Занавес открывается

Апатия Ванды прошла так резко, что она сама не успела привыкнуть к тому, что она снова может что-то чувствовать, и это будет вызывать у нее яркие эмоции. Теперь каждый день был лучше прежнего и обещал что-то новое, неизведанное и непременно приятное. Нечто повлияло на нее, переменило ее настроение, но Ванда не задумывалась, не размышляла и ни в коем случае не анализировала. Может быть боялась, что все настроение мигом пропадет, а может не хотела вспоминать то, что смогло ее изменить. В любом случае, каждое утро она встречала с нескрываемой радостью, но как только выходила за пределы своей комнаты, то сразу же становилась снова ворчиливо-деловитой Вандой Арнет-Гэйт, чью энергичную фигуру все студенты привыкли встречать в общей гостиной еще до начала занятий и репетиций. Теперь она снова ставала рано, обливалась водой и весело напевала какие-то куплеты из старых, забытых ревю, которые она неведомо откуда откапывала. Своим пением она обычно будила всех остальных, однако никто сопротивления не выказывал, и в конце концов все так привыкли к мелодичному голосу, звучащему ровно в шесть тридцать утра, что забыли про свои будильники и просыпались под одну из песен Джинджер Роджерс. Единственные, кто встречал такую затею в штыки — это «группа интеллигенции». Ричард и Джордж неизменно поднимались ровно в шесть сорок и кричали Ванде, что, если она сию же минуту не закончит, то они пойдут к мистеру Марлоу. Ванда продолжала петь, они шли к мистеру Марлоу, а мистер Марлоу встречал их с радостной улыбкой и советовал следовать примеру мисс Арнет. Джордж и Ричард попробовали обратиться к Иджерне, однако и та сказала, что те раздувают из мухи слона и улыбнулась Ванде. Той это не понравилось, но грубить в открытую она не собиралась. Как-то раз Джордж после очередной веселой ночи попробовал самолично обратиться к Ванде, однако когда та открыла дверь, то не стала слушать грозных увещеваний и только протянула ему таблетку от головы и наградила лаконичным напутствием, что если тот еще раз явится к ней в комнату в подобном виде, то она самолично спустит его с лестницы, и дверь захлопнулась. Потом она спускалась завтраку, бодро приветствуя Эмили и настоятельно советуя ей вставать намного раньше, далее начинались лекции, и бойкая энергия Ваны находила выход в ритмике, декламации и гриме. После всех воспоминаний жизнь для Ванды снова предстала если не в солнечном свете, то куда в более светлом. Она не сияла улыбкой, но глаза ее не смотрели теперь так холодно, она не общалась со всеми, однако к Индии и Тому заметно подобрела и заявила однажды, что не против их компании за столом. Она могла пойти и дальше и даже присоединиться к их компании с Эмили, но решила, что и этого с нее будет достаточно. Теперь к Эмили она относилась несколько терпимее. Сама Ванда не могла бы сказать, чем это обосновывалось, а если могла бы, то вряд ли захотела, однако иногда вечерами на нее накатывало непонятное состояние одиночества, ей хотелось срочно с кем-то поговорить, и тогда она заметила, что ей на подмогу приходила ее приятельница. Она вытаскивала ее в общую гостиную, и Ванда устраивалась около камина, прислушивалась к общей болтовне, тихо вязала отцу жилет, и постепенно ее однокурсники стали узнавать, кто такая Ванда Арнет-Гэйт. Сама Ванда еще не понимала, какую услугу ей оказывала Эмили, медленно, но верно, знакомя ее со студентами. Ей мало кто был нужен, и часто она ограничивалась компанией самой себя, огрызаясь на предложения познакомиться. И тогда Ванда встала в ряд «группы интеллигенции», которых боялись и уважали. Однако почти никто не хотел с ними дружить. Эмили же была на прекрасном счету, добрая и душевная девушка, всегда готовая утешить и помочь, она полюбилась всем и сразу. И потому ее дружба с Вандой была такой удивительной. И несмотря на то, что все знали, насколько у нее доброе сердце, все удивлялись, как она могла водить дружбу с такой заносчивой особой. Ванда выходила в люди. Временами ей было страшно, временами стыдно, почему, она не знала. Заходила в комнату она, холодно смотря на каждого, но по мере того, как текли часы, студенты с удивлением слышали ее негромкий смех, видели, как она забавно чешет голову спицей или же вовсе помогает Эмили с заданием. Ванда с удивлением стала обнаруживать, что не всегда люди ее раздражали, и что не все были лицемерами и трусами. Были те, кто обсуждал книги, старые фильмы, а когда она услышала имя Кэрол Ломбард, то и вовсе едва удержала себя, чтобы не вскочить с места и не поучаствовать в разговоре. Однако она себя сдерживала и только следила за ее новыми знакомыми, то же самое делали и все остальные. Они не были готовы одобрить во всем Ванду Арнет-Гэйт, но и не смогли начать ее ненавидеть. Они решили остановиться на том, чтобы называть ее между собой «достаточно странной, но способной особой». Подготовка к фестивалю стала для Ванды достаточно интересной, чтобы та активно начала в ней участвовать. Теперь она всегда была готова подать молоток мистеру Эблоу, расшить костюмы для миссис Гарнет и постоять на сцене, чтобы мистер Норрис мог правильно настроить свет. Всем этим она вызывала искреннюю радость Эмили и нещадное раздражение Ричарда и Джорджа. Каждый раз они не упускали момент, чтобы отпустить колкое замечание в адрес Ванды, и так как та совсем перестала обращать на них внимания, они, а в особенности Джордж, и вовсе распоясались, и их не мог унять никто. Они смеялись и громко разговаривали во время ее монологов, не обращали на нее внимания во время дебатов и смотрели на нее, как на пустое место. Ванда безмолвствовала и только стояла с видом горестной девы, которая видит всю пошлость и вульгарность своих знакомых и только жалеет их. Конечно, ей хотелось разразиться язвительной тирадой насчет «невероятных способностей некоторых личностей», конечно, ей хотелось ответить на все комментарии своих врагов, да так, чтобы Джордж обиженно засопел, а Ричард молча ушел. Но Ванда понимала, начни она перепалку с ними, вступи она с ними спор, то ее непременно причислят к их же невежеству, а потому она молчала. Все приготовления шли полным ходом, и если поначалу все раздражало Ванду, то теперь у нее просто не находилось времени на недовольство. Каждый час, каждая минута были заняты, и не было никакой возможности, куда-то не поспеть и куда-то не прийти. После завтрака их с Эмили ждала примерка костюмов. Когда бабушка уехала, Ванда захватила наряды и засовала их на саму дальнюю полку в шкафу, не заботясь о том, что тонкая отделка помнется, или тонкие оборки порвутся. Когда ее спрашивали, где же наряды, то Ванда беззастенчиво врала, что бабушка привезла не все, или что одна рюша оторвалась и теперь ей придется пришивать. Она старательно пыталась оттянуть момент, когда ей придется открыть створки шкафа и достать оттуда свидетелей того ужасного дня. Но вот волнение поулеглось, и наконец на примерку она явилась в том костюме, который шился в фамильном ателье Парижа. Авалайн расщедрилась и на наряд для Эмили, и они обе воочию представляли двух духов леса; обряженные в тонкий газ и муслин серо-голубых цветов, они трепетали от каждого порыва воздуха. После примерки их отводили за кулисы театра, где безраздельно властвовала мастер по гриму миссис Гамильтон. На щербатых досках были расставлены высокие зеркала, обрамленные тысячью лампочек, в которых их лица казались такими призрачными, будто бы никогда им не принадлежали. Потом перед ними раскладывали краски и кисти, и они начинали творить новых героев и новых людей. Каждый завиток ресницы, каждый оттенок краски для губ шептал что-то свое о пьесе, и Ванда с наслаждением накладывала белую пудру и бордовую помаду и ощущала себя Николь Дайвер или смешивала на щеках нежный румянец, а веки подводила синим, и тогда получалась уже скромная пасторальная пастушка. В помещении летали пушинки от пуховок, пылинки пудры, и пахло немного душными духами, но Ванду приводило это в такую эйфорию, что она даже позволяла себе открыто улыбаться. Потом наступал черед костюмерной, находившейся где-то под крышей театра, куда надо было подниматься по хрупкой винтовой лестнице, и откуда были слышны все звуки театра. Где-то кто-то повторял монолог, в другой стороне светили синим светом прожектора, а в нижней ложе добивали последний гвоздь в подобие Александрийской колонны. В маленькой комнатке находился целый мир, и им оставалось только удивляться, как сюда могло вместиться столько магических вещей. Несмотря на то, что основную часть комнаты занимала старая швейная машина «Зингер» с педалью, по сторонам как-то умудрились втиснуться огромные, под потолок, тисовые шкафы и сундуки из русской березы. Крышки и дверки не закрывались из-за обилия всего бархата и всех кружев, которые находились внутри, но все равно каждый день костюмов все прибавлялось и прибавлялось. На старой, обитой шелком, лежали дорогие шелка, отороченные бархатом, на ручки двери висели тонкие шарфы, а на полу были раскиданы восточные халаты. И все это надо было не задеть, не испортить, приходилось перепрыгивать через мягкие и нежные панбархат и атлас, и все веселились так, будто ехали на праздник, а вовсе не готовились к важному выступлению. Ричард и Иджерна не принимали общего участия во всех приготовлениях, их как будто бы вообще не волновал предстоящий фестиваль, и Иджерна перестала сиять при упоминании ее роли Норы. На примерках она отсутствовала в этом мире, лицо ее вечно было подернуто скукой, и из-за этого блестящие глаза переставали сиять, и она еще больше походила на статую. Теперь она уже мало разговаривала с мистером Норрисом, рассеянно наматывала локон на палец и только ждала окончания нудной репетиции. Мистер Норрис все это видел, но, как ни в чем не бывало, общался с ней по поводу ее героини, хвалил за хорошо прочитанные монологи и улыбался. Ванду это злило, она не понимала, как преподаватель может не видеть пренебрежения со стороны его главной ученицы. Мистер Норрис вызывал искреннее уважение со стороны Гэйт, заслужив его чистыми суждениями и справедливыми замечаниями, а потому она чувствовала обиду за педагога, который тратил время на ту, которая этого совсем не стоила. Но Ванда вслух этого не высказывала, а попробовала направить свою бушующую энергию в правильное русло. Получилось замечательно. Слова ее стали звучать еще четче, глаза горели, а движения начали отличаться, несвойственным ей, быстротой и грациозностью. Мистер Норрис все видел, и когда пришел ее черед, с удовольствием похвалил «трудолюбивую наследницу Гэйт». Но Иджерна и не проснулась тогда. Все ее внимание занимал Ричард. Они неизменно везде появлялись вместе, и это неизменно вызывало раздражение у Ванды. Их с трудом можно было терпеть по одному, но вместе они были невозможны. Оба они несли знамя гедонизма, прославлявшие радость жизни и простую роскошь бытия; они готовились к своей вечеринке, позабыв об общем фестивале. Ричард старался создать видимость присутствия и интерес ко всему происходящему, но его взгляд постоянно становился пустым, как стеклянная бутылка, и он снова обращался к своим мыслям. Ванда была готова вылить на него стакан воды, но понимала, что это вряд ли поможет. Он глубокомысленно поддакивал мистеру Норрису, держал ткань в руках, но Ванда была готова поспорить на сто фунтов, спроси его какой-нибудь важный вопрос, требующий конкретного ответа, он бы промолчал. Они готовились к вечеринке. Ванда как-то раз спросила Тома, почему для них это было так важно, и оказалось, что это был очередной вечер года, куда съезжались учащиеся всех университетов Англии, чьими организаторами в университете Бернар были Ричард и Иджерна. Потом начинались празднества в других городах и других университетах, и ни один праздник не обходился без их пары. Они были символом вечного праздника жизни, торжества счастья и веселья, без них не открывалась ни одна бутылка шампанского и ни одна коробка конфет. Но Ванда только поморщилась: она чувствовала, что веселья было неприлично много, а счастья — непозволительно мало. Все было маской, притворством, и как шампанское ударяло им в голову своими серебристыми пузырьками, так и вечное желание восторга затуманивало им сознание. Но на смену опьянения всегда приходило похмелье, и Ванда с мрачной радостью ждала, когда они прозреют. Но они не прозревали. Рука в руке, ее голова покоилась на его плече; так они приходили на любые репетиции и расхаживали по парку. Шептались о чем-то своем, записывали что-то с таинственным видом в большие кожаные тетради смеялись, казалось, старые обиды были позабыты, и они снова купались в друг друге. Каждый день привозили китайские фонарики, бумажные флажки, тысячи конфетти болтались при входе в зимний сад, и вот тогда Ванда поняла, что Эмили имела в виду, когда говорила, что Ричард и Иджерна живут в своем мире. Они жили на своей собственной планете, где не было чувства ответственности, где они могли спрятаться от общих обязанностей, где царила вечная прохлада. Они жили по своим правилам и не думали о других просто потому, что им этого не было нужно. Последняя мысль поразила Ванду в тот момент, когда Ричард на одной из репетиций решил тайком убежать на встречу со своей возлюбленной. Он как раз пробирался мимо бархатных кресел, когда она вдруг резко повернулась к нему и вполголоса спросила: — Вас не волнуют другие, мистер Риверс? — Что вы имеете в виду под другими, мисс Арнет-Гэйт? Однако Ванда ничего не ответила, только все внимательнее всматриваясь в глаза молодого человека. В них не было и намека на те огоньки, которые вспыхивали при, уже известных на весь университет, спорах. Сейчас они смотрели до жути льдисто и пусто, будто это был бассейн с черной водой, который все засасывал и засасывал в себя всю его сущность. Прожигатели жизни. — Ничего важного для вас, мистер Риверс. *** Накануне вечеринки весь университет буквально гудел от предвкушения богатого праздника. За три часа была объявлена тема вечера — «ревущие двадцатые». Это была личная фишка Ричарда и Иджерны — болтать о мелких прелестях предстоящего вечера все недели, а самое главное сообщить тогда, когда времени не останется совсем. Все были в восторге от этой затеи, но Ванда думала, что они делают так просто для того, чтобы никто не успел одеться лучше их. И все судорожно спускали пояса на платьях пониже, заплетали чудные прически и обвешивались ожерельями, чтобы выглядеть так, будто сошли со страниц Фицджеральда и Моэма. Девушки носились по этажам, спрашивая друг у друга ленты и украшения, но чтобы к ней не стучались, Ванда забаррикадировалась у себя в комнате, а на порог выставила деревянный ларец с подписью: «Возьмите, что нужно и верните обратно». Она была готова пожертвовать своими драгоценностями, только чтобы ее не трогали. Ванда выходила только к обеду, и когда поднималась обратно в комнату, вдруг увидела Ричарда, буквально висевшего на периллах. Он был в поношенных черных брюках, которые видели не одну штопку и белой рубашке, которой явно не хватало пуговиц, и Ванда решила, что он уже успел пригубить алкоголя, однако, чем выше она поднималась, тем четче видела его лицо. Такого отчаяния она не наблюдала никогда. Будто из него выжали все силы, и он ни на что не был способен. Ричард смотрел в пролеты с такой леденящей уверенностью, что Ванда не удержалась и остановилась около него. Ей не хотелось, чтобы ее потом обвинили в излишнем бездушии. Но стоило ей поравняться с ним, как он встрепенулся. Они ничего друг другу не сказали, только обменялись взглядами. Что-то похожее на понимание проскользнуло во взгляде девушки, и быстро сменилось непробиваемой порядочностью. Его глаза были пустыми, и она видела там свое отражение, а потом в них появилась нахальная злость, и она отшатнулась. Помолчав, они разошлись. Она — в свою комнату, а он к Джорджу, где его ждали, чтобы он развлек кого-то еще своим присутствием. Ближе к восьми часам вечера все успокоилось. Откуда-то доносились веселые восклики, и где-то сказочно звучал саксофон. Ванда сидела и смотрела в окно. Она пыталась учить монолог леди Макбет, который взялась продекламировать на следующее занятие, но ее мысли витали отчаянно далеко. Ей снова хотелось быть в Новом Орлеане, пойти на рынок вместе с мамой, залезть на дерево, откуда был виден весь город и… Неизменно всплыл образ Беннета, и мороз подернул кожу Ванды. Надо было смириться с тем, что все места, которые ей были дороги, были теперь связаны только с одним Беннетом Уитменом — ее первым и последним другом. Теперь ее дом превратился в обитель врага, и хода туда ей не было. Черная тоска накатила на нее, и она едва не расплакалась. Желание пообщаться хоть с Эмили появилось от безысходности. Она тоже не пошла на этот дурацкий праздник, и они смогут порассказывать друг другу какие-нибудь интересные истории и выпить чая. Быстро поднявшись, Ванда вышла в коридор. Вокруг не было ни души, все и правда были на главном празднике, даже те, кто не получил приглашения. Зевнув, она постучала в комнату и вошла. Эмили не было. Аккуратно заправленная кровать, собранные по алфавиту учебники на столе, приглушенный торшер на столе, но ни тени присутствия хозяйки комнаты. Ванда подумала, что Эмили все-таки пошла на вечеринку, и устало недовольство накатило на нее. Она уже собиралась уходить, как вдруг послышались невнятные всхлипы, будто скулил маленький щенок. Зная привязанность Эмили ко всем кутятам, котятам, Ванда подумала, что ее приятельница рискнула и притащила к себе в комнату одного из них. Разумеется, это было безумием, но против воли Ванда улыбнулась: это было бы очень мило: ухаживать за малышом, поить его молоком и хранить, как самую большую тайну. Она с довольным видом приблизилась к краю кровати, куда свет не падал, и застыла на месте. Эмили сидела, согнувшись в три погибели на маленьком клочке коврика и плакала так тихо, что Ванда почувствовала неприятную ломоту в области сердца. Ее приятельница не замечала ее, а только тихо раскачивалась из стороны в сторону, запрятав голову в колени. Ванда попятилась назад; только большое горе могло служить причиной таких слез, и она боялась этого. Когда-то, в далеком детстве, Ванда умела утешать любого плачущего человека, могла найти нужные слова и успокоить. Но сейчас она боялась слез, боялась до дрожи и всегда старалась убежать подальше от того, кто безутешно рыдал. Она попятилась к выходу, стараясь не задеть ни одну вещь и ничем не выдать своего присутствия, и когда дверь наконец за ней закрылась, выдохнула. Теперь она была в безопасности, вдали от необходимости думать и переживать за кого-то еще, кроме себя. Сейчас она почитает, ляжет спать, а потом наступит утро, и она отлично выступит на фестивале. Странно, но обычного облегчения не последовало. Ванда машинально взялась за книгу, но строчки не читались, а перед лицом постепенно вырисовывался образ отца. Его глаза смотрели без укора, но с такой болью, что Ванда сама чуть не зарыдала. Снова совесть явилась к ней в облике того, кем она никогда бы не смогла бы пренебречь. «Но, папа, я же не умею утешать!» Мысли вдруг переметнулись в другой день, когда она лежала ничком на кровати, а потом появилась Эмили и вытащила ее на свет. Ванда хотела заявить, что вовсе не нуждалась в подобной помощи, и ей было вполне комфортно и в своем состоянии, но правда осталась правдой — Эмили пришла ей на помощь, несмотря на то, что могла нарваться на ее гнев. Правда резала ей глаза, заставляла ругаться, но все так же оставалась железной. Глубоко вздохнув, будто она готовилась прыгнуть со скалы, Ванда открыла дверь и, постояв немного в коридоре, зашла в комнату Эмили. Там все так же был слышен тихий плач, и Ванду слегка передернуло от страха. Приказав себе собраться, первым делом она осмотрелась: не было ли поблизости какого-нибудь письма со страшной вестью. Но все было чисто, и около эмили не было ни клочка бумаги. Тогда Ванда собралась с силами и позвала приятельницу по имени. Та не ответила. Ванда позвала еще раз, но ответом ей служил все тот же плач. Тогда Ванда, недолго думая, бросила на пол одну из книг. Уловка сработала, и ее приятельница очнулась. Однако присутствие Ванды только еще больше ее расстроило, и слезы заново заструились. Ванда чувствовала себя неуютно и неудобно, и не находись окно на достаточной высоте, непременно туда сиганула. Но пришлось заводить разговор. — Эмили, в чем дело? Ответа не последовало, и всхлипы стали только громче. Ванда понимала, что не должна была чувствовать раздражения, раз она вызвалась на подобную миссию, однако неприятное ощущение тщетности всех ее попыток начало медленно в ней разрастаться. — Эмили, в чем дело? И снова ответа не последовало. Теперь ее приятельница зарылась в платье еще глубже, и глухие слезы дергали каждый раз что-то в душе Ванды. Еще одна попытка, и она сдается. Она терпеть не может чужие слезы. Она разучилась утешать людей. — Эмили, что случилось? И снова ее проигнорировали, и с чувством выполненного долга Ванда поднялась с края кровати. Дело было сделано, она поинтересовалась целых три раза, что случилось, но ей решили не отвечать, поэтому можно было спокойно идти обратно в свою комнату. Три шага вперед, и Ванда почувствовала, что перестанет себя уважать, если сейчас уйдет, и оставит свою приятельницу в подобном положении. Она наверняка страдала, и ей нужна была помощь. И как бы не обстояли дела с душевным здоровьем самой Ванды, помощь требовалась сейчас не ей. Она сможет вылечить себя сама, а тут нужно принять серьезные меры. Так как уговоры не подействовали, Ванда решила перейти к более строгому способу. Он быстро подошла к Эмили и легонько ее встряхнула. От неожиданности та перестала всхлипывать и с удивлением посмотрела на свою подругу. Однако та, совершенно спокойно села в кресло и, расправив складки на юбке, серьезно произнесла: — У тебя кто-то умер? Эмили отрицательно кивнула. — Уже хорошо.- выдохнула Ванда. Помогать принять первую боль от потери близкого человека она вряд ли бы сейчас смогла, а все остальное не казалось уже таким страшным.- Кто-то заболел? — Нет.- пробормотала Эмили. — Ты получила двойку по латинскому? — Нет.- всполошилась ее приятельница.- У меня четверка! — Эмили, я перебрала самые страшные варианты. В чем тогда дело? Эмили затеребила подол платья и принялась икать. Ванда подумала, сколько еще минут сможет сохранить свое спокойствие и, не выдержав, налила стакан воды. — Ванда, спасибо, но мне вода не помогает. — Я налила себе. Так в чем дело, Эмили? — Я боюсь.- выдавила наконец из себя ее приятельница. — Чего боишься? Что кто-то умрет или заболеет? Эмили снова помотала головой, и Ванда не вытерпела. Нет, она поможет своей приятельнице, облегчит ей ее долю, но, ради всего святого, пусть она говорит точно и четко. — Эмили, я устала играть в угадайку! Скажи наконец, в чем дело, и я постараюсь тебе помочь. — Я боюсь завтрашнего дня. Фестиваля.- она смотрела куда угодно, но только не на подругу, и Ванда поняла, что та чего-ты стыдится и не хочет говорить. — Ты боишься, что провалишься завтра? Ванда озвучила ее страх вслух, и та вздрогнула, будто увидела перед собой призрак старого профессора Инглби. — Да, боюсь. — Что же, это вполне понятно.- проговорила Ванда и замолчала. Эмили явно ждала продолжения и искоса взглянула на свою подругу, но та гипнотизировала полную луну за окном и, казалось, была далека от всего происходящего. Первая обида захлестнула Эмили; она ведь не звала Ванду, не просила ее утешать, но та пришла и спросила, что случилось, будто ей было дело до ее волнений. А сейчас она сидела с видом мудрой совы, и наверняка будет смеяться вслух, когда Эмили произнесет свои опасения. — Знаешь, это не очень утешает.- угрюмо проговорила ее приятельница, и Ванда незаметно улыбнулась. Начало было положено, и теперь, когда Эмили вышла из того состояния, когда слезы могли обернуться истерикой, а потом и нервным срывом, Ванда была готова к содержательному разговору. — Разумеется.- легко ответила она.- Ты ведь ждала от меня слов, что все завтра будет хорошо, и мы выступим так блестяще, что сорвем овации? — Эмили кивнула.- Но если бы я такое сказала, то соврала. Эмили с недоверием посмотрела на нее, однако Ванда была уверена, что приятельница ее слушает. — Ну, во-первых, я не умею утешать. Во-вторых, правда в том, что ни ты, ни я, ни даже мистер Норрис не знает, как мы завтра выступим. Никто не знает и не видит будущего. Нет, конечно, ты можешь устроить какой-нибудь сеанс и спросить у Этель Берримор, как завтра все пройдет, но я в этом участвовать не собираюсь, уж извини. — А что насчет Фреда Астера? — сострила Эмили. — Да хоть самого Михаила Чехова. Но вот, что я скажу, Эмили.- Ванда снова стала серьезной.- Я знаю, что мы усердно работали все эти дни, что мы зубрили свои монологи, чтобы они стали для нас нашей живой речью, выписывали сто кругов по сцене, чтобы запомнить наши позиции, работали так, чтобы не опозорить мистера Норриса. И я знаю, что наши старания вознаградятся. — Ванда, я тоже стараюсь в это верить, но кто мне даст гарантии, что я не забуду текст или не упаду? — Никто и никогда не даст тебе никаких гарантий, Эмили. Знаешь, как мне говорила моя бабушка? Либо ты выкладываешься на сто процентов и надеешься на успех, либо трясешься от страха и ждешь конца света. — А третий вариант? — А третьего не дано. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только скрипом кресла, на котором раскачивалась Ванда и шумом точилки, которую машинально вертела Эмили. — Я же тоже волнуюсь.- сказала Ванда.- И бабушка всегда волнуется, когда выходит на сцену. И не надо на меня так недоверчиво смотреть. Театр — это вечная лотерея, и выигрывает только тот, который любит рисковать. — И ты любишь рисковать? — Нет, но я приучила себя к этому. Но риск хорош тогда, когда он до блеска отточен, ты можешь рисковать, когда уверен в своих силах, когда точно знаешь каждое слово, каждое движение головы. А мы с тобой это знаем. Спокойная уверенность подруги и приятное осознание того, что та может тоже волноваться, усыпили страх Эмили. Слезы высохли сами по себе, и комната перестала казаться слишком маленькой, и вера в подругу снова была восстановлена. Эмили даже стало стыдно, что она могла как-то по-другому думать о той, которую она уже назвала своей сестрой. — Просто тебе, Ванда, все равно несколько легче.- проговорила Эмили то, что хотели сказать все с той минуты, как наследница таланта Авалайн Гэйт переступила порог.- Твоя бабушка… Она всему тебя научила, тебе не так страшно. У тебя есть ее талант. Ванда хотела разразиться тирадой, но смолчала. Все вокруг только и говорили, как хорошо быть внучкой такой великолепной актрисы, что Ванда ела театр со своей первой кашей, что она дышала воздухом декорацией. И никому в голову не могло прийти, что временами Ванда от всего сердца хотела отказаться от фамилии «Гэйт», которая несла за собой такую высокую планку, что ее почти невозможно было перепрыгнуть. А если бы Ванда хоть раз провалилась, то бабушка непременно восприняла этот факт, как личное оскорбление, разумеется, ничего не сказав при этом внучке. Ванда поняла бы это просто по сведенным бровям. Фамилия Гэйт была как золотое ожерелье: оно давало привилегии, но при одном неудобном движении оно могло ее задушить. Ванда бы с удовольствием обо всем этом рассказала, но тогда бы ее сочли слабой и жалущейся, пожалеть не пожалели бы, а только перестали уважать. Лучше было хранить молчание и отвлечься на что-нибудь еще. — Но знаешь, — нарушила тишину Ванда.- Затея Ричарда с вечеринкой не так глупа. Он знает, что ему нужно отвлечься перед фестивалем, а лучше праздника ничего придумать нельзя. Разумеется, без алкоголя. — Да, возможно.- тихо вздохнула Эмили.- Но нам туда вход закрыт. — С чего это? Он ведь давал тебе приглашение, так? А еще, сдается мне, что половина там вообще неприглашенных. Так что, — она резко встала с кресла и потянулась.- Вставай, посетим наконец хоть одно злачное мероприятие. *** Близилось уже десять часов, когда Ванда с Эмили выбрались наконец наружу. Все коридоры были пусты, и ни из одной двери не лился свет, и Ванда уже успела с грустью подумать, как же приятно было бы завтра дать всем понять, что они единственные, кто не посетил эту вечеринку года, которую так старательно расхвалили. Но ход был сделан, и пути обратно не было. Она расправила плечи и принялась спускаться по лестнице, так как понимала, если она не сделает первый шаг, то Эмили обязательно сбежит, запрется в комнате и примется рыдать. И крах их завтрашнего спектакля будет гарантирован. Ради последнего она могла поступиться даже своим тщеславием. Все лампы в холле были приглушены, чтобы не отвлекать внимания от завлекающего тускло-оранжевого света, льющегося из заманчиво приоткрытой двери в зимний сад. Всегда закрытая, теперь она была открыта лишь наполовину, и Ванда могла слышать грустные визги скрипки, наверняка играли танго «Цыган». Это было странно, однако дверь никак не поддавалась, и как бы Эмили с Вандой не пытались ее открыть, ничего не получалось. Ванда уже хотела развести руками, мол, судьба к ним сегодня неблагосклонна, но Эмили с ликующим видом указала на табличку, где шрифтом в стиле «ар-деко» было выведено: «Ребятки, вход через сад». Такое нелепое несоответствие красоты и содержания позабавило Ванду, и ей почему-то подумалось, что Ричард отвечал за шрифт, а Джордж — за старательный сленг двадцатых. Они вышли на улицу, обошли парк, и Ванде пришлось признать, что Иджерна постаралась на славу. Стояла темная осенняя ночь, но из-за магического света китайских фонариков было светло как днем. По всему парку были раскинуты шелковые кушетки, на которые невозможно было присесть больше чем одной паре, и, тем не менее, многие со смехом ютились на траве, подложив под себя бархатные подушечки, не боясь запачкать их землей. Весь фасад зимнего сада был разукрашен разноцветными гирляндами, которые рассыпались тысячью мелких блестящих осколков. Повсюду стояли миниатюрные столы, и на каждом возвышались колоннады из бокалов, наполненных шампанским, и как только они пустели, чья-то невидимая рука наполняла их заново. Льющаяся музыка из зала, соединилась в приятную какафонию с мотивами оркестра, который играл тут же, около небольшого угла, вплотную заставленного кустами и деревьями в кадке, чтобы создавалась полная иллюзия неприсутствия. Огни витражных окон переливались, и Ванда усмехнулась, что зря забыла надеть свои солнцезащитные очки. К ним сразу подскочили какая-то небольшая компания из трех молодых людей и двух девушек, которых Ванда в жизни в глаза не видела, и которая с непробиваемой уверенностью начала заверять их, что видели Ванду с Эмили в прошлом году на Солнечном Побережье. Они не слушали никаких возражений и замолчали только тогда, когда Ванда внезапно согласилась и только добавила, что в тот раз одна из девушек была с другим цветом волос. Не обращая внимания на молчаливое негодование, она принялась пробираться сквозь толпу, пытаясь зайти в зал, но это было сделать достаточно сложно, потому что то и дело ее туфли цеплялись за чьи-то каблуки, а ее руку каждую секунду кто-то жал в своей и говорил, как рад ее видеть. Добравшись в конце концов до небольшой мраморной вазы, наполненной до верха конфетами в золотых обертках, Ванда оглянулась: вокруг нее была ужасающая, бьющая в глаза роскошь, и смутное состояние тревоги охватило ее при одной мысли, сколько денег ушло на то, чтобы создать эту мгновенную феерию жизни, которой бы позавидовал сам Энтони Пэтч. Ведь завтра никто и не вспомнит о том, сколько бокалов было разбито, сколько цветов было вытоптано, сколько золотых оберток выброшено. Она понимала, что ее могли посчитать обычной мещанкой, считающей чужие деньги, и ничего не могла с собой поделать. Ванда вдруг заметила одинокий цветок тюльпана, лежащий на грязном куске земли, где газон был безнадежно исколот острыми шпильками. Красно-розовый, он лежал там совсем беспомощный, наверное, кто-то выдернул его ради забавы, а потом он ему наскучил, и он выбросил, не заботясь ни о чем. Ванда быстро его подняла, и пока ей никто не наступил на ногу, спрятала за поясок серебристого платья. Эмили была где-то в той толпе, и, приглядевшись, Ванда заметила, что та весело общалась с одним молодым человеком, то и дело расплываясь в улыбке. Ее меланхолия прошла, как только она окунулась в огни и смех. На секунду Ванда позавидовала ее способности подстраиваться под обстановку. Смысла напоминать о запрете шампанского не было, и Ванда со спокойной душой пошла к входу в зал, и почти что вошла, когда услышала за своей спиной громкий шепот. Она терпеть не могла, когда люди понижали голос в разговоре с ней, это будто означало, что между ними есть что-то личное, хотя это была полная чушь. — Не правда ли прекрасно, мисс Гэйт? — немного несвязная речь послышалась около нее, чье-то горячее дыхание коснулось ее плеча, и Ванду передернуло.- Напоминает «Великого Гэтсби», не так ли? — Скорее, «Прекрасных и проклятых». И не надо дышать мне в шею. Таинственный молодой человек вышел на свет, и по кривой усмешке Ванда узнала все того же Лесли Шора, который уже однажды встречал ее около дверей. Он снова был немного развязен, и галстук на шее был заметно ослаблен, а на манжетах явно виднелись следы от шампанского. — Ричард говорил, что вы отказались от нашего скромного праздника. — Не знала, что мистер Риверс поверяет вам ваши сердечные тайны. Отпив от еще откуда-то появившегося бокала, Лесли развел руками, стараясь описать все свои впечатления от всего происходящего, но в ту же минуту его кто-то окликнул, и он успел только прокричать ей: — Но признайтесь же, Ванда, здесь прекрасно! Ванда кивнула; зимний сад выглядел еще более монументально, чем парк пансиона. Построенный в виде крытого венецианского дворика, он был двухэтажным, и весь второй этаж был выполнен в виде огромного балкона, опоясывающего весь первый этаж, переходившей в стеклянный купол, который служил потолком. Над куполом были развешены длинные гирлянды из серебристой и золоченой бумаги, а на желтом мраморном лежали блестящие конфетти, которые то и дело сбрасывали с верхнего этажа, от чего все гости напоминали наряженные елки. Оркестр играл и здесь, и музыка гремела, переходя в обрывки разговоров. Тут Ванду тоже узнавали, благодаря Авалайн, многие пытались с ней заговорить, чтобы та замолвила словечко за них, однако Ванда даже перестала обращать внимания на все восклики, столько имен, фамилий и лиц перемешалось в ее сознании. Всю ее обволакивал дурманящий аромат южных магнолий и азалий, и Ванда на момент совсем перестала понимать, где находится. Каждый осколок свободного места был заполнен фруктами в сахаре, повсюду лежали мелкие ларцы с сигарами, а на тарелках прижимались друг к другу французские пирожные. — Том, я не ожидала тебя тут увидеть! — Кстати, говорят, что Джоан скоро уйдет из спектакля, потому что… — Не может быть, чтобы Ричард мог жениться на ком-то еще! — Милый, дай-ка мне еще один кусочек… Ванда почувствовала, что ей сейчас не хватит воздуха, если она сию же минуту, не выберется отсюда, и она пригтовилась уйти, как толпа внезапно ее развернула, и она оказалась вытолкнутой в центр. Тут воздуха было побольше, и начавшаяся мутнота перестала досаждать ей; она огляделась. Толпа образовывала полный круг, но в центре, где обычно кружились в танце пары, было пусто, и оркестр был наготове, будто ждал какого-то знака. И вот чья-то рука взмахнула, и снова затянулась знакомая мелодия «Цыгана». На паркет вышел Ричард, бережно ведя за собой Иджерну. Того состояния безумия уже не было в его глазах, там лишь играла уверенность в том, что он — хозяин вечера, и все просто счастливы находиться тут. Платье Иджерны немного колыхалось от порывов ветра и, грациозно склонив голову набок, она любовно положила руку на плечо своему партнеру. Они двигались в такт, с ленивым мастерством перемещаясь по натертым доскам. Они были Энтони и Глорией Пэтч, Дэйзи и Джеем, Николь и Диком, казалось, все герои Фицджеральда на какое-то мгновение переселились в них. Ее легкое платье переливалось в свете огоньков, его белоснежная рубашка сияла своей накрахмаленностью, и вздохи, какие же они прекрасная пара, непрерывно раздавались отовсюду. Ванда внимательно наблюдала за ними, даже секундами любовалась, но не могла отделаться от впечатления, что смотрит тщательно вышмутрованное шоу, где каждый знал свое движение и свою реплику. А может она просто впервые испытала зависть, к чему-то что ей было недоступно. Музыка закончилась, и все остальные заняли место под огромной лампой, кажущейся большой копией того бриллианта, который висел на шее у Иджерны. Приглашали Ванду, но та вежливо отклонила все приглашения, поднялась на второй этаж и села на освободившийся диван. Тут было намного пустыннее, чем внизу, и из открытого балкона веяло осенним холодом. Со всех сторон ее окутывала темнота, оставляя только небольшой островок света от подобия газового фонаря, висевшего над ее головой. Здесь не так много было накидано конфетти. Мраморный пол немного холодил ее сероватые туфли на тонкой подошве, и было странно, что ни одна из многочисленных парочек не уединилась тут. Запели какую-то старую песню про несчастную любовь, общий разговор растворился в пространных словах, а потом она увидела Ричарда, и стакан с вишневым соком возмущенно замер в ее руках. Он уже поднялся обратно туда, где наверное провел большую часть своего времени и теперь смотрел на все происходящее со странным презрительным любопытством, будто он устроил шоу и теперь мог наблюдать за теми, кого контролировал с помощью своих денег, своей власти и своего обаяния. Иногда танцующие поднимали голову наверх и улыбались ему, и тогда он менял одну гримасу на другую, а окружающие верили ему. Он неспеша потягивал бурую жидкость из стакана, иногда наклоняя его, создавая опасность для причесок тех, кто был внизу. Ричард явно наслаждался своим праздником, и в его взгляде вспыхивало что-то опасное, несущее прекрасное разрушение и себя, и других. Конечно, это была игра, и для тех, и для других. Одни притворялись, что были рады видеть тех. кого пригласили, а приглашенные были готовы заверять остальных в том, что сто лет знакомы с хозяином вечера, хотя толком знали одно его имя. И все же, по мнению Ванды, основная вина лежала на Ричарде. Гнев Ванды возник сразу, и, не контролируя себя, она подошла к балкону. Глаза ее сердито сверкали, и она была готова обрушить свою справедливую ярость на него, как только представится возможность. О, она не станет ходить вокруг да около, она не станет поддерживать этот заваулированный обмен оскорблениями, как любезностями, она выскажет ему все, что считает. Единственная загвоздка была в том, что она не знала конкретно своих слов. Она понимала, что своим ранним поведением и отношением к своим однокурсникам не была лучше, чем вся «группа интеллигенции», и ее могли упрекнуть в такой же сухости, в таком же равнодушии и бессердечии. Вот только… Вот только… Она не старалась поставить людей в зависимое положение, а потом наслаждаться этим! Она не приглашала всех только для того, чтоб они ели, пили и развлекались за ее счет, а она бы смотрела на это все с мрачным удовлетворением и наслаждалась осознанием своей власти! Разумеется, те, кто велись на это были недостойны жалости, однако поступки Ричарда вызывали еще большее раздражение, чем глупость гостей. Он не мог возомнить себя тем, кто может контролировать людей и играть их желаниями. Может быть она уже что-то начала говорить вслух, а может быть ее пристальная ярость заставила Ричарда посмореть напротив, но так или иначе, он ее заметил как раз в тот момент, когда саксофоны начали томный фокстрот, и Ванда не смогла понять, чего больше отразилось в его взгляде: удивления или неприязни. Едва не вылив все содержимое своего стакана вниз, Ричард нацепил кислую улыбку и направился к Ванде, которая, однако, уже направилась к нему в решимости говорить кратко, по делу и жестко. Это напоминало бег по кругу, каждый не мог остановиться, и со стороны выглядело так, будто Ванда старательно уходит от Риверса, а тот пытается ее нагнать. Ситуация могла быть истолкована двояко, а потому она затормозила около дверей балкона. Холод стекла немного отрезвил ее, и мысли, скачущие то туда, то сюда, наконец соединились в логичные фразы, и она решительно одернула плотную тальму на плечах. Вероятно, мистер Риверс где-то задержался, но Ванда была этому рада. Луна, плавно поднимающаяся все выше и выше успокаивала своим блеском, и на какой-то момент для Ванды утихли звуки музыки и громкие разговоры, и она осталась наедине с природой. Ей не нужны были никакие украшения, так она была совершенна. И ни одни драгоценности не могли затмить того спокойного, уверенного в своем совершенстве, серебряного блеска, покрывавшего всю лужайку. Присутствие Ричарда стало явным только после того, как порыв ветра разнес по этажу пряный аромат его одеколона; Ванда скривилась — она никогда не любила подобные ароматы. Она ждала, что Риверс начнет свою язвительную отповедь, но тот молчал. И тогда начала она. Голос ее не дрожал, без всяких предисловий она бросила ему обвинение. — Вы презираете тех, кого пригласили, мистер Риверс. Это недостойно. — По-моему, вы ошибаетесь. Я не говорил ничего подобного. — Мне было вполне вашего выражения лица. — Так вы теперь еще и умеете читать по лицам? Не знал. Его тон был лишен привычного сарказма, напротив, он был вежливым и непонятно тягучим. Слова падали медленно, как смола с дерева. Ванда не могла разглядеть его лица, он весь был скрыт в тени, свет падал лишь на его руки, и Ванда мысленно выругала себя за то, что не додумалась до этого первая, а встала как раз так, что ее лицо можно было читать, как открытую книгу. — Почему…- она запнулась на полуслове, и все доводы исчезли под этим непробиваемым молчанием. Она пыталась доказать свои принципы незнакомцу, который жил по своим собственным догматам, нерушимым и жизнеполагающим. Все, что бы она не сказала сейчас, просто бы не дошло бы до его сознания. Они были настолько разными, что отказывались понимать друг друга, и идеи каждого казались бредом больного. Это осознание заставило Ванду снова уйти в свои мысли и замолчать. Все, что она планировала рассказать, оказалось бессмысленным. Почему-то это было неприятно. Ричард с растущим удивлением, перекрывавшем неприязнь, смотрел на свою собеседницу, которая не договорила и застыла, прижав руку к подбородку. Брови ее то поднимались, то опускались, временами она изумленно смотрела на стену, однако она ничего не говорила, и снова ушла в свой мир, куда остальным хода не было. Удивление прошло, а неприязнь нахлынула с новой силой. Как эту праведницу смогли пустить на веселый карнавал, Ричард не знал, но тот факт, что она подловила его и увидела живые эмоции, раздражал неимоверно. Он действительно наслаждался своим влиянием, приятно было видеть, что те люди, которые год назад его ненавидели, теперь были счастливы пожать руку. Было приятно ощущать себя тем, кто может доставить удовольствие людям, а потом его легко отнять. На какое-то время его тщеславие вышло на свободу, но потом появилась несносная Ванда, и минутное счастье закончилось. Он разве многог просил? Ричард был раздражен, и он знал, что не откажется от возможности конфликта. — Так, значит, вы прочитали это на моем лице, да? — начал он.- И что же в этом предосудительного? Ванда вздрогнула; голос Риверса прозвучал слишком громко в той тишине, куда она уже успела себя погрузить. Присмотревшись, Ванда заметила, что глаза его странно блестели в темноте, а может быть это были всего лишь отблески начавшегося салюта. Она не ответила, и Ричард выступил в свет. Теперь они были в равных силах. — Мисс Арнет, я задал вопрос и желал бы услышать ответ. — Пожалуйста.- спокойно ответила Ванда.- Я считаю, это недостойно по отношению и к себе, и к другим тешить свое самолюбие и тщеславие с помощью тех, на кого вы можете влиять. — Это обычный закон политики. — Возможно. Но в результате вы проиграете, когда потеряете то, с помощью чего вы влияли на них. — Вы посчитали наши блага? — До меня это сделали другие несколько веков назад. Деньги истратятся, красота померкнет, а обаяние повянет под натиском алкоголя. Не вы первый, не вы последний. Голос Арнет- Гэйт звучал так спокойно и так жестоко, что Ричард подался немного вперед, чтобы убедиться, неужели именно эти глаза горели праведным огнем, когда она защищала своего любимого Ричарда III от нападок мистера Норриса. Сейчас же в них не было ничего живого, и только твердая уверенность в своей правоте тускло отражала свет от луны. Бешенство, усугубленное порцией алкоголя, достигло своего пика, и когда он ответил ей, то тон был таким мягким, что только усиливал неприятные слова. — Полагаю, вы основываетесь на своем примере, мисс Арнет-Гэйт.- и не дав ей его перебить, продолжил.- Вы несомненно считате себя выше и чище нас, вы выступаете в роли праведника, однако могу вас уверить, что вы ничем не лучше любого из нашей компании. Вы так же презираете каждого находящегося здесь.- он обвел рукой весь зал и немного покачнулся.- Презираете, но и это еще полбеды. Вы старательно скрываете это от себя, стараетесь уверить себя в том, что вы не такая как мы. Вы и правда не такая, вы еще хуже. Мы не врем себе, что не ставим ни одного здесь ни во что, а вы врете. И себе, и своей несчастной Эмили, которая так верит вам. Сложно ей приходится, я думаю. Вы же ее презираете, считаете, что дружба с вами должна льстить ей. Да, и правда, невероятное милосердие. Ванда оторопело взглянула на Ричарда. Злость не успела проснуться, так она была поражена сказанным. Она не могла ничего возразить и только молчала и смотрела на стену, позади Риверса, мечтая о том, чтобы там открылся проход, и она смогла бы ускользнуть. Ричард смог озвучить то, чего Ванда в упор не хотела замечать, она гнала от себя подобные мысли, а сейчас ей внезапно выложили все в лицо. Это было неприятно и как-то сковывало все движения. На нее вдруг накатила огромная усталость, захотелось присесть. Наверное, она смогла бы принять правду о себе, но в другое время и от другого человека. Сейчас же было ощущение, что ее просто унизили. — Эмили было бы не лучше и с вами. Я уважаю ее как свою приятельницу и не стараюсь унизить. — Вы сами верите в свои слова? — Я никогда и никому не лгу. Себе в том числе. А насчет того, что я хуже вас…- громко начала Ванда, но не закончила. С другого конца послышались веселые голоса, кто-то явно радовался этому празднику и попробовал затянуть песню.- Так вот, я хотя бы не старюсь унизить других, чтобы возвысить себя! — ей пришлось буквально кричать, чтобы ее собеседник смог ее услышать за гулом от салюта. — Очень возвышенно звучит, однако смысла здесь еще меньше, чем во всех остальных ваших доводах! — Примените это к себе, и смысл появится. — Спасибо, я обойдусь и без ваших советов. Веселая компания остановилась и с сомнением посмотрела на Ричарда и Ванду. Для них было странно видеть, что кто-то в этот вечер может ссориться. Выпей три бокала шампанского, и все окажется пустяком, не стоящим твоего внимания. Ванда инстинктивно отступила в темноту, Ричард шагнул за ней. Нетрезвость их новых знакомых сыграла на руку, и те только повели рукой и посчитали двоих за призраков этой ночи. — Спокойной ночи, мистер Риверс. Надеюсь, ваше пьянство не погубит завтрашний день. — Уже уходите? Все-таки решили покинуть обитель пошлости и вульгарности? Поздно вы опомнились, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. Ванда хотела что-то сказать, однако приглядевшись, заметила поволоку в глазах Ричарда. Он стремительно пьянел и в скором времени мог свалиться с ног, но это не была ее забота. Он отвернулся к окнам и принялся насвистывать какой-то мотив. Сейчас он был не рыцарем, сейчас бы его не пустили бы даже на порог замка. Она быстро сбежала вниз, и Ричард не видел, как та нашла Эмили, как махнула рукой Лесли Шору. Глаза его постепенно наливались тяжестью, а звуки куда-то уплывали. Сначала пропало окно, растворившись в серебряном свете, а за ним пропали и балконные перила. Потом он вдруг о что-то запнулся и рухнул на кушетку. Для него праздник завершился.