Занавес открывается

— Подтяните занавес повыше! — Джо, ты не видишь, по самому центру доска торчит? — Да кто ж наконец вобьет этот несчастный гвоздь! Ванда с самым сумрачным видом наблюдала за тем, как площадка посреди парка постепенно превращается в театр под открытым небом. С вчерашнего вечера здесь во всю шли работы. Постоянно кто-то что-то заколачивал, отрывал, прикреплял, а миссис Кэсуэлл с видом мученицы каждые полчаса выходила из кабинета, чтобы проверить, что идет не так и дать соответствующие указания. До ежегодного осеннего фестиваля оставалось меньше недели, и все носились по университету и пансиону в радостном предвкушении особенного и волшебного. На занятиях по технике речи все то и дело вскакивали, чтобы посмотреть, как идет пошив костюмов, молодые люди, изучавшие декорационное дело все год, уже давали ленивые указания плотникам, что и куда нужно было прибить, а занятие мистера Норриса и вовсе сорвалось, так как студенты решили проверить, выдержит ли сцена полчаса их декламации. Ванду это не волновало, ее роль в этих картинах была оскорбительно мала, и сколько бы Авалайн не твердила ей, что даже из самой небольшой роли можно выцепить нечто стоящее, здесь Ванда была с ней полностью не согласна. Что стоящее можно было извлечь из того, что она с Эмили будет стоять истуканом на сцене в нелепом наряде, а прожектора будут бить светом ей прямо в глаза. Эмили пыталась ей возразить, что она слишком утрирует происходящее, но Ванда так сердито сверкнула глазами, что та тут же умчалась к Индии обсудить свой наряд. И тогда Ванда засела в своей комнате. Все время светило солнце, но оно ее так раздражало, что она распустила свою старую бархатную шаль и повесила ее на окна. Теперь ее миром стала ее комната, куда она не пускала никого; здесь она зубрила монологи, слушала свои старые пластинки и тренировалась в произношении заднеязычных. Временами, раза три на дню, на нее накатывала черная тоска, и тогда Ванда отворачивалась к стене и долго-долго лежала, вплоть до того часа, когда начиналось следующее занятие. Видеть счастливое лицо Иджерны, которая с удовольствием советовалась с мистером Норрисом и мистером Эблоу, было выше ее сил, и Ванда часто наклонялась так низко над учебником, что черные печатные буквы расплывались у нее в глазах. Все бегали с репетиции на репетицию, все были жутко заняты, но каждый успевал занять пять минут у другого, чтобы рассказать о том, как катастрофически ему не хватало времени. Как-то одна девушка, которую звали Сессали, остановила Ванду у дверей в общую гостиную и не отпускала ее до тех пор, пока Ванда с самым участливым видом не покачала головой и не разразилась тирадой о том, как ужасно тратить время другого на личные проблемы. С тех пор к Ванде больше никто не подходил. Разумеется, она присутствовала на репетициях, конечно, она ходила на примерку платьев, подобных тем, что Авалайн должна была сама привести. Она смирно стояла, пока мистер Норрис настраивал свет, послушно меняла позы, и при всем этом лицо ее оставалось бесстрастным и безучастным ко всему, что происходило. Она была рада этому, так как знала, что вскоре на смену равнодушию придет неудержимое раздражение, которое ей будет сложно в себе сдерживать. Наверняка мистер Норрис мог подозревать, что творилось в этой самолюбивой головке, но даже если так, то он ничем этого не показывал. В то утро Ванда сидела за столом и ждала, пока ее позовут на примерку. Она не видела необходимости в том, чтобы приходить туда ровно к десяти, стоять, пока портнихи нечаянно кололи булавками и выслушивать, что в бедрах она слишком узка, и что в область груди нужно будет подшивать рюши. Каждый раз она едва сдерживалась, чтобы не нагрубить, но потом напоминала себе, что это лишь часть ее професии и говорят сейчас не о Ванде Арнет, а о Ванде Арнет-Гэйт Чай на столе стал холодным, но она к нему даже не притронулась. Ванда все смотрела в окно, где на площадке около парка разгуливали Ричард и Иджерна в своих костюмах для инсценировки «Кукольного дома». У Иджерны было замечательное, не без зависти признала Ванда, оливковое шелковое платье, по моде бэль-эпок, которое на свету отливало опалом, и когда она кружилась по траве, юбку становилась похожей на колокол, и ткань сияла, обдавая светом и саму Иджерну. Ричарда обрядили в костюм квакера начала века, и он смотрелся на контрасте со своей изящной возлюбленной, как обычный мещанин, однако это только подчеркивало душевное различие между героями: если Торвальд был приземленным человеком, мысли которого были банальны и скучны, то Нора была райской птичкой, заточенной в клетку из долгов и обязанностей. Ванда понимала, что смогла бы сыграть эту роль, как никто другой. Ванда понимала, что становится невероятной брюзгой, но ничего не могла с этим поделать. Сейчас ей больше всего хотелось эту роль, и как бы она себя не уговаривала, что это проходной этап в ее жизни, и что в будущем ее ждут театры и роли, которые играла Бернар и Ли, сейчас она могла мечтать только о том, чтобы сыграть роль Норы в «Кукольном доме» на сельском празднике. Ванда невесело усмехнулась: «Ты до одури тщеславна, Ванда Гэйт, и тебя мало кто сможет выносить. Даже ты сама.» Она уже собиралась снова лечь спать, как снаружи раздался робкий стук. Эмили так давно не видела свою подругу, так давно не говорила с ней, но ничего не могла поделать, так как Ванда выходила только на занятия, облаченная в неизменное черное платье, достающее ей до пят, которое волоклось за ней по всему полу и собирало всю пыль, а в столовой появлялась только к чаю и съедала один поджаренный тост и выпивала чашку чая. После этого следовал угрюмый кивок головы, и она снова исчезала. Так Эмили, разумеется, не позволила бы вторгнуться в личное пространство Ванды, но тревожно чувство, что та лежит и занимается самоедством, прибавило ей сил. В конце концов она уже считала Ванду своей сестрой, и не сомневалась, что стоит пройти немного времени, чтобы и та признала в ней родного человека. Подождав, пока стук прекратится, Ванда снова отвернулась и начала рассматривать обои, однако через несколько секунд стук снова повторился и намного настойчивее. — Я скоро подойду на репетицию, не надо стучать.- крикнула Ванда. Стук продолжился. И Ванде не оставалось ничего, кроме как подойти и распахнуть дверь. Раздражения не было, злости не было, не было вообще ничего, ей было все равно, если бы даже появилась та женщина, которая оскорбляла ее бабушку. Ванда просто бы закрыла перед ней дверь. Надевая туфли, Ванда подумала; а что, если там и правда стояла эта женщина и просто пыталась заманить ее в ловушку, прикинувшись ее подругой, а потом всучит ей заявление о том, что та наказана. Подобные абсурдные мысли ничуть не удивляли Ванду, они всегда были следствием долгого отсутствия кислорода, еды и сна, потому что как бы она не хотела бы заснуть и выспаться, всю ночь она не смыкала глаз, и только около четырех часов утра засыпала беспокойным сном. Она распахнула дверь, за ней оказалась Эмили. И самые страшные домыслы ее приятельницы оправдались. — Небеса, ты выглядишь как призрак, Ванда! — Я тоже тебя рада видеть, Эмили. Недолго думая, Эмили прошла в комнату и огляделась: везде был идеальный порядок, двери шкафа не были распахнуты, учебники ровными стопками лежали на стеллаже, а вязаное покрывало покоилось на кровати без единой складки. Платье на Ванде было отглажено, воротничок был свежим, а прическа — аккуратной. Но сама она ужасно побледнела, глаза стали настолько неестественно огромными, что это даже пугало, а голос, всегда ясный и гнущий свою линию, теперь немного хрипел, как сбитая программа радио. С ней что-то происходило, но Эмили прекрасно понимала, что ее подруга не скажет ни слова, а если она начнет выпытывать, то и вовсе сможет прогнать. — В чем дело, Эмили? — ее голос глухо прозвучал из шкафа. — О, — с деланной веселостью начала Эмили.- Мистер Норрис сказал, что сегодня репетиция начнется немного пораньше, и поэтому…- однако на долгое время ее запала не хватило, и вскоре в ее голосе стали явственно слышны слезы.- Ванда, в чем дело, что случилось? — Со мной все в порядке. — Ну я же вижу, что что-то не так! Ты похудела, побледнела, постоянно сидишь задумчивой…- сбивчиво заговорила Эмили, стараясь выложить все, что она думала эти дни быстрее, чем Ванда ее прервет.- Я не спрашиваю, что конкретно не так, но Ванда… Прошу тебя! — в конце концов Эмили разрыдалась и полезла в карман за платком. В тайне Эмили надеялась, что ее стенания выведут ее подругу из себя, и та сможет хотя бы раздражиться на нее; разумеется, Эмили бы это немного бы задело, но так она могла хотя бы знать, что перед ней стояла ее подруга, а не бледная копия. Но Ванда не выходила из себя, напротив, она подала своей приятельнице пачку бумажных полотенец и снова села за стол, наблюдая за тем, что творилось за окном. — Скажи, Ванда, ты простудилась? — Нет. — Что-то не так с твоей бабушкой? — С моей бабушкой все отлично. — Что тогда происходит, Ванда? — Это личное, Эмили. Голос ее подруги походил на чириканье замерзшей птицы: сначала он поднимался на недосягаемую высоту, а потом быстро падал до хрипения. Она не сердилась на нее за излишне откровенные вопросы, спокойно отвечала на все, что интересовало Эмили, и в целом напоминала какого-то заведенного человечка, который то кивал головой, то односложно соглашался со всем, что говорил его собсеседник. Сейчас Эмили бы с удовольствием выслушала тираду о том, как мало времени дано на работу по сценическому движению или сетование, что она, Эмили, все так и делает много ошибок в тексте, но Ванда молчала, отвернувшись от нее и что=то тихо напевала себе под нос. Ванде совершенно не хотелось рассказывать, что с ней происходит потому, что сама не смогла бы толком объяснить, в чем дело. Она просто привыкла к этому состоянию апатии и вялости, когда ничто не могло вывести ее из себя, и ничто не могло и обрадовать. Все становилось серовато-желтым, все эмоции и чувства затухали и превращали ее в небольшой вакуум, где ничто не тревожило ее. Тишина, бьющая в барабанные перепонки, и мутный свет, льющийся откуда-то слева. Обычно все проходило достаточно быстро, и через два-три дня Ванда снова могла различать звуки и решать, нравится ей что-то или нет, однако положенное время нужно было перетерпеть и прожить, и ни в коем случае не принимать никаких таблеток. Однажды после того случая в лесу, Авалайн заметила, что с ее внучкой что-то не так, и, не взирая на протесты мамы и Ванды, накормила ее «Дригионом». И если по воле психики Ванда становилась на несколько дней безэмоциональным существом, то по воле таблеток она стала овощем на долгие месяцы. Потом бабушка уехала на гастроли, и мама сожгла всю упаковку во дворе. Авалайн говорила, что делает это из любви. Сейчас ее подруга плакала, но даже слезы не могли вызвать привычного раздражения Ванды. Она только равнодушно подумала, что обивка на стуле сможет испортиться, что ее придется менять, и мысленно отложила десять фунтов на ателье. — Как погода на улице? — спросила Ванда, и ее безразличный взгляд стал последней каплей для Эмили. — Хватит, Ванда! — вскричала она.- Хватит! Что бы это ни было, это не навсегда. Но последствия этого нужно исправлять прямо сейчас! Ты сейчас же надеваешь пальто, и мы отправляемся на занятие к мистеру Норрису. — Хорошо. Медленно встав, Ванда пригладила волосы и вынула свое красное пальто из шкафа. Машинально заметила, что оно на ней болтается и не глядя подпоясалась ремнем. Роскошное одеяние из бордового бархата все так же роскошно сидело на ней, но в контрасте со слишком бледной кожей, оно смотрелось зловеще. Как только они вышли на улицу, ветер сразу же растрепал тщательно уложенную прическу Ванды на римский манер, и Эмили улыбнулась: подобное несовершенство делало ее больше похожей на живого человека, а ледяной воздух приятно разогнал ее живой румянец. Эмили сразу же окликнула Индия, и она было уже подбежала, как в нерешительности остановилась на полпути. Оставлять Ванду одной совсем не хотелось, но та лишь коротко кивнула головой, и вскоре Эмили весело болтала о новых манжетах для их платьев. Звали и Ванду, но она не могла поверить, что обращались к ней, а не к тому привлекательному изображению в зеркале. Все вокруг были счастливы, люди кружили вокруг нее, обсуждая осенний фестиваль, но все это казалось таким далеким, будто застеленным туманом, что Ванда никак не могла поверить, что все события касаются. Ведь ее давно здесь не было, сюда вышла ее копия из зеркала, сама же она осталась сидеть в своей душной комнате, и было странно, что никто этого не замечал. — Ванда, ты замечательно выглядишь.- из-за ее спины раздался голос мистера Норриса.- Бледновата, конечно, но, впрочем, тебе даже идет. Ванда молчаливо глядела на преподавателя, никак не понимая, почему он разговаривал с ее отражением, блестящим и красивым, и ненастоящим. — Благодарю вас, сэр. — Волнуешься? — Мне не из-за чего волноваться, сэр.- что-то отдаленно похожее на раздражение вдруг шевельнулоась в ней, и она с радостью ухватилась за эту эмоцию.- У меня нет роли, которую я могла бы провалить. — Думаешь, что роль живой картины слишком ничтожно мала, чтобы умудриться ее испортить? — преподаватель как будто вовсе и не собирался обижаться на ее холодный тон и только улыбнулся. — Да. — Однако безапеляционно. Но ты ведь знаешь, что каждая роль важна, да? — Да, сэр.- волна раздражения прошла, и на нее снова накатила апатия. Какая ей в сущности разница, что за фигуру она будет изображать. Можно будет просто выйти, постоять, получить лицемерный комплимент: «Мисс, вы подаете большие надежды!», а потом снова уйти в комнату.- Но я благодарна, сэр, что вы дали мне возможность выйти на сцену, учитывая, что учусь здесь так мало времени. — В самом деле? — нахмурился мистер Норрис.- Не стоит, Ванда. Ты можешь подавать большие надежды. Ванда учтиво кивнула головой и, ради вежливости постояв несколько секунд рядом с преподавателем, пошла в сторону леса. Рядом было столько людей, каждый угол был заполнен до тесноты, что никто бы не возражал, чтобы она пошла погулять по территории. А если бы даже и возражал, то ей было бы все равно. Мистер Норрис был в смятении. Он видел ее бабушку и преклонялся перед талантом Авалайн Гэйт, увидел и одобрил ее внучку, прямую продолжательницу великого поколения Гэйтов. Девушка было талантлива, несомненно унаследовав от бабушки и гибкость голоса и ритмику движений, но если Авалайн была холодна своей красотой и созерцала ее, то Ванда совсем не замечала своей привлекательности и не стеснялась для своих ролей приходить и в бешенство и становиться неуклюжей; несомненно, все это немнго портило ее тщательно отлакированный облик, но когда девушка была на репетициях, она забывала о внешнем мире, и все, что для нее было реальным, дышало краской для и нафталином. В не бурлило пламя, которе она тщательно в себе гасила, вся она была вулканом под ледяной коркой. Но не было сомнений, что в скором времени кто-то или что-то смахнет лед небрежным движением, и тогда священно пламя выберется наружу. Но сейчас она выглядела потерянной, бродившей фигурой в непонятном мире. Все ей было непривычно, на все происходящее она смотрела оловянно, словно видела все впервые и никак не могла иили не хотела понять, что к чему. Но даже это помешательство не могло испортить ее органику, и Ванда напомнила мистеру Норрису леди Макбет в последнем акте, когда несчастная королева пыталась смыть со своих рук кровь. Мистер Норрис мысленно примерил на медленно удалявшуюся фигуру черный или красный бархат и остановился на красном. Все цвета шли ей, но последний особенно. Ванда дошла до таблички, разделявшей территорию университета и леса и хотела пойти дальше, но остановилась. Она пыталась прислушаться к своему желанию, понять, что ей следовало бы делать дальше, но внутри все молчало и не подавало никаких признаков твердости в решении. Она моталась из стороны в сторону, словно последний лист, он был красивым, но если приглядеться, то можно было увидеть, как он весь был испещрен маленькими дырочками. Видимая привлекательность не давала ему никаких шансов на то, что один порыв ветра не отнесет его на землю, а потом его истопчат ногами, или он останется гнить до зимы, а потом на его место придет другой лист, а люди не заметят замены, и все так же будут продолжать восхищаться красотой природы. Сзади послышался визг колес, и она равнодушно увидела, как все подбежали к машине и в ожидании замерли. Наверняка, это прибыл один из попечителей праздника, и все руководство снова начнет носиться около них, чтобы те дали побольше средств на грант. Ванда все прекрасно понимала, и поддерживала миссис Кэсуэлл в этом вопросе. Искусство имело цену, причем, достаточно дорогую. Можно было тратить кучу времени, чтобы рассуждать о Гомере и античных философах и пренебрегать деньгами, говорить о фунтах и долларах, как о презренном металле, но при этом питаться в стловой за счет университета, требовать от родителей ежемесячный чек на расходы и весело принимать стипендию. Разумеется, искусство стоило, просто в кругах «группы интеллигенции» не принято было об этом говорить, ведь по слухам, каждый там учился, благодаря своим способностям, а тех, кто попал туда, благодаря деньгам родителей, терпели только ради того, чтобы те оплачивали шампанское и крафтовский шоколад. Ванда терпеть не могла и тех, и других. Однако люди стояли около машины достаточно долго, а оттуда никто не выходил. Не чувствуя никакого интереса, только смутные догадки, Ванда нерасторопно подошла к машине. Ричард с Иджерной стояли немного вдалеке, чтобы не сливаться с общей толпой, но при этом видеть абсолютно все. Ванда была уверена, не будь она сейчас настолько безэмоциональна, наверняка бы почувствовала уже знакомое недовольство. Дверки машины были наглухо закрыты, и все любопытно вытягивали свои шеи, чтобы увидеть хоть кого-то за тонированными окнами. Недолго думая, она обошла авто и, остановившись около багажника, пригляделась к номерам. Этого не могло быть. Внезапно все звуки, так долго приглушенные, стали настолько громкими, что она закрыла уши, все птицы верещали что-то на один лад, а она никак не могла оторваться от номеров машины. Этого не могло быть, он не мог приехать и сюда. К ней возвратились все остальные чувства и цвета, но она чувствовала в себе только нарастающий страх, от которого ее начало подтшнивать, а пальто стало настолько тяжелым и жарким, что ей захотелось раздеться вплоть до нижней сорочки. Приказав себе успокоиться, она выпрямилась и, стараясь не дрожать, постучала по багажнику. Кто-то что-то громко вскрикнул, и когда в следующий момент Ванда увидела знакомую фигуру, она сама едва не удержалась от крика. Авалайн была в машине Беннета, Она была с ним после всего, что произошло между ними, после всего, что он сделал с ней. Она ехала с ним рядом, слушала его голос и отвечала на его шутки. А иначе нельзя было и сказать, ведь она была такой радостной, такой светящейся, и свет этот ничуть не уменьшился, когда бабушка увидела свою родную внучку, но она и не просияла еще ярче. Ванда никогда не могла застать свою Авалайн в замешательстве, но сейчас ей остро показалось, что та вовсе не была рада ее видеть. Она была в смущении. — Дорогая, разве ты не должна была быть на репетиции? Авалайн обняла ее, и рукава ее шелкового плаща коснулись ее волос, и она почувствовала знакомый запах вишневого табака, но сейчас он приобрел совсем другой, зловещий оттенок. — Ты не рада меня видеть? — Что ты себе придумываешь, золото мое. Я всегда рада тебя видеть. Бабушка смягчилась, и в другой момент Ванда была готова простить ей поездку с Беннетом или кем-то еще на его машине, но все обостренные чувства сейчас буквально кричали, и потому она еще ярче чувствовала неприязнь, панику и то, что ее предали. — Ты ехала на его машине? — Милая, ты простудилась? У тебя очень хриплый голос, тебе надо будет повязать фланель, иначе твои голосовые связки сильно пострадают. — Не меняй, пожалуйста, тему. Ты ехала на его машине с ним? — На его машине, но не с ним. И не надо на меня смотреть такими испуганными глазами. — Если не с ним, то с кем? Авалайн загадочно улыбнулась и легко постучала пальцами по окну. Ванда приготовилась к самому худшему, и в первый раз пожалела, что рядом с ней не было Эмили. Наверняка она бы сейчас вертелась из стороны в сторону, чтобы разглядеть того, кто выйдет из авто, но это было бы таким привычным, что подействовало успокаивающе на ее нервы. Небеса, она даже Ричарду была бы рада сейчас! Тот, кто сидел, явно мешкался и никак не хотел выходить, и секунды становились все более томительными. Ванду прошиб холодный пот, и она плотнее закуталась в тяжелый бархат, чтобы скрыть дрожь. Все, происходившее летом, три года назад, снова встало у нее перед глазами, и она была готова закричать от того, как пульсировала кровь у нее в ушах. Наконец дверь отворилась, и Ванда закусила сво перчатку, чтобы не закричать. Это был не Беннет, но его брат Эдвард. Он собирал им ту корзинку для пикника, он же оправдал брата, сказав, что Ванда просто впечатлительная особа. Он тогда звучно рассмеялся, и все жители ему поверили, даже бабушка. Только мама ее крепко обнимала. Тот смех до сих пор иногда возникал в ее голове, и она отшатывалась, стараясь напеть себе что-то под нос, чтобы только не слышать этого ада. Он был свеж и крепок, как только таковым может быть мужчина в расцвете своей силы, ему было около сорока. Он двигался мягко и быстро, но Ванде все равно виделось что-то похоже на движения аллигатора перед тем, как он заглатывал жертву. Она часто видела это на болотах, когда убегала без спроса из дома с Беннетом. Он улыбался всем так обворожительно, что все заулыбались в ответ, даже из «группы интеллигенции», кроме Ричарда. Но Ванда этого не видела. Эдвард подошел к ней и обнял, прежде чем Ванда смогла его оттолкнуть. А когда все-таки оттолкнула, то в награду получила укоризненный взгляд бабушки. Однако Эдвард только кивнул с сожалением, мол, он понимает и прощает ее плохое воспитание. Но Ванда не прощала ему ничего. Он был из семьи Уитменов, чей брат чуть не погубил ее, он содействовал ему в этом, и ему не было никакого прощения. — Ты не рада видеть меня, Ванда, я понимаю. Но я надеялся, что ты забыла тот инцидент. — Если я доживу до ста лет, то и тогда не забуду. И не прощу. Ванда говорила тихо, когда Эдвард говорил громко. Она понимала его намерения устроить полноценный спектакль, а потому понижала голос почти до шепота. — Беннет очень раскаивается в содеянном. — И поэтому дал вам машину, чтобы вы приехали сюда? — Разумеется. И он просил передать, что он… — Меня не интересует, что он просил передать. И мне очень жаль, что моя бабушка забыла о том, что произошло. Эдвард Уитмен хотел что-то еще сказать, и Ванда заметила, как его доброта в глазах начал таять, и на смену им пришла злоба, но к нему подошла миссис Кэсуэлл, которая наконец смогла пробиться через толпу студентов и завела наконец диалог о каком-то спектакле. Ванда не удивилась, когда бабушка ухватила ее за локоть и в самое ухо прошипела: — Что ты творишь, Ванда Гэйт? Слез не было, точнее, они были готовы пролиться, но как только она увидела перед собой совершенно чужое лицо с холодным взглядом серых глаз, то слезы обсохли, и в ее голосе появился металл. — Мне очень жаль, бабушка, что ты забыла, как его брат обошелся со мной. — Боги, Ванда! Беннета здесь нет! — Но Эдвард помогал ему! Содействовал! Эта семья стала нашим врагом, а ты разъезжаешь с ним на его машине. Из-за них я чуть не очутилась в больнице, а ты улыбаешься ему. — Хватит, Ванда.- коротко остановила ее бабушка.- Довольно истерики. Это было три года назад. — По-твоему, я должна была за все это время забыть те события? — едко спросила Ванда. — Да.- отрезала бабушка.- И, между нами говоря, мне кажется, ты слишком придаешь этому значение. — Между нами говоря, мне кажется, ты с ним флиртуешь, хотя говорила, что только дедушка… — Хватит. Ты не понимаешь, о чем говоришь.- оборвала ее Авалайн и в следующую минуту уже держала под руку Эдварда Уитмена, удалявшегося к кампусу. — Да, мисс Гэйт, вы и не говорили, что ваш дедушка так хорошо сохранился.- сострил Джордж, но ту же замолчал после того, как Ричард угрожающе махнул на него рукой. Но Ванда этого не видела. Она только хватала ртом холодный воздух и пыталась раздышаться. Картина того лета снова встала у нее перед глазами, и дыхания не хватало настолько, что вокруг все начало стремительно темнеть. Ванда медленно закрыла глаза и поморгала, обычно это помогало лучше чем все нюхательные масла. Постепенно мир перед глазами снова обрел свои прежние цвета, а птицы перестали кричать ей в уши. Но состояние паники никуда не делось. Она чувствовала присутствие Беннета рядом с собой, один из Уитменов добрался до Англии, добрался до ее бабушки, а потом ухватит своими лапами и ее. «Это будет замечательный пикник, Ванда!». Она старалась идти все быстрее, но Беннет незримо и неуловимо преследовал ее, предупреждая каждый ее шаг, каждый новый поворот. В то лето было особенно холодно, и он предложил ей взять с собой плащ, а когда на нем осталась ее кровь, он постоянно вешал его на ее окно и убирал, когда родители приходили к ней в комнату. Он был стремительным, он был мгновенным, он был жестоким. Тогда ей казалось, что она сходит с ума, а он неизменно встречал ее на дороге и улыбался. Когда-то он был ее лучшим другом, а потом превратился в монстра. «Мы весело проведем время!». Она тогда взяла огромную корзинку для пикника, которую Эдвард так заботливо им приготовил. Солнце светило так исступленно, что прожигало траву, а в воздухе висел пар от холода. Тогда мама ей предложила остаться дома, но Ванда только мотнула головой и побежала со всех ног ко своему Беннету, который ждал ее около мостков. Как она не сломала себе ноги, когда взобралась под них на обратном пути, пытаясь спрятаться от расстроенного голоса ее бывшего лучшего друга. Он звал ее по имени, так знакомо, так ласково, что у Ванды застывала кровь в жилах от жути, и она совсем не чувствовала холода воды. Та страница так и не была перевернута, и Ванда боялась себе в этом признаться. Оглянувшись, она заметила, что бежит со всех ног так быстро, что ее начала мучить одышка. Ей нужно было остановиться, но ноги все подгоняли и подгоняли ее, потому что здесь бродил один из Уитменов, который приготовил ей корзинку для пикника, который оправдал своего брата, который чуть не упек ее в психическую больницу, а сейчас был здесь, в пансионе, ходил по ее лестницам, возможно, даже заглядывал в ее комнату. Ванде пришлось осесть на сырую землю, как только она ощутила, бьющий с ног ужас. Как было глупо думать, что она сможет убежать от своей жизни в Новом Орлеане и скрыться в какой-то Англии, до которой можно было просто долететь на самолете. Чтобы убраться до Уитменов, надо было переселяться жить на другую планету, но и то, было неизвестно, не найдет ли там ее один из вездесущих родственников. Как полились слезы из глаз, Ванда не смогла понять. Просто внезапно она почувствовала, что воротник ее платья, кружевной и отглаженный, повис мокрой тряпкой, а с ее рук стекает соленая вода. Она плакала, как не плакала очень давно, с упоением человека, который смог сделать то, что ему давно запрещали. Вокруг не было ни души, а потому она вся тряслась, и щеки не успели обсыхать, как на них появлялись очередные мокрые дорожки. Бабушка всегда говорила, что слезы пригодны только для сцены, а для жизни бесполезны, так они вызывают одну жалость. Но сейчас Авалайн была не с ней, а с Уитменом, и от этого Ванда всхлипнула так по-детски, Как и у ребенка, горе ее было велико, как ребенка, ее никто не понимал. Новые слезы били готовы снова пролиться, как Ванда неожиданно выпрямилась; вдруг она увидела себя со стороны. С растрепанной прической, в безнадежно мятом пальто, с опухшими щеками и глазами, она лежала на песке и колотила руками, что есть мочи. Замечательный пример для изображения пациента, сбежавшего из душевнобольной клиники. Чего когда-то Уитмен и добивался. Мысль застала Ванду врасплох, и от изумления она вскочила на ноги. Его мотивы стали для нее прозрачны, именно этого он и добивался: вывести ее из себя своим присутствием, рассорить с бабушкой, а потом довести ее до нервного срыва. После чего у него появятся доказательства ее невменяемости, а потом стоит ли ей доказывать, что она просто от души наплакалась за долгое время. Нет, бабушка решит, что ее внучка нездорова. Этого она допустить не собиралась. Нащупав сумку, которую она отбросила, Ванда достала зеркало. Картина представлялась достаточно удручающей: волосы были всклокочены, щеки неестественно яркими, а под глазами залегли синяки. Коротко вздохнув, не позволяя себе думать, как ужасно она выглядит, она быстро закрутила волосы в жгут и подошла к небольшому фонтанчику со студеной водой. Умывшись, отряхнвшись, она стала чувствовать себя лучше. Дышалось ей теперь легче, все слезы, давившие ей грудь три года, были вылиты, и теперь она знала, что не заплачет еще очень долго, а страх перед Уитменом превратился в ярость. Ванда его ненавидела и не собиралась этого скрывать. Эдвард Уитмен никогда не застанет в ее же горе, но и вежливых речей не услышит. Пусть бабушка будет его хвалить, ругать саму Ванду, но в ее сердце поселилась холодная ненависть к этому человекую. Когда Ванда подошла обратно к сцене, никого уже не было. Где-то вдалеке она слышала веселые голоса, кто-то запускал воздушного змея, наверняка Эмили и ее компания искали ее, но Ванда хотела побыть одна. Мысли о прошедшем все так же мучили ее, а дрожь во всем теле заставляла ежиться каждые десять секунд. Ей необходимо было отвлечь себя, но в какую сторону она бы не смотрела, везде видела Беннета. Везде слышала его голос. Он звучал у нее в голове и постоянно повторял ее имя. Ванда машинально забралась на деревянный постамент, и, несмотря на мрачные мысли, улыбнулась. Весь пейзаж выглядел фантастическим: деревянные балки украшали красные маки, по зеленой траве были разбросаны желтые хризантемы, а два толстых дуба образовывали сводчатую багряную арку, на которую набросили едва видимые огоньки, которые были похожи на небольших эльфов или светлячков. Слова поэмы Эллингема пришли сами, Ванде осталось только их повторять. Через полуприкрытые глаза мир становился другим, более размытым, мягким, призрачным. Все растения будто поднимались в воздух, а огоньки были готовы полететь за одним ее движением руки. Ванда перестала быть собой, она стала величественной и милосердной Титанией, которая одним жестом помогала влюбленным и служила добру. «Там на далекой скале Сидит наш король. Сейчас он стар и сер, Но лишь ночь придет, он станет молодым. Появится Титания, загорятся искры, И он уведет ей в свой замок на скале», Ванда кружилась, играла с венком из родендронов, а руки ее были подняты к небу. — Неплохо, Ванда. Она быстро осела на голые доски сцены. Ванда совсем не заметила мистера Норриса, а когда пригляделась, увидела еще и Эмили и Ричарда с Иджерной. Эмили явно была ей рада, а мистер Норрис не пылал гневом, а на остальных Ванде было наплевать. Она расправила пальто и принялась ждать продолжения. — Нет, правда, очень хорошо.- мистер Норрис задумчиво вертел очки, приглядываясь к тому, как сидела Ванда.- Что вы такое читали, мисс Арнет-Гэйт? — Уильяма Эллингема, сэр. — Про что он пишет? — Про фей, сэр. Раздался знакомый смешок Джорджа Вудвилла, но продолжения не последовало, так как Ричард быстро хлопнул его рукой по плечу. Рядом с ними стоял преподаватель, и как только Джордж мог не понимать, что подобным поведением он портит репутацию всей тройки? — Про фей? Эмили, как думаешь, это подходит для вашей картины. — О, да, сэр! Да! — захлебнулась от восторга та. — Что ж, тогда бери себе небольшой отрывок, Ванда. Но небольшой, минут на семь-десять, не больше. Ванда стояла в оцепенении. Все получалось как-то слишком хорошо. Никогда в жизни у нее не было так, чтобы она смогла получить что-то, если она об этом просила. Бабушка действовала по принципу, что сначала надо было заслужить желаемое, а потом доказать, что ты достоен того, чем ты хочешь обладать. А тут… «Лови момент, Ванда!», послышался внутренний голос, и, посмотрев на Эмили, Ванда неожиданно выпалила: — Я согласна, мистер Норрис. Только с Эмили. — Да, конечно.- согласился преподаватель.- На пару вы будете замечательно смотреться. — Но, Ванда, — запротестовала ее приятельница.- Я не успею так быстро выучить отрывки! Нет, нет, ты выступай, а я буду живой картиной. — Ты выучишь.- легко спрыгнула со ступеньки Ванда.- Я за нее ручаюсь, мистер Норрис. — Ну и замечательно.- улыбнулся учитель.- И вот что еще, Ванда, я тут подумал, почему бы вам с Эмили не приходить к нам на специальные занятия? — То есть, мистер Норрис? — Специальные занятия для тех, кто ставит спектакли и участвует в них. Думаю, вам могло бы это пригодиться. — Благодарю вас, мистер Норрис. — О, не меня, это предложил Ричард. Ванда с подозрением посмотрела на Риверса. Во время их последнего разговора он был зол, но сейчас его глаза смотрели на нее так невинно, полностью копируя ее взгляд, и только иногда там вспыхивали уже знакомые ей огоньки. — Благодарю вас, мистер Риверс. — Не стоит, мисс Гэйт. Ее прервала Иджерна. Они с Ричардом уже успели переодеться, и как же они были контрастны, отметила про себя Ванда. Иджерна снова была вся в белом: белая накидка, белые туфли, белые перчатки, она вся была прекрасным ангелом с виду, а Ричард, как всегда, был в чем-то темном, Ванда даже не смогла определить цвет его пальто, что-то темно-серо-бурое; в нем была какая-то небрежность, которая раздражала и при этом притягивала. Словно, у человека были заботы в жизни и поважнее, чем выбирать себе одежду. Голос Иджерны переливался колокольчиками, и Ванда невольно сравнила его со своим. У нее было замечательно поставленное сопрано, но при разговоре она все равно сбивалась на низкое меццо-сопрано, а у Иджерны всегда в голосе что-то привлекательно звенело, будто это был и не голос вовсе, а падающие монетки. Это звенели деньги, а Ванда думала, что так могло быть только у Фицджеральда. — Мистер Норрис, я думаю, что Ванде и Эмили не помешало бы не только присутствие на занятиях, но и участие в самом спектакле. Преподаватель нахмурился, а вместе с ним нахмурилась и Ванда. Предложение Иджерны ей доверия не внушало. Она достаточно четко осознавала, что Иджерна не может питать к ней добрые чувства, и дело было не в зависти или в конкуренции. Они жили по разным принципам, и если «великолепной тройке» пришлось постараться, чтобы гедонизм расцвел во всем университете, то Ванда медленно, но верно распространяла свой принцип «за все в жизни надо платить», применяя его на практике. И чаще всего примерами выступала «группа интеллигенции». Ванда понимала, что их общая неприязнь с каждым днем будет крепнуть, а потому из-за благодушия Иджерны у нее появилось чувство, что она только что попала в мышеловку, и крышка собиралась захлопнуться. Ванда встала на место Иджерны и представила, как бы она поступила, если бы ей нужно было убрать своего соперника, а совесть нисколько бы ее не беспокоила. Разумеется, лучше всего было бы поставить его в неудобную, унизительную ситуацию. Ванда взглянула на Иджерну; та буквально вся светилась, а ее рука так мирно покоилась на руке Ричарда, что никто не мог бы даже заподозрить ее в том, что в этой прекрасной смоляной головке кружат такие коварные планы. — Иджерна, я не думаю, что это хорошая мысль.- внезапно ей возразил Ричард, и его подхватил мистер Норрис. — Да, Ричард прав. Не думаю, что девочкам, которые еще ни разу не выступали на сцене, давать сразу целую роль — это удачное решение. — О, так и никто не говорит о большой роли, — взмахнула руками Иджерна.- Это будет небольшая роль служанок, они появятся на сцене, почувствуют зрителя. Что скажете? Иджерна лучезарно улыбалась, и от этого ее задумка выглядела еще более лукавой. Разумеется, это был гениальный ход. Предложить самую малую, самую ничтожную роль, унизить этим, а потом принять отказ с прискорбием, достойным самого милосердного человека. Однако Ванда не собиралась поддерживать подобную игру и, взглянув на Эмили, спокойно согласилась принять участие в спектакле. Сначала Эмили переменилась в лице и явно собиралась пробормотать что-то сродни отказу, однако невозмутимое выражение лица ее подруги не то чтобы успокоило, но вселило надежду, что у Ванды есть план, и в этом плане есть место и для Эмили. — Замечательно. Завтра я вам принесу сценарий. Слов там немного, почти нет, да и роль небольшая… Но, как говорила ваша бабушка, — она вкрадчиво улыбнулась.- Нет такой роли, которую невозможно сыграть, не так ли, мисс Гэйт? — Абсолютно верно. Надеюсь, мистер Норрис не возражает? Преподаватель явно не был в восторге от этой затеи. Он переводил взгляд то с Ванды, то с Иджерны, и все мрачнел и мрачнел. На какоой-то момент Ванде показалось, что он тоже знает план Иджерны, однако, взглянув в чистые глаза последней, она убедилась, что ее нельзя будет заподозрить даже в самом мелком преступлении. В ней впервые проснулась зависть. Ее-то глаза были другими; они не лучились, а чистоты там и подавно не было. Только тревога и темнота. — Не уверен, что это достойное решение, но если Ванда и Эмили не возражают, то почему и нет. — Нет, сэр, ничуть. Начинать всегда нужно с малого, и только шаг за шагом приходить к чему-то большему. — Рад, что ты высказываешь такие мысли, Ванда. И особенно буду рад, если окажется, что и правда в них веришь. — Я верю, сэр, так как это первое, о чем мне рассказала бабушка перед тем, как я подала сюда документы. Мистер Норрис сумрачно улыбнулся и кивнул на прощание. К нему подошла Иджерна со сценарием, и они пошли по дороге, что обсуждая и подчеркивая особо важные места. Острое желание захватило Ванду. Ей тоже хотелось анализировать своего героя, часами твердить монологи, чтобы выявить пятый скрытый смысл, беседовать с режиссером о характере персонажа, проверять свет. Но всему было свое время, а теперь у нее было что играть на фестивале. — Спасибо, Ванда.- прошептала ее приятельница.- Я никогда бы не смогла сама попросить мистера Норриса… — Чепуха.- отмахнулась та.- Просто выучим стихи и расскажем их на фестивале. Ванда ждала, когда Ричард уйдет вслед за Иджерной, и тогда они с Эмили смогли бы все детально обсудить, но он не уходил, а, наоборот, с удобством расположился на пеньке и, запрокинув голову, рассматривал верхушки деревьев, будто в жизни не видел ничего интереснее. И хоть Эмили и опасалась, что недовольное сопение ее подруги сможет вылиться в неприятные слова, она не могла не радоваться тому, что прежняя кипучая энергия вернулась. Ванду и правда снова переполняла знакомая волна притока сил, и ей хотелось сделать что-то невероятное: перепрыгнуть через голову или вскочить на сцену и крикнуть что-нибудь эдакое, но в следующую минуту она увидела свою бабушку на аллее, и все восклики исчезли. Авалайн шла быстрым шагом, что-то напевая себе под нос, и никто бы не мог дать этой женщине семьдесят лет. Красная шляпа, красное пальто, ангелоподобное выражение лица — кого-то она напоминала Ванде, но все облики ускользали от нее, кроме одного. Эдвард Уитмен стоял над ней, как палач с топором. Бабушка как будто бы и не помнила их разговора, и ее бессердечных слов. Она мягко обняла Ванду, улыбнулась Эмили и заинтересованно взглянула на Ричарда. Он не упустил этого момента и поклонился Авалайн и, наверное, хотел еще и поцеловать руку, однако терпение Ванды лопнуло и, грозно взглянув на него из цепких объятий бабушки, она произнесла: — Мистер Риверс, будьте любезны, оставьте меня с бабушкой наедине. Она ожидала, что тот примет самый елейный образ и будет самой любезностью, но, к невольному ее уважению, Ричард не сменил своего тона, и он все так же неизменно отдавал колкостью. — Мне казалось, мисс Арнет-Гэйт, что в этих стенах мисс Авалайн Гэйт не приходится вам бабушкой, а служит для нас всех живым примером великого таланта. — Мистер Риверс, надеюсь, что в будущем вы поймете: то, что вам кажется — еще не является правдой. Не смею вас задерживать. — Это намек, я так полагаю? — Это не намек, а прямая просьба оставить нас с бабушкой одних. Которую, кстати, мне приходится повторять уже второй раз. Слова Ричарда прервал шум гравия, будто кто-то специально его раскидывал ногами. Эдвард Уитмен во всем хотел быть заметным и привлекать к себе внимание. Ванда не успела проследить за собой, как ее лицо свела судорога, и она вывернулась из бабушкиных объятий. Откровенничать расхотелось, единственное, чего она желала — это их скорейшего отъезда. Ванда не видела, как Ричард внимательно посмотрел на нее, а потом вдруг резко встал и подбежал к мистеру Уитмену, заведя разговор об очередном фестивале. Не желая мешать, к нему присоединилась и Эмили, а Ванда не успела крикнуть, чтобы та не оставляла ее одну на одну, с той женщиной, в которой она теперь не узнавала свою бабушку. — Какой интересный молодой человек. — Очень интересный. А его хамство так и еще более занимательно. — Должна сказать, что ты ему достойна отвечаешь. И часто у вас происходят подобные пикировки? — Достаточно часто, чтобы он мне надоел. — Перестань, Ванда.- коротко рассмеялась бабушка.- Это очень романтично. Ванда ничего не ответила. — Ванда, я не люблю, когда мы ссоримся.- она снова крепко обняла свою внучку. — Я тоже. — Я привезла тебе костюмы и отдала их миссис Кэсуэлл. — Хорошо. — Ты же не обижаешься на меня, так ведь? — Нет, что ты, бабушка. Авалайн потрепала ее за подбородок, и Ванда едва успела уклониться от объятий Эдварда Уитмена. Проигнорировала недовольный взгляд бабушки и не помахала им вслед. Все, что нужно было сказать самой Авалайн — она сказала, а ее спутник не был достоин даже одного взгляда в его сторону. Снова взвизгнули шины, поднялась сухая пыль на дороге, и, обернувшись к Эмили, Ванда краем глаза увидела, что Ричард вручил ей небольшую картонку, а та с радостью ее приняла. С любопытством и долей возмущения она было пошла за своей приятельницей, но та уже отошла к Индии, и когда Ванда подошла, компанию ей составлял только Ричард. Он довольно улыбался, и Ванда заволновалась. За все знакомство его улыбку она видела только несколько раз, и каждый из этих разов был хуже некого. За исключением, правда, того разговора в коридоре, но это исключение только подтверждало правило. Риверс торжествующе смотрел на Ванду и сиял, как начищенная монета, и ее доля возмущения переросла в негодование. — Мистер Риверс, в чем причина такого восторга? Вы получили приглашение в «Олд-Вик», как прямой наследник таланта Лоуренса Оливье? Должна ли я поздравить вас? — Вас сарказм неуместен. Кстати, — он протянул ей небольшой кусок картона.- Вот ваше приглашение на вечер. Мы с Иджерной устраиваем небольшую вечеринку перед фестивалем. — Вечеринку? Благодарю, но я уже была свидетелем одного вашего мероприятия. Не участвовала, но могу сказать даже со стороны, что мне не понравилось. — Если вы имеете в виду тот скромный вечер, то ошибаетесь. То было мероприятие для узкого круга, а это более блестящее. — Не сомневаюсь, но мне хватило и того. С грустью должна отказаться. — Странно.- протянул Ричард.- А ваша подруга Эмили согласилась. И с радостью приняла приглашение. Ванда внимательно взглянула на Ричарда. С виду он был сама простота, но в глазах поминутно вспыхивали огоньки, не сулящие ничего хорошего. — Вы понабрались ужасных манер от своего друга Джорджа Вудвилла, мистер Риверс.- медленно протянула Ванда. — Может быть наоборот? Ходы Ричарда и Иджерны были куда хитрее и тоньше. чем она могла предположить, но от этого игра становилась только интереснее. И если Иджерна не раскрывала суть своей стратегии, то Ричард откровенничал, но не терял при этом ничего. — Пытаетесь перетянуть на свою сторону мою приятельницу, Ричард? — Уже перетянул, Ванда.- и он победно воскликнул. Ванда обернулась, и около себя увидела Эмили. Лицо ее горело, в руках она мяла носовой платок, но голос ее звенел решительностью, которую до этого момента не было слышно. — Спасибо за приглашение, Ричард, но я откажусь. У меня много дел перед фестивалем.- и не посмотрев на него, сунула карточку обратно ему в руку. Теперь черед ликовать пришел Ванде. Возможно, она немного недооценила свою приятельницу. Она обошла Ричарда вокруг и остановилсь прямо перед ним так, чтобы видеть его выражение глаз. Она внимательно смотрела на него, и в ее глазах явно плескалось самодовольство. Ричарду больше всего хотелось отвернуться или сказать некую колкость, но он проиграл и должен был терпеть проигрыш. — Так, как вы говорите, мистер Риверс? Уже перетянули? — Не рано ли торжествуете, мисс Арнет-Гэйт? Обернувшись вокруг себя три раза, она вскинула руки к небу и вприпрыжку побежала к пансиону, оставив Ричарда Риверса недоумевать, как она могла вновь нарушить его планы.