурсницу, которую они знали уже почти что неделю, и при этом не знали о ней ничего. Ванда не общалась ни с кем из университета, кроме Эмили, ходила всегда с таким важным видом, словно какая-то царевна и пресекала любую попытку заговорить. Она носила бархат и шелк, вертела в руках алмазные браслеты и серьги и обкладывала свои тетради и учебники сафьяновой кожей. Она была богата, скупа на эмоции и недосягаема, чем лучше Ричарда и Иджерны? Тех они знали хотя бы целый год, а ее не знал никто, и никто не верил восторженным словам Эмили. Но сейчас Ванда стояла вместе с ними в коридоре, вместе с ними ежилась от промозглости и так заливисто хохотала, что остальные невольно заулыбались. Мало чем она напоминала надменную гордячку, которую видели с утра, сейчас она была такой же, как и они, и даже если на следующее утро она снова превратится в ледышку. — Ванда, что случилось? — Эмили сонно куталась в шаль и лениво протирала заспанные глаза. — Если ты скажешь, что решила помешать вечеринке Ричарда, то ни за что не поверю. — Можешь не верить, но это правда. — ликующе ответила Ванда. В такой победный для нее момент она совсем забыла о субординации, и разговорилась с приятельницей, как с подругой. — Ты бы знала, как он мне надоел, Эмили! Он ставил «Нет, у нас нет бананов» семь раз. — Знаю! — сокрушенно вздохнула Эмили. — До тебя мы это терпели целый год. — Да, это его некая фишка. — вклинилась в разговор брюнетка с длинной персидской шалью на плечах, и Ванда даже забыла поморщиться от неудовольствия, что кто-то влез в беседу без ее позволения. — Если Ричард ставит «Нет, у нас нет бананов», значит, он старательно пытается опьянеть, и у него это не получается. К тому же сегодня его Иджерны нет. — Кстати, Индия, а куда она уехала? — живо поинтересовалась Эмили, и на секунду ванда пожалела, что не может так же спокойно поддержать диалог с незнакомы людьми. — Уехала, к тете. У нее же что-то вроде поместья в городе. — Помнится, она приглашала туда не раз весь курс. — Да, вот только никто, кроме компании Ричарда не согласился. Эмили украдкой толкнула Ванду и многозначительно улыбнулась, мол, вот те, кто презирают компанию великолепной тройки, но Ванда только досадливо отмахнулась, что-то ворчливо пробормотав о несвоевременности замечания. Сама она старательно вытягивала шею, пытаясь увидеть то, что происходило на третьем этаже, не поднимаясь при этом на лестницу. — Так почему Ричард старательно пытается опьянеть? — голос Ванды звучал неестественно гортанно, и однокурсники робко посмотрели на нее, опасаясь, что она может свернуть себе шею. Смотреть было не очень удобно, но мистер Марлоу так грозно стоял около двери и весь кипел от злости, что девушка решила не сердить его полуночными хождениями по этажам. — Разве он не пьянеет как все после двух бокалов? — Ты говоришь о Ричарде Риверсе, а не об обычном смертном. — усмехнулся невысокий юноша в явно поношенном зеленом свитере. — Не моя вина, что вы нарекаете обычных людей богами. — Уж если на что пошло, то они сами так себя нарекли. — А вы согласились. Побоялись открытой войны? — Ванды, ты не боишься с ним ругаться, потому что тебе нечего терять. — возразила Индия. — Твоя репутация еще слишком молода, дружишь ты мало с кем и не задумываешься о последствиях своих слов. Мы не боготворим Ричарда и его компанию, но враждовать открыто для нас слишком рискованно. — Вы слишком хорошо думаете об их силах. — пренебрежительно заявила Ванда, не заботясь о том, какую реакцию вызовут ее слова. — И слишком плохо о своих. Они никто, вы сами наделили их высокими званиями, почему-то начали бояться их. Они стали королями, потому что вы позволили нацепить на них корону. Она сама не замечала, как ее голос становился все громче и громче и не обращала не предупреждающее шиканье Эмили. В ней снова кипела ярость; рядом с ней стояли обыкновенные трусы, которые были готовы пожертвовать своей свободой, только бы их репутацию ничто не затронуло. Они говорили ей о том, как страшно было бы им вступать в открытое противодействие и терять все, что было накоплено за целый год учебы, но Ванда имела право на то, чтобы возражать им, так как сама была когда-то на их месте, однако она рискнула, и число потерь не превосходило число побед. Она хотела что-то еще сказать, но шум с третьего этажа заглушил ее голос, и в следующую минуту все окружающие услышали, как мистер Марлоу зычно гаркнул на всю веселую компани, и воцарилась тишина, нарушаемая только скрипом остановившейся пластинки. Сначала медленно. а потом все быстрее и быстрее начали сбегать гости по трещавшей лестнице. Они мельком переговаривались друг с другом, ругались, а потом замечали Ванду, и их поражала догадка. Недовольство и раздражение, проступавшие на их лицах нисколько не задевало юную мисс Гэйт, и она только демонстративно отодвигалась от студентов, когда те проходили мимо ее двери. — Так мне и не сказали, почему Ричард не пьянеет? — с нескрываемым любопытством спросила Ванда, пока пара девушек замешкались, завязывая шнурки на шевровых ботинках. — Кто же его знает. — нараспев протянула Индия. — Мы знаем только то, что каждый раз он пытается напиться вдрызг, и каждый разу него не получается. — Просто тайны Мадридского двора. — Это еще что. Здесь тайны и похлеще есть. — Например? — Например, про странную женщину, появляющуюся в седьмом музыкальном классе. Те, кто ее видели, буквально поседели от ужаса. — Боги, тут еще и призраки обитают.- неосмотрительно рассмеялась в голос Ванда. — Какое славное место. — Ну а что, древний замок, театральный университет и призраки. Все как следует. — удовлетворенно произнес юноша в поношенном свитере. Ванда хотела что-то добавить, однако живой выговор мистера Марлоу перебил ее, и она подошла поближе к лестнице. Ричард спускался вслед за содержателем пансиона, явно слегка пошатываясь и держась за голову. Жилетка его свесилась с одного плеча, волосы торчали в разные стороны, а сам он был белее штукатурки в этом коридоре, однако речь его была удивительно ровной и буквально кричала о том, что если организм его и утомился, то работа мозга не прекращалась ни на секунду. — Мистер Риверс, я повторяю еще раз! Ваши посиделки разбудили мне студентов! И наказаны вы будете по всей строгости! — Мистер Марлоу, прошу вас! Немного музыки в небольшой компании. Что же здесь такого? — Ничего. Ничего, если при этом вы не мешаете другим. — Кому я мешаю? — Всем, мистер Риверс! Всем, кто спал или учился, в то время, пока вы пили свой коньяк и слушали свои пластинки. — Покажите мне хотя бы одного человека, которому я помешал. — Да вот, пожалуйста. Мистер Марлоу отступил, Ричард Риверс вышел на свет к тому десятку людей, которых он всегда видел и которых редко замечал. Все они были немного сонные, одетые в простые пижамы, и на какую-то долю секунды ему стало стыдно, пока он не заметил Ванду Гэйт. Даже тут она держалась особняком, немного подавшись вперед, а глаза ее смотрели так невинно, что он почувствовал, как мутнота подкатывает к горлу. Сама Ванда, как бы ее не пытали вопросами, не могла бы ответить, почему подалась вперед, когда увидела фигуру Риверса на лестнице. Ей вовсе не хотелось защищать этих трусов, которые изображали полное пренебрежение к «группе интеллигенции», а на деле тряслись от страха, что кто-нибудь из тройки их покарает, вовсе нет. Просто ей почему-то стало не по себе, когда она увидела, как переменились в лицах Индия и Эмили, да и другие студенты, заслышав диалог, как они немного сжались и отодвинулись назад. Что же, значит, она была просто-напросто сильнее тех, кто привык покоряться ситуации, и больше ничего. — Это я разбудила мистера Марлоу, мистер Риверс, потому что вы мешали мне спать. Ванда, как бы ее не пытали бы вопросами, никогда бы не сказала, что она взяла на себя всю ответстсвенность, только для того, чтобы защитить своих однокурсников, которых она до этого вечера и не знала. Она просто сказала правду, не боясь последствий; с какой-то стороны это было даже интересно. Но стоило ее голосу прозвучать, как она услышала за собой остальные. Тихо, певуче, немного ворчаще, каждый заявил о том, что его тоже разбудили, что оторвали от учебников и не дали отдохнуть перед трудным днем. Однако Ричард едва ли слышал все эти речи, все застилал этот мелодичный голос, который звучал как ненавистный набат в его ушах, но что он мог возразить? В помутневшей памяти плыла фраза: «Я вас предупредила. Моя совесть чиста.» Значит, эта девчонка не пугала, а правда исполнила то, о чем предупреждала, не боясь возмездия. Надоедливая фраза перекала из слова в слово и так давила на голову, начиналась, не успев закончиться, что он с трудом нашел силы кивнуть мистеру Марлоу и вдали он услышал что-то про отработку. Голова раскалялась железом, скоро должно было наступить похмелье, но он все равно продолжал понимать действительность; очередной раз попытка напиться провалилась. Они все говорили говорили, а громче всех говорила Ванда. Каждое слово она отрубала с неумолимой жестокостью и с нарастающей громкостью. Глаза были закрыты, но он все равно продолжал видеть ее образ, такой святошный и чистый, к которому никак не могла пристать грязь; до чего же тошно ему становилось. Она говорила что-то о неподобающем поведении, о взбалмошности и глупости, а потом вся она начала таять, таять и вдруг превратилась в какую-ту вуаль, медно-желтую, парящую над всем этажом. Ричард открыл глаза. Ванда все так же стояла перед ним; вполне осязаемая — стоит протянуть руку, и он сможет почувствовать шерсть ее свитера, но она молчала и внимательно смотрела на него. Кто-то из философов говорил, что самым сложным было выдержать присутствие порока, когда ты свят, но никто не говорил о том, как тяжело смотреть в глаза праведнику, будучи при этом грешником и в делах, и в помыслах. Стыд и ярость. — Спокойной ночи, господа. Коронованный властитель без силы; иррациональная жалость кольнула Ванду, и приятное чувство упивания беспомощностью своего врага померкло, когда она увидела. как Ричард шатающейся походкой принялся подниматься по лестнице, и перила прогибались под тем, как он опирался на столетнее дерево. Возможно, и он что-то хранил в себе, возможно, что он пытался бежать от своего прошлого. Но разрушение себя самого; краткий приступ душевности прошел, и Ванда снова почувствовала привычное раздражение при мысли о Риверсе. Каждый человек получает лишь то, что он заслужил. А если его это не устраивает, то меняет. Такой недвусмысленный подход к жизни вполне устраивал ее, не приходилось метаться между разными истинами.Когда все было поделено на черный и белый, не приходилось искать серый и бежевый; ответ лежал на поверхности. Она уже однажды пыталась спасти человека от опасности, которая его разъедала, а потом оказалось, что этой опасностью была сама его суть. — Что же, спокойной ночи, Эмили. *** Завтраки в столовой всегда проходили шумно и немного гротескно. Забавно было видеть невыспавшихся, зевающих студентов, которые едва могли стоять на ногах, причесанными и одетыми по форме, сидящих на резных стульях за столами, застеленными кружевными скатертями. Однако миссис Кэсуэлл всегда была наготове указать на сбившийся воротник или незаправленную блузу, а иногда и вовсе оправляла переодеваться, если прическа была слишком неряшливая или помады были свыше меры. Ванда любила завтраки больше всех; ночь заканчивалась, наступало утро, и ее тревожные мысли улетучивались под безудержным потоком болтовни остальных однокурсников и историй Эмили. Эмили знала весь университет лучше остальных, и когда они спускались в хорошо обставленную столовую, Ванда знала столько историй об Энди из третьей группы или о приближающейся новой постановке, что все тревоги улетучивались под натиском бесполезной информации. Сегодня было замечательное утро, снова пасмурное, но солнце проглядывало из-за облаков, создавая магическую дымку так, что казалось, на землю спустился легкий дым, опутывающий каждый куст и каждый клочок земли. Ванде дышалось хорошо и легко, и она с удовольствием вдыхала терпкий запах дыма, доносящийся с запада. Здесь тоже жгли костры каждой осенью, и это ей напомнило о доме, когда около особняка собирались кипы сухих веток азалий и магнолий, листья, а потом их собирали в огромные шары и жгли. Огонь поднимался до самого неба, и было что-то фантастическо-жуткое в том, чтобы наблюдать за живой и губительной силой. Ванде было страшно, но она могла оторваться от этого зрелища. Здесь было безопасно, в нос не бил острый запах сгоревших углей, скорее, он просто напоминал о приближающейся осени. Старомодное помещение замка, где наверняка обедал Генрих 8 с Кэтрин Говард, могло подавлять своими мрачными тонами; темно-серые панели, сводчатые потолки и огромные окна в оправе из буруго железа — все это напоминало, что когда-то здесь спасались от набегов врагов, и все это мало распологало к аппетиту многих учащихся, однако Ванду это не касалось. Она никогда не теряла аппетит, и, усевшись на свое место, с удовольствием принялась за порцию гречишных вафель, щедро поливая их сиропом. Она держала свое слово, и на завтраке сидела с Эмили, спокойно прислушиваясь к ее болтовне, изредка поддакивая. Обычно она мало кого замечала, занимаясь только своей едой и повторением материала на коленках, но сегодня стойкое ощущения присутствия рядом кого-то еще снова посетило ее; не такое раздражающее, когда она увидела Джорджа и Ричарда, не такое раздражающее, но все равно неприятное. Подняв голову, она увидела ту же девушку, которая стояла в коридоре вместе с ней вечером и того же молодого человека. Она не сказала бы, что была рада их обществу, но пока те не заговаривали с ней, она могла позволить себе их потерпеть. Постепенно из-за ее молчания внимание Эмили перешло на Индию и Тома, и Ванда ощутила неприятный укол ревности, все-таки она считала Эмили своей приятельницей, и как бы не внушала себе, что не собственник, все, что хоть раз коснулось ее души или тела, должно было принадлежать ей безвозвратно: книги, духи, платья, друзья. Волей-неволей она прислушалась к беседе, уверенная, что обсуждают именно ее, однако, к своему удивлению, они разговаривали про будущее занятие. Что-то про мистера Эблоу, про монолог Корделии и живые картины. — Мы с Вандой играем духов! — радостно воскликнула Эмили, чуть не захлопав в ладоши. — Правда? — в голосе Индии не было ни тени насмешки, как бы Ванда не старалась ее услышать. — Да, что-то вроде того. — сухо ответила та. — Это замечательно! — оживленно поддержал беседу Том. — Тебе очень пойдет зеленое платье к твоим рыжим волосам. — Вот как? — Я бы мог одолжить ткань. — Спасибо, но бабушка должна прислать наряды на днях. — И вот что… — откашлялась Индия, будто собираясь сказать что-то не совсем приятное. «Ну, вот. Началось» — сокрушенно подумала Ванда.- «Сейчас они скажут, что им вовсе не приятно сидеть со мной за одним столом, и что Эмили они предпочитают куда больше. А мне наплевать! Наплевать!» Она тряхнула волосами, не заботясь об аккуратной прическе и с вызовом взглянула на Индию. — Ты — молодец. Сиропник чуть не выпал из рук Ванды, и она едва успела подхватить тягучую смесь, пока та не упала на синий шелк ее платья. Все это было не к добру; они ее не знали совсем, вчера она с ними резко разговаривала, и совсем не было причин, чтобы они к ней относились с добром. — Что ты хочешь сказать? — Молодец, что решилась разогнать вчера эту компанию. Обычно половина ловко имитирует в комнате Ричарда «тихую» вечеринку двадцатых, а вторая — жалеет, что ее не пригласили. — Индия улыбалась ей как подруге. — Просто мне наплевать. — с непробиваемым спокойствием заявила Ванда. — И это хорошо. Знаешь, — она снова ей улыбнулась ей. — Думаю, мы могли бы подружиться. — Спасибо, но я ни с кем не дружу. — Ванда думала, что озадачит этим заявлением новых знакомых, но на их лицах проступило лишь удивление. — А Эмили? — Эмили — моя приятельница, и ее мне вполне хватает. И не надо за меня краснеть, Эмили. А ее приятельница и правда покрылась таким ярким румянцем, что ее щеки ничем не отличались от клубничного джема на ее оладьях. Она чувствовала, что ее подруга была слишком одинока и опасалась, что когда-нибудь эта разобщенность с внешним миром сыграет злую шутку. она всю жизнь мечатала о сестре-погодке, и когда появилась Ванда, полюбила ее так, как могла полюбить самого родного человека, Она ежедневно писала маме о своей подруге, скрывая, что мама уже хотела познакомиться с «этой милой, но замкнутой девочкой». Мама писала, чтобы она заботилась о Ванде, но как она могла заботиться, если Ванда решительно отвергала все попытки? — Что ж, во всяком случае, ты с нами честна. Это уже хорошо. — переглянулись между собой Индия и Том. — А ты, Эмили, и правда не красней, ничего не случилось. К тому же, кто знает, что будет в будущем. — они снова улыбнулись. Это было выше ее понимания. На их месте она бы уже давно ушла от такой резкости и грубости, но они решили, что она с ними искренна и посчитали ее холодность за хороший знак. Она была в смятении, впервые никто не морщился в ответ на ее слова, несмотря на все недовольство, которое она старательно проявляла. Она уже начала думать, что, возможно, слегка переборщила с грубостью, как услужливый мозг помог вспомнить диалог с Эмили. Ее обдало жаром, от жалости к самой себе и бессилия. «Что им нужно от меня?» «Твое имя.» Ванда уже хотела сказать, чтобы они не заглядывали раньше времени в будущее, ибо оно может им не понравиться, но только стоило ей открыть рот, как шеи Индии и Тома вытянулись так высоко; они явно кого-то высматривали, но не говорили, кого именно. Ей тоже стало непреодолимо интересно, но она старалась сидеть смирно, ничем не выдавая своего любопытства. В конце концов, хоть эмили не выдержит и спросит. Ответ пришел быстрее, чем Эмили задала вопрос. — Что-то Ричард сегодня немного бледноват. Ванда медленно повернулась. Никто не замирал при виде негласного короля, все продолжали разговаривать, есть и улыбаться, но каждый считал своим долгом улыбнуться ему, спросить, как у него дела, а после того, как он пройдет мимо них, начать неприкрыто шептаться. Ванде бы даже стало его немного жаль, если бы не привычка и желание делить все на черное и белое. Он и правда был белым как скатерть, а глаза, и без того большие, ввалились и глядели на мир ужасающим безразличием. Черный бархатный костюм буквально болтался на нем, и каждый раз, когда Джордж хлопал его по спине, он морщился; то ли от муторной боли, то ли от безразличия друга. Его наверняка мучила головная боль, и иногда он прикладывал руку к затылку, стараясь сдавить голову. Несчастный, он думал, если он сожмет свою голову, как орех, и та треснет, то боль перестанет его мучать, но это были бессмысленные надежды. Ванда знала, что такое мигрень, страдала ей с пятого класса, и знала, что спасет от этой пытки только крепкий дневной сон и таблетка витамина С. Но первое ему было недоступно, а о втором должна была позаботиться его возлюбленная. Она появилась внезапно; вся цветущая, ласковая и милая. Иджерна и Ричард и так составляли замечательную пару, но сейчас он определенно напоминал Дракулу, а она — его Мину. Вся в белом, щедро раздающая подарки, излучающая цвет роз и свет солнца, она приложила свою руку к его лбу и неодобрительно покачала головой. Поцелуй руки, нежный шепот, и она испарилась в компании своих друзей. ричард остался стоять один, не шелохнувшись ни на минуту, не обращая внимания на удивленные взгляды. Потом к нему подошел Джордж и увел за их стол, но сам Ричард едва ли понимал, что делает. Он смотрел на серую стену, словно видел на ней какие-то древние знаки и старательно пытался их прочитать. Но стена была пуста, и впервые у Ванды проскользнуло что-то вроде понимания к этому молодому человеку. «Король Ричард III, умалишенный.» — Она его любит? — Наверное. — пожала плечами Индия.- Во всяком случае, на сцене они смотрятся эффектно. *** Мистер Эблоу настаивал, чтобы все читки проходили на сцене театра при университете Сиддонс. Ванда не возражала, было нечто магическое, стоять на той же сцене, где когда-то бродила Этель Бэрримор или Джоан Кроуфорд, укутувшись вфальшивый мех горностая, позвякивая дешевой бижутерией, неся в своем облике титанизм. Театр стоял особняком от всех учебных зданий. В глубине парка, обрамленный столетними соснами и дубами, из желтого кирпича в эдвардианском стиле, он навевал страх и пиетет. Тут начинала вершиться карьера каждого актера; если эти стены принимали человека, то о своей дальнейшей судьбе можно было не волноватся, актер смог бы сыграть любую роль. Если же не принимали, то человек уходил, чаще всего тихо и незаметно. Он мог работать помощником режиссера, костюмером, осветителем, кем угодно, только без соприкосновения со сценой. О том, что рушилась целая судьба, никто не думал. Сцена была жестока и не любила тех, кто проигрывал. Тисовая дверь никогда не была открыта, никогда не было вспомогающего кирпича, чтобы та не закрывалась. Каждый открывал ее собственноручно. По идее миссис Кэсуэлл это должно было символизировать трудную дорогу в искусство, где ни от кого нельзя было ждать помощи, но мистер Эблоу и Ванда в первый же день знакомсва сошлись на том, что это непрактично и неудобно, и вообще — лишняя истерика. Ванда долго стояла перед шкафом, угрюмо смотря на себя в зеркало. Там, в совершенно другом мире, на нее смотрела иная девушка; в длинном, по моде двадцатых, бордовом пальто, отороченном чернобуркой. Первая покупка на самостоятельные деньги, раньше она ей так нравилась, а сейчас ей почему-то показалось, что эта вещь принадлежит совсем не ей, а зеркальной девушке. Та умела носить рубиновые браслеты, зачесывать волосы в красивые прически и носить пальто с мехами. И чем дольше она вглядывалась в свое отражение, тем больше ей казалось, что то живет своей собственной жизнью. Стоит ей подождать еще минуту, и зеркальная Ванда выйдет из своего стеклянного заточения и займет ее место, а никто этого и не заметит. Сумбурные мысли ей лезли в голову, но Ванда лишь вспомнила, что через несколько минут начинается занятие и, проведя рукой по волосам, выскочила за дверь Ее мысли могли ее мучать, но портить репутацию она бы не позволила никогда. К театру Ванда и Эмили подошли самыми последними. Оставалось еще десять минут до начала занятия, однако от беготни по университету они запыхались, а для техники речи нужно было идеальное дыхание. С каждым днем становилось холоднее, и стоило Ванде выйти на улицу, как она сразу же почувствовала цепкий мороз на своей коже. Гулкое помещение со стенами, обитыми бархатом, согрело их как только они вошли. В холле никого уже не было, и Ванда залюбовалась висящими портретами актеров в резных рамах. Здесь все дышало временем и традициями: букеты фрезий в расписных вазах, винтовая лестница к гардеробу, деревянные двери непонятного цвета, ведущие в бель-этаж и ложи. Поторопив Эмили, они вошли в центральную дверь и оказались в небольшом коридоре, где около занавесей висели портреты труппы, а паркет блестел так, словно его натирали каждый день. Юркнув в главный проход, они прошли мимо высоких зрительских кресел, и как Эмили ее не упрашивала остаться на заднем ряду, уселись прямо перед сценой. В основном все толпились около третьего и четвертого ряда, так, чтобы не очень далеко от софитов, но и не слишком близко к сцене. Скинув пальто, Ванда подошла к лестнице, ведущей к занавесу и в нерешительности остановилась: ей очень хотелось попасть за кулисы, но она опасалась, что мистер Эблоу рассердится. Она с наслаждением втянула воздух; пахло опилками, новыми декорациями и каким-то клеем для крепления мелких пайеток. К этой гармонии примешивался нафталин от занавеса, и Ванда вдруг отчетливо осознала, что история сцены творится не при свете рампы, а там, в тени, где висели балки, волочилась бархатная ткань занавеса, откуда доносился мерный стук молотка. Вершились новые декорации, сотворился новый мир, абсолютно идеальный, где зло обязательно бы покорилось добру, а конец был бы несомненно справедливым. В эту минуту не было ничего более совершенного, чем эти звуки и запахи, и слова бедной Корделии сами пришли ей на ум, и она не заметила, как начала шептать текст вслух. «О, как бедна я! Нет, я не бедна!» — Мисс Гэйт, начать заговариваться — верный признак умственного отклонения. Ванда приоткрыла глаза и увидела, что «группа интеллигенции» сидела совсем рядом с ней, в красно-белой ложе, где обычно распологались почетные гости. Джордж полулежал на перилах, развязно помахивая руками. то и дело задевая длинные волосы, сидящей около него девушки. Та каждый раз хохотала, и чем громче становился их смех, тем темнее становился облик Ричарда. Он уже мало скрывал, что у него болит голова, и всеми силами старался облегчить ее боль, постоянно прикладывая мокрый платок к вискам, однако платок быстро высыхал, и ему снова приходилось кривиться от боли. Однако Иджерна как будто не замечала его мрачности, и что-то нашептывала ему на ухо, гладя по руке. Она была безупречна одета в свой новый красный костюм, и глаза ее были подобны ангелу. Конечно, они были эффектной парой, но если Иджерна была абсолютной красавицей, то в ричарде был какой-то неясный изъян. который, однако, только еще больше притягивал к себе. Про Джорджа нечего было и говорить, он был развязен, и пошлость, нерасторжимая с его обликом, портила всю его внешность. Ванда проигнорировала колкость, и снова закрыла глаза. Джордж перестал ее раздражать тогда, когда она поняла, что для нее он абсолютно безопасен. Разумеется, он был острым на язык, но весь его сарказм был искусственным, ему приходилось долго и мучительно подбирать шутки, чтобы потом их искрометно выпаливать. Такой запас был не вечен, а потому и обращать внимания на него не стоило. Другое дело — Ричард и Иджерна. Они были хитры, во всяком случае, первый, и при споре с Риверсом приходилось думать на секунду быстрее, чем он. Признаться, в этом было некое свое удовольствие. — Мисс Гэйт, вы потеряли слух? — никак не мог угомониться Джордж. Ванда хотела было что-то сказать, однако в тот же момент гул голосов прервал непонятный стук. Она посмотрела в ложу и увидела, как Ричард уже держался не за голову, а за свой кулак. Впервые он вышел из себя и разозлился на друга публично, конечно, из-за головной боли, а не из-за Ванды. Иджерна попыталась удержать его руки в своих, но тот выдернул их и, постепенно распаляясь, крикнул Джорджу: — Да когда же ты замолчишь?! Все ряды примолкли и с любопытством посматривали то на ложу, то на сцену, где сидела Ванда. Снова начиналось интересное шоу, и студенты с нетерпением ожидали ответных реплик если не Ванды, то хотя бы Джорджа или Иджерны. Нежный румянец на щеках последней поблек, и она молитвенно сжала руки Ричарда в своих, не сводя с него глаз. Риверс было вскочил со своего стула, пока Джордж бешено смотрел на него в ответ, но Иджерна стремительно встала за его стул и, положа руки на плечи, удержала на месте. Что-то интимное, знакомое только им троим происходило здесь и сейчас, и несмотря на остроту ситуации, Ванда не удержалась, чтобы не достать блокнот и не зарисовать небольшую панораму. Лучшие позы на сцене всегда брались из спонтанных жизненных реалий, только их мало кто мог или хотел замечать. А потом зрители удивлялись, почему некоторые спектакли были пропитаны жизнью. — Замечательная мизансцена. Жаль, если вы это не зафиксировали. Мистер Эблоу появился из-за кулис, с бархатным плащом в одной руке и жасминовым венком — в другой. — Нет, нет, Ванда, ты можешь остаться здесь, ты не мешаешь. — улыбка мистера Эблоу была замечательной: солнечной и при этом немного дождливой, вот еще чуть-чуть, и его глаза, светящиеся, лучистые, прольют слезы, а от счастья или от скрытой горечи — было непонятно. — Если все готовы, то начнем прямо сейчас. Я хочу послушать всех, поэтому не тянем время, и если кто-то не может сегодня рассказать, говорит, я ставлю прочерк, который завтра превратится в оценку «два». Идет? Все дружно кивнули и немного засуетились, кто-то распускал волосы, кто-то снимал пиджак, чтобы не стеснять себя, и только три человека в ложе сидели так неподвижно, словно все происходящее их не касалось. Мистер Эблоу заметил все, и то, что два друга были в ссоре, и то, что Иджерна заледенела и превратилась в статую, и то, что Ричард мучался похмельем. Но театр был театром, и все эмоции оставались за сценой, здесь же была только работа через боль и усталость. И чем раньше они бы это поняли, тем легче им пришлось бы а любом театре Англии или Нового Света. — И первым я послушаю Ричарда Риверса. Ричард, я полагаю, ты готов? Ты же всегда у нас готов. Прогнав нежданное чувство стыда, Ванда взглянула на Ричарда, почему-то она надеялась, что он не вспомнет вчерашний диалог, однако по резкому взгляду, брошенному на нее, она поняла, что память у него работала все так же четко, и что он в деталях помнил их разговор. Он был болен, кровь пульсировала в его голове с болезненной силой, все это Ванда чувствовала как на себе, однако ничем помочь не могла. Ричард совершил вчера дурацкий, необдуманный поступок, и теперь пришла расплата за него. Встал он быстро, даже слишком, но если у него и закружилась голова, то вида он не подал, и через минуту он был около сцены. Мистер Эблоу удовлетворенно кивнул и протянул ему плащ: — Секунду, Ричард, подожди. Надо настроить свет. Присядь к Ванде. Ванда, не надо отсаживаться, места хватит всем. Ванда коротко кивнула и осталась на своем месте, стараясь не задумываться о том, что от пронзительного взгляда ее знакомого, стало не по себе. Нельзя было понять, что плескалось в этом черном болоте — ненависть или холодная насмешка — но то, что ей хотелось сбежать куда-нибудь за занавес, опредленно настораживало Ванду. Знакомое раздражение при ощущении чужой силы снова накатило на нее, и она глубоко вздохнула — это было куда более знакомо и придавало энергии. Дописав панораму, она посмотрела на него. — Из-за вас у меня был сегодня очень интересный разговор в ректорате. — Помнится, у нас уже был диалог с подобным началом. Тихие голоса гулко разносились по полупустому залу, но, к счастью, все были заняты повторением своих монологов, и ее не окружали любопытные взгляды. — Зачем нужно было жаловаться? — Зачем нужно было пить? Знакомые огоньки вспыхнули в глазах Ричарда, но на Ванду нашло веселье. Что бы не сказал сейчас Ричард Риверс, все аргументы были бы против него. — Это мое личное дело. — Могу вам ответить тем же. И потом, мистер Риверс, я вас предупреждала. Моя совесть чиста. — Готово, Ричард, поднимайся на сцену. Совесть, совесть; в этот момент Ванда Гэйт вознеслась на него на пьедестал святости духа, и каким он был высоким и недостижимым, что он несомненно возлюбил бы его, будь на одну долю чище, но он был Риверсом, и настолько же Ричард возненавидел его. Рывком поднявшись на сцену, он выпрямился под лучами прожектора, в первый раз ему было все равно, как хорошо он выглядит, в первый раз он почувствовал что-то вроде стыдливости по отношению к себе, и во всем была виновата Ванда Гэйт. Приосанившись, мистер Эблоу взглянул на вытянувшуюся Ванду, и крякнул. Может быть Иджерна и выглядела как королева, но на контрасте с Эдмундом, ему нужно было воплощение света и невинности. Не совсем красивая, немного угловатая, но с глазами, похожими на два лесных озера. — Вот что, Ванда, поднимайся тоже на сцену. Ты будешь читать монолог Корделии. Посмотрим на контраст. Неспеша она взобралась по ступенькам и встала так, чтобы немного выглядывать из-за плеча Ричарда. Так свет падал на ее волосы, создавая иллюзию плавящегося золота. Актер мог подумать лишь несколько секунд до начала спектакля, все остальное было бы лишь собственным любованием. — У вас мигрень, мистер Риверс? — Будьте любезны, не лезьте не в свое дело. — Нет, буду. Это не только ваше представление, но и мое, и если вы его мне сорвете, это будет ужасно. — Не бойтесь не сорву. Свет полыхнул у нее перед глазами, и все погрузилось в темноту, она лишь видела небольшой освещенный кусок сцены, а дальше была неизвестность; черная и бархатная. Внезапно раздался голос. Бабушка не раз упоминала, что голос был одним из самых главных оружий актера, но Ванда не думала, что голос может существовать отдельно без человека и передавать образ всепоглощающе. Он был уверенным и чистым, он мог звать за собой целые армии, а мог плеваться ядом. «В любви поклялся я обеим сестрам.» Он был сладким, уверял в своей любви, а потом твердел, как камень. О, и правда этот голос мог очаровать и завлечь в любую бездну. Это был Эдмунд, коварный змей, запутавший свои сети, и в конце сам повязнувший в них, он мог быть ангелом, а потом превратиться в хохочущего демона. Снова неприятное удивление затенило все остальные чувства в душе Ванды, значит, этот надменный король не лгал; он и правда мог выйти на сцену в любом состоянии, однако невольное уважение внезапно вытеснило привычное чувство зависти. Чтобы она не думала о нем, как о человеке, Ричард был профессионалом. — Теперь Ванда. Она не шелохнулась, не дернула даже рукой, только тихонько вздохнула и неожиданно для себя нежно произнесла: «А что Корделии — любить безгласно.» Она никогда бы не подумала, что сможет впустить в свою душу другого персонажа, так отличного от нее самой. Корделия была мила, Ванда — сердита, Корделия — терпелива, а Ванда — вспыльчива, но с каждой строчкой стены театра раздвигались, и она уже стояла не на щербатом полу сцены, а на холодном мраморе дворца, искренне оплакивая скорую участь короля Лира. Жесты ее стали мягкими, она осела на колени, сама не замечая того. — Хорошо, Ванда. Зал снова стал видимым, и Ванда невольно прищурилась от ясного света главной люстры; она снова была в реальном мире. — Что ж, неплохо. Ричард — молодец, прочитал замечательно, на секунду я даже увидел Эдмунда. Только просьба, в следующий раз перед читокой не пей коньяка. — мистер Эблоу улыбнулся, и Ричард смягчился. — Ванда, я доволен. Скажу кратко, ты не зря носишь фамилию Гэйт. — Благодарю вас, сэр. Мистер Эблоу вызвал на сцену кого-то еще, однако Ванда силой пыталась выглядеть спокойной. Какое дело ей было до похвалы, если и на этот раз Ричард Риверс одержал победу в этом споре. Его мигрень прошла, и он уже спокойно общался с Иджерной, а Ванда в бессильной ярости мяла платок: теперь ей было с кем соперничать, и она не была этому рада.