Занавес открывается

Несильный дождь накрапывает, выводя монотонную мелодию по черепичной крыше. Она давно прохудилась, но Авалайн никак не могла уговорить дедушку починить ее. Он всегда был занят сочинением своих пьес для нее, и все земные заботы оставлял для Рэнсома. Ванда лежит на своей кровати, и черное покрывало не дает ей продохнуть, она понимает, что задыхается, но не может никак его скинуть с себя, а когда наконец сваливает его на пол, обнаруживает на себе странное платье, белое с кринолином, то же самое, которое неизменно на ней в каждом ее сне. Какой-то звук раздается над ее комнатой, и Ванда вскакивает. Путь на чердак, в мансарду ей был обычно закрыт, там жили бабушка и дедушка, и Авалайн сотворила из огромного заброшенного этажа целый мир, где на полу лежали разорванные цепочки от украшений, а на туалетном столе висели газовые шарфы. Ванда медленно поднимается по лестнице, дыра в крыше становится все больше и больше, и дождь превращается в снег, от которого подол платья становится тяжелым, и Ванда едва переставляет ноги. Она знает, что дедушка давно мертв, однако может поклясться, что чувствует запах его одеколона. Вот она стоит около огромных тисовых дверей и видит дедушку, спокойно лежащего в постели, он мирно читает газету, и улыбается своей внучке, когда замечает, что она наблюдает за ним через щель. А потом Ванда чувствует запах вишневого табака и слышит раскатистый шепот с южным акцентом. Мужчина и Женщина. Их голоса сливаются в единую мелодию, а потом Ванда видит, как на голову дедушки опускается что-то белое. Он кричит о помощи, его руки судорожно дергаются, Ванда ничего не может сделать. Вдруг что-то белое накрывает и ее, а подол платья, недавно такого кипельно-белого, окрашивается кровью. Ванда знает, что это кровь, чувствует ее запах, который смешивается с вишневым табаком, и от которого ее начинает мутить. Нечто белое закрывает ее глаза, и несмотря на все старания, она чувствует, как воздуха становится все меньше и меньше, а в голове все так же хвучит мелодичный смех. *** Ванда проснулась от ноющей боли в ноге и от того, что кто-то отчаянно теребил ее за плечо. Обычно она сварливо ответила бы, что те, кто ее разбудили, шли по своим делам, но сегодня она была благодарна за то, что ее смогли вывести из затяжного кошмара. Этот сон с дедушкой повторялся из раза в раз, каждый раз она видела, что его начинали душить, но ни разу она не смогла увидеть лица тех, кто совершил это убийство. последнее, что она видела — его руки, тянущиеся к ней и просящие о помощи. И самое ужасное — Ванда была уверена, что видела это уже однажды, но не во снах, а наяву. Всего один раз, в детстве. Это ощущение было липучим, неприятным, и каждый раз после таких снов Ванда сидела и пыталась понять, где она находится: в своих снах или в реальной жизни. В этот раз ее отрезвили больная нога и Эмили, сидящая около нее на стуле. Она смирно положила руки на колени и с испугом смотрела на свою подругу. Не сказать, чтобы Ванда была рада вторжению в ее комнату, однако она могла быть благодарной и не стала срываться на язвительность и только зевнула: — Доброе утро, Эмили. Что ты здесь делаешь? — Я очень долго стучала, а ты не открывала.- осторожно начала ее приятельница.- Сегодня ведь такой важный день; и вдруг с тобой что-то случилось. — Что могло со мной случиться? — махнула рукой Ванда.- Не придумывай. — Ты задыхалась, когда я вошла.- серьезно сказала Эмили. Ванда неосознанно поднесла руку к горлу. Такое бывало и раньше, чтобы ее плохие сны переносились в явь, однажды она даже упала с кровати, когда ей приснилось, что она прыгает со скалы, но теперь все стало несколько тревожнее. Она попыталась найти свою ночную косынку и обнаружила, что та висит у нее на шее, причем, достаточно крепко обвивишись кругом. Так недалеко и до того, что она сама себя удушит. Страх, отразившийся в глазах Ванды, передался и Эмили, и та чуть не вскрикнула, однако Ванда селда на кровати и будночно посмотрела на часы. Ей ни в коем случае нельзя было показывать панику, иначе тогда забьет тревогу Эмили, и можно будет сказать «прощай» удачной возможности выступить на фестивале. — Семь утра. Поздновато. Спасибо, Эмили, что разбудила, иначе мы бы непременно опоздали бы. — Не вопрос. Я сама иногда могу заспаться. Нога болела все сильнее и сильне, но Ванда не могла сменить повязку, пока Эмили находилась в комнате. Она была еще не готова показывать те шрамы от того солнечного пикника. Однако ее приятельница только удобнее расположилась и наметила себе новую книгу, стопки которых лежали аккуратной колонной около кровати. Ванде ежедневно присылали новые романы по просьбе бабушки, но в последнее время она их не открывала, и на них медленно оседала пыль. Все, что было связано с бабушкой, стало теперь двояким, непонятным. ванда все сидела на кровати, а Эмили как будто бы специально выжидала, чтобы ее подруга разозлилась. Делать было нечего, к тому же Ванда почувствовала, что рана открылась и начала кровоточить. Разумеется, можно было пойти поменять повязку и в туалете, но в конце концов, это была ее комната, и она не собиралась покидать ее. Она резко встала и достала свой чемодан с лекарствами. Спирт, бинты, мазь, уже три года так начиналось ее утро, и, небеса свидетели, ей уже это надоело. Ванда быстро развязала промокшую ткань и отбросила кровавый бинт. Эмили было начала увлеченно читать, но когда увидела грязный бинт, не удержалась и прикрыла рот ладонью, чтобы восклик не был таким громким. — Ванда, ты поранилась?! — Да. Три года назад. Перебинтовывать было немного сложнее, чем обычно. Хотя врач и обещал, что временами рана может открываться, но Ванда надеялась, что «временами» означает несколько раз в год, а не каждый месяц. Если бы кто-нибудь сказал ей три года назад, что такая прогулка обернется подобным походным санитарным госпиталем, то… Хотя нет, она просто бы не поверила и рассмеялась в лицо говорившему. Она аккуратно закручивала бинт и не обращала внимания на неловкие взмахи руками Эмили, не рассердилась, когда та чуть не опрокинула флакон спирта. — Ванда, но кто?.. Как? — Это личное, Эмили.- в голове всплыл вчерашний разговор с Риверсом, и вместе с ногой заболела и голова. Возможно, она и правда несколько холодно общалась со своей приятельницей.- То есть…- Но нет, тут же пронеслось в голове, она не собирается менять свое поведение только из-за слов какого-то молодого алкоголика. У нее была приватная жизнь, куда она имела право никого не пускать, и она не собиралась менять это правило.- Это личное, Эмили.- окончательно отрезала она. — Да, конечно. Я не настаиваю, Ванда, ни в коем случае. Может я могу тебе как-то помочь? — Будь добра, поставь пластинку из оранжевой коробки. Этой она особо дорожила. На ней были первые записи Джуди Гарленд в промежутке между 1934 и 1938 годами. Звонкий голосок пел о ом, что дождь заканчивается, и всегда наступает радуга. В 1955 Джуди сама подарила Авалайн эту пластинку, а та позже передала ее Ванде, и та хранила ее и носилась с ней, как с фамильым украшением. — Ванда! Тут автограф Джуди Гарленд! — Я в курсе. Звуки «In never rains» восполнили в ней силы, и, вспомнив о том, какой сегодня день, Ванда с удвоенной силой начала растирать себя полотенцем. Вода сегодня не казалась такой холодной, а солнце весело отражалось в зеркале. Жизнь была хороша, и она с восторгом представляла сегодняшний небольшой триумф. Она уже расчесывалась, как ее рука вдруг дрогнула, и перед глазами вдруг встало окровавленное платье. Настроение улеточилось, и Ванда застыла. Она не была фаталистом, но сначала кровь во сне, а потом на ноге… Что-то было не так. возможно ли, что что-то из непонятных ей миров подсказывало о неудачном дне? Может стоит просто отложить свое выступление? Сказаться больной ил просто сымитировать потерю голоса. Все наверняка ей поверят, она мастер в этом! Машинально причесавшись, она вышла в коридор. Неприятный холод просочился вовнутрь, и вовсю нашептывал, что ее сегодня ждет провал. Она готова была взвыть. Если бы кто-нибудь смог дать ей лекарство от собственных мыслей и собственного сознания. В комнату она вернулась неспокойной, и озабоченная складка залегла у нее меж бровями. Эмили самозабвенно кружилась под голос легенды, и Ванда остановилась в проеме. кроме нее были и другие люди. Этим фестивалем жила долгое время не она одна. Странно, но обычно она о других никогда не думала. Но Эмили… Твердое убеждение в том, чтобы сорвать выступление, пошатнулось. По сути, она мало чем будет отличаться от того же Риверса, который в угоду своим удовольствиям ставит под угрозу всех остальных. Чтобы у нее творилось в голове, невозможно было допустить, чтобы это как-то повлияло на их спектакль. Нет, они выступят. И выступят хорошо. — Все будет отлично.- произнесла она вслух, и Эмили остановилась. — Разумеется, Ванда. Ее приятельница тепло улыбнулась, и Ванда допустила мысль, что она не способна на крупное предательство. Пока Гэйт натягивала на себя зеленое платье из панбархата и пыталась его утянуть на талии, Эмили болтала про вчерашнюю вечеринку. Она говорила про вкусный сок, так похожий на шампанское, про заводную музыку, про чудесный танец Иджерны и Ричарда, и про то, как последнего обнаружили сегодня утром, шатающегося по парку. А вот про Джорджа и Лесли пока никто ничего определнного сказать не могли. То ли они с кем-то подрались, то ли заснули прямо в зимнем саду. Ванда презрительно хмыкнула; все то, о сем она говорила, потверждалось. Они медленно и с позерствлом тратили жизнь, не задумываясь о завтрашнем дне. Блистательный эгоизм. — Но зато они умеют устраивать вечеринки.- удовлетворенно произнесла Эмили. — Прошу тебя! — воскликнула Ванда.- Как этот талант может им пригодиться в театре? Постепенно пансион оживал. Звуки музыки разбудили всех остальных, и студенты медленно открывали двери и выходили наружу, бледные, словно вампиры. А Ванда и Эмили выглядели, как никогда цветущими. Вот, что значит польза фруктовых соков. Все друг с другом лениво переговаривались, обсуждали вчерашний вечер, а потом вспоминали о фестивале и кривились от головной боли. Ванда с Эмили стояли в коридоре и наблюдали. На деле, Эмили ждала Индию и Тома, а Ванда просто не хотела этого признавать и делала вид, что неторопливо надевает свои миниатюрные часы. Сверху раздался страшный грохот, и на минуту все студенты забыли про свою головную боль и посмотрели на лестницу. Джордж Вудвилл еле спускался со ступененей, можно было сказать, что он полз. И как бы Эмили его не было жаль, она не удержалась от смешка. Принц из свиты короля представлял собой удручающую картину. Костюм был безнадежно порван, и манжеты болтались из стороны в сторону, шатанины были распороты наполовину, и на кожаных лоферах виднелись непонятные пятна. А когда он повернулся светом к окружающим, то все судорожно вздохнули: на его лице зиял отчетливый синяк, а ведь ему предстояло играть в «Кукольном доме»! поначалу Ванда попыталась проникнуться к нему сочувствием, однако когда тот грубо оттолкнул руку одного однокурсника, который пытлася его поддержать, она не выдержала. — Вы с кем-то подрались, мистер Вудвилл? Можно узнать, кто это несчастный? Ее голос звучал слишклм громко для ушей несчастного молодогочеловнека, и тот с мукой повернулся к ней, однако мука вскоре сменилаьс злостью. — С дверью.- прозвучал лаконичный ответ Индди, которая появилась около двери и с насмешкой взирала на сложившуюсю картину. — С дверью? Это уже серьезно. Мистер Вудвилл, вы знаете, белая горячка — это не шутка. — Да? — издевательски ответил ей Джордж.- Тогда я просто надеюсь, что вы, в свою очередь, тоже галлюцинация и тоже вскоре исчезните. -Тогд все еще серьезнее, мистер Вудвилл. Если вы видите галлюцинации, то вам обязательно стоит обратиться к врачу. — Всем доброе утро.- Ричард спучкался по ступенькам вслед за Джорджем. Вид его мало чем отличался от его товарища, несмотря на видимую аккуратсность. Волосы старательно были приглажены, но не расчесаны, жилет был кособоко надет, а под глазами залегли серые тени. — Кому доброе, а кому не очень.- тихо проговорила Ванда, и Индия негромко рассмеялась. Ричард обернулся. Он надеялся, что вчерашний разговор смог вселить хоть какую-то толику стыда, однако мисс арнет была все так же бысстыже праведна, глаза ее снова сверкали, и, самое ужасное, рядом с ней стояла Эмили. Он точно помнил, что написал ей вчера писбмо, в котором точно обрисовал ситуацию их дружбы, и что Эмили точно надо бросить Ванду, но, по всей видимости, письмо не возымело никакого действия, и Эмили все так же стояла рядом со своей подругой. Письмо она сожгла. Ванда как раз собиралась отпустить язвительную реплику, когда вспомнила о вчерашнем вечере. Зачем тратить свою энергию на того, кто этого не стоит. Оба молодых человека взяли уверенный курс на саморазрушение, и Ванда не собиралась им в этом мешать. Каждому по просьбам. — Мисс Гэйт, — начал было Джордж, но не успел договорить, как Ричард толкнул его под бок. К ним приближалась Иджерна. казазлось, вчерашний вечер никак не отобразился на ее состоянии. Она все так же напоминла цветущий тюльпан, щеки ее блестели матовым розовым, и Ванда внезапно подумала, что Иджерна вполне могла сойти за одного из ангелов Рафаэля, или даже за Святую варвару. Такой же чистый, безгрешный взгляд, честные намерения, которыми она одаривала каждого и доброта. Она была идеалом, и все ее подозрения ванды могли вполне справедливо показаться идиотскими. Она была воплощением чистоты, сияющая первая рождественская звезда. — Всем доброе утро! — прощебетала она. Но почему тогда Ванда отчетливо слышала что-то мертвое в этом голосе? — Как вам наша вчерашняя вечеринка? Улыбка ее померкла, когда она увидела Ричарда. Джорджа для нее не существовало, и как бы тот не старался, она его не заметила. Прохладная рука коснулась щеки Ричарда, и тот прижал ее к своим губам. От Ванды не укрылось, что Иджерна слегка отшатнулась в сторону, стоило ей приблизиться к лицу своего возлюбленного. Даже сама крепкая любовь не могла устоять перед парамивчерашнего алкоголя. Ее глаза пропустили холодный луч, и в следующую секунду она провела рукой по его волосам: — Ты слишком растрепан, дорогой. — У меня не было времени причесаться. И несмотря на удручающую картину, все равно все смотрели на них, как на божеств. Ничто не смущало: ни грубость, ни нахальство, ни радушное безразличие. Они были для них главными, теми, кто сможет одарить лучами славы и благополучия. пусть слава эта и будет недолговечной, а благополучие недолгим. Они холодно сверкали на том небосводе, который им сотворили сами студенты, и последние были готовы приносить себя в жертву ради благосклонного кивка. В таком случае, они не стоили и того, чтобы ими управлять. Ванда с осторожностью взглянула на Индию и Тома, ожидая, что и те расплылись в радостной улыбке, но те с молчаливым недоумением взирали на все происходящее. Некоторые студенты подталкивали их, мол, посмотрите, что за пара, но на их лицах всея более явно проступало отвращение. Она не собиралась проникаться уважением к кому-либо в этом университете, кроме Эмили, однако их позиция, пусть и не ярко выраженная, не смогла не вызвать невольного одобрения с ее стороны. Возможно, вся ситуация была не столь и безнаджна при наличии хоть малого количества думающих людей. И у Ванды созрел план. *** Завтрак проходил все так же буднично, как и обычно, но Ванда на этот раз мало что замечала. Ее грызла одна мысль, которую она никак не могла озвучить. Эмили при первой встрече упомянула, что была бы счастлива, если бы ее приняли в тайное общество «группы интеллигенции», но это были пустые мечты. Конечно, она могла рассчитывать на то, что Ванда вступит к ним в общество и утянет за собой и ее, однако и этот план потерпел крах. Ванда скорее бы согласилась на то, чтобы каждый день улыбаться всем и каждому, чем упуститься до того, чтобы выпрашивать приглашение, к тому же к тем, кого она искренне презирала. Но вот… Если создать свое тайное общество? Признаться, Ванда сама была в восторге от всех таинственных клубов, куда обычным смертным был заказан. Монограммы, тайные встречи в заброшенных классах при колыхании свечей, шифр, обмен письмами; все это будоражило сознание. Но вставал логичный вопрос: кого приглашать в общество? По скоромному мнению самой Ванды, которое она считала откровенно идиотским, но ничего не могла с собой поделать, для ее общества никто не подходил, кроме нее самой. Но список кандидатур она все равно наполняла, а потом выкидывала. Но вот Индия и Том; не сказать, что она была в восторге от этих двоих, но, во всяком случае, они вызывали меньше раздражения, чем все остальные. Ванда как раз хотела небрежно начать свое речь, как почувствовала резкий толчок в спину. Судорожно сжав кулаки, она обернулась и увидела все ту же женщину, с которой столкнулась в коридорах в первый учебный день. Сейчас она еще больше напоминала ведьму; ее кожа была неестественно бледная под толстым слоем пудры, а на губах растеклась кровавая помада. — Перестаньте сутулиться, мисс Гэйт! Это не лучшее, что можно унаследовать от вашей бабушки. Раздался смех, и кровь Ванды мгновенно вскипела. За этой женщиной стояла «группа интеллигенции», и она, наверное, смогла бы и сейчас проглотить это оскорбление, если бы не тот факт, что над ее бабушкой вдобавок ко всему смеялись еще и Ричард с Джорджем. Это и стало последней каплей. Она бы подскочила, если бы Эмили вовремя не удержала ее на месте. Эта женщина удалялась, а Ванду не могло перестать терзать то, что она снова упустила шанс ответить той, кто нанесла публичное оскорбление Авалайн. Как бы она сама не злилась на бабушку, она была ей слишком дорога, чтобы позволить ее унижение. Авалайн не была просто актрисой, здесь она была символом, за который все сражались, и все знали, что если идола свергнуть, то все общество придет в беспорядок. поэтому, в какой-то мере, она заботилась и о них. Разумеется, ответить открыто она не могла, тогда бы ее просто выгнали, а вот завуалированно… Ванда быстро начала перебирать в уме запас латинских пословиц. Они всегда были беспроигрышным вариантом, когда нужно было оскорбить, но при этом не переходить на личности. Человек мог не понимать смысла всего сказанного, однако тонкое ощущение уязвленности все равно бы его преследовало. — Invidia carpit et carpitur una (Зависть терзает, и сама терзается).- ее голос прозвучал неестественно в повсишей тишине. Пожилая дама медленно повернулась и посмотрела на нее. Разумеется, она знала, кто это сказал, но что она могла предъявить ей? Все было сказано на латинском, и нельзя было доказать, что Ванда обратилась к ней, а не к кому-нибудь еще. — Как вы смеете говорить подобное? — ее возмущение звенело и раздавалось даже в стуке вилок. — Прошу прощения, миссис…- Ванда невинно сложила руки на груди. — Миссис Робийяр.- шепнул Том. — Миссис Робийр. Однако я не сказала ничего предосудительного. — Вот как? — недобро усмехнулась преподавательница.- И как же переводятся ваши слова? Скажите всей группе. — Конечно, миссис Робийяр. Это переводится, как: «Зависть терзает, и сама терзается».- по залу пронесся гул.- Это фраза Овидия из одной его поэмы, миссис Робийяр. — Зачем вы вслух произнесли эти слова? — Я повторяла их к уроку мистеру Норриса, миссис Робийяр. — Насколько я знаю, у вас сегодня нет его занятий, только выступление. — Я никогда не упускаю возможности учиться, миссис Робийяр. Индия и Том не удержались и рассмеялись, а за ними и другие. Ситуация становилась все более комичной, а от старательного вида Ванды так и веяло чем-то комедийным. Она уловила это, и чтобы усилить эффект, сделала неуклюжий реверанс. Это дало свои плоды, и теперь хохотали все, однако не Ванда выступала в роли шута, она высмеивала миссис Робийяр, и та эта понимала. Она отчетливо чувствовала, что ее выставили на посмешище, но не могла ничего поделать. Эта девчонка сделала себя слишком неприкасаемой, оградила стеной хорошего поведения, дешевым видом честности и благопристойности. Совсем, как ее бабка. — Какое показательное рвение к знаниям. Ей оставалось только прошипеть эти слова и удалиться, что она и сделала. «Группа интеллигенции» смешанно посмотрела в сторону Ванды. Конечно, они были уязвленны. Ричард и вовсе негодовал, наконец переведя высказывание и осознав его смысл. остальные просто поглядывали на столы, ожидая, что кто-нибудь осудит Ванду, однако ничего не происходило, и все как будто были только рады всему происходящему. А Ванда села на свое место в странном состоянии. Сначала ее азарт разыгрался, а теперь вместо него пришло непонятное ощущение тревоги. Если она перегнула палку, то все могло пойти крахом. Миссис Робийяр было достаточно сказать одно слово, чтобы Ванду выставили из университета. Тогда ей придется обращаться к фамилии Авалайн, и это было бы еще более унизительно. Она хищно взглянула на свою новоприобретенную компанию. Определенно, ей нужна была страховка в лицах тех, кто сможет ее защитить, сказать доброе слово. Если ее вызовут в кабинет, ей понадобится тот, кто сможет замолвить за нее слово, рассказать о том, какая она хорошая, пусть даже это неправда. Эмили слишком для этого эмоциональна, наверняка она станет причитать, плакать, и никто не сможет добиться от нее ни одного слова. Ей нужны были не друзья, а надежные партнеры. Никакой дружбы, только сделка и чистая выгода. — Кем она работает здесь? — Заместитель по внешней работе.- Том и Индия выглядели вполне себе хладнокровно, ковыряя свою яичницу. Они даже не прокомментировали ее выходку. Сидели и спокойно потягивали кофе из тонких чашек. — Как ее зовут? — Евлалия. Правда, странное имя? — Вполне распространенное для Юга. Но что она сможет дать им в ответ? Они были вполне состоятельны, Ванда видела, что на шее у Тома висел недешевый кашемировый шарф, а Индия писала хорошей перьевой ручкой. Что можно дать людям, которые довольны своими благами? Ванда вспомнила диалог с Эмили, и неприятное чувство отвращения к тому, что ей предстояло, заставило ее дернуть плечами. Не время для сантиментов. если они хотят ее имя, она им его принесет. И чем быстрее она сможет подогнать под себя эту страховку, тем лучше. *** Репетиция мистера Норриса проходила в удивительной спешке, все куда-то бежали, поправляли свои костюмы и поминутно прикидывались, что они в обмороке. Несмотря на приподнятое настроение, Ванда во всем этом участия не принимала. После завтрака она самостоятельно обрядилась в костюм, не подпуская никого в свою комнату и теперь сидела в небольшом крытом сооружении, которое было открыто всем ветрам, и которое все шутливо называли «Хижина дяди Тома». Ванда тщетно пыталась заколоть свои волосы. Тяжелые косы постоянно расплетались, и шпилки не могли удержать ни один локон, и она вся покраснела от усилий и от досады. Она старательно пыталась придать себе сходства с героиней одной из картин Морриса, но пока что вместо девы получалась какая-то лесная душа, выползшая из морской тины. Ванда с завистью посмотрела на легкие локоны Иджерны, которые она уложила в кудрявую корону и теперь сидела, гордо отклонив голову назад, будто ее прическа была слишко тяжелой для ее шеи. Девушки собрались вокруг нее небольшими группами и весело обсуждали свои выходы, а Ричард с Джорджем рассказывали что-то веселое остальной части вытсупающих, что те постоянно прыскали. Повсюду царила безшабашная радость, и Ванде началось казаться, что она жалеет о том, что вовремя не примкнула ни к одному обществу. Три раза сплюнув, она распустила волосы и вышла из шалаша. Благодаря забродившей воде в мраморных кувшинах, воздух был наполнен запахом ила и болот. Странно, но он совсем не подходил к благородной Англии. Как бы Ванда не любила свой Юг, она не могла признать, что все его благородство было в какой-то степени фикцией. Все было слишком отполировано, неестественно рафинированным. Культура госпела с плантаций слилась с песнями из белых домов с чистыми коллонами, но никто не хотел этого признавать. Жители Саванны и Чарльстона с неудержимым бахвальством принимались рассказывать о своих родословных, которые опутывали все города, и при встрече все обязательно спрашивали не имена, а фамилии. Вдруг повезет, и они смогут наткнуться на кого-то очень благородного. Они презирали Америку и считали Старый Свет слишком снобским. Кем были старые южане — на это не мог ответить никто. И Ванда все равно любила эту напускную вежливость, любила читать генеалогические дерева, чтобы обнаруживать семиюродное родство со своим вчерашним собеседником. Любила старые дома с террасами и красные закаты. Может она и обнаружила себя в театре, потому что была слишком фальшивой для реальной жизни. — Волнуешься, Ванда? — голос мистера Эблоу раздался совсем рядом с ней. Он не изменил себе и сегодня: все тот же пиджак, просто другого цвета и лучше отглаженный. — Нет, сэр, совсем нет. Это плохо? — Нет, хорошо. Излишние нервы никогда не помогали. Ванда пристально на него посмотрела. Она никогда не могла понять, сколько ему лет точно. Кто-то говорил, что ему около пятидесяти, но, глядя на него сейчас, при свете оранжеовой гирлянды, она не могла дать ему больше сорока. Она не могла понять, улыбался он или нет, но глаза светились мягким светом, от чего она не удержалась и усмехнулась. Он был далеко не красавцем, но его харизма била наповал, и нкому в голову не приходило думать о его внешности. Авалайн часто рассказывала о нем, внезапно вспомнила Ванда, насколько она помнила, мистер Эблоу отказал бабушке в месте в «Глобусе», когда его назначили директором. Но Авалайн не злилась, голос всегда подергивался смехом, когда разговор заходил о «Томми Эблоу». Ванда представить не могла, чтобы назвать этого мужчину «Томми». на занятиях он никогда на них кричал, но в одной его походке чувствовалась некая страшная сила; некоторых она подавляла, ее — восхищала. Будь он на десять лет старше, она бы влюбилась, на десять лет младше — попросила бы жениться на ней. — Почему вы не позвали Авалайн в «Глобус»? — Не хотел лишних ссор. Друзья хороши только тогда, когда один не находится на более высоком месте. — А как же проверка дружбы? — А кто сказал, что мы хотели ее проверять? Они рассмеялись одновременно. Ванда не могла понять, как может спокойно разговаривать с таким человеком. Сколько у него было премий «Лоуренса Оливье», один Бог знает, и все же ей совсем не было страшно говорить, а может даже и немного поддразнивать его. Может в этом и заключается сила профессионалов: подтягивать остальных на свой уровень и размывать границу между собой и простыми смертными? — Что с твоей прической? — Сама не знаю, сэр. У меня ужасные волосы, их невозможно уложить. — Не надо, волосы у тебя прекрасные. Просто ты не умеешь с ними справляться. Мистер Эблоу коснулся ее прически рукой, будто взвешивая, насколько тяжелые ее косы. Слегка повернул к свету и внимательно посмотрел на нее. Вблизи она смогла увидеть его глаза, мягкость моментально сменилась холодом, а потом наоборот. Где-то она уже видела что-то подобное, вот только не могла вспомнить, когда и где именно. — Оставь их распущенными, мой совет. — Распущенные мне не идут, сэр. — Идут. Говорю, как сторонний наблюдатель и как мужчина. Ричард, хватит прятаться около дерева, я все равно теб вижу.- мягкая веселость в одночасье сменилась обычным равнодушным радушием, и Ванда и правда в следующую минуту заметила, как из-за дерева вышел Ричард Риверс. Он уже был в костюме, но брюки его внизу запачкались грязью, а сигаретный пепел запачкал кружевное жабо, и то перестало быть белым, превратилось в странное подобие пепельницы. Он хотел что-то сказать, но когда он открыл рот, то оттуда вылетел только небольшой дымок от сигареты. Наверное. он тоже нервничал, только не хотел показать виду, и с напускной расслабленностью затягивался все быстрее и быстрее так, что сигарета буквально таяла на глазах. — Я помешал, мистер Эблоу? — Нет.- в унисон ответили Томас Эблоу и Ванда. Она прекрасно понимала, чего хотел добиться их третий лишний собеседник. Вогнать в краску стыда и наблюдать за тем, как они будут выкручиваться. Хороший план, однако сработать он мог только тогда, когда им действительно было бы что скрывать. — Не кури много перед началом, Ричард.- мистер Эблоу поправил галстук и протянул Ванде венок из жасмина.- твой голос станет слишком сиплым. Преподаватель скрылся в шалаше, а Ванда осталась стоять. Отсюда открывался замечательный вид на лес; природа всегда успокаивала ее. В том, как верхушки деревьев тянулись к небесам, было что-то титаническое и вечное. Каждой ели было по сто лет, но они все равно росли и наверняка надеялись коснуться совими ветками облаков. вечная гонка за идеалом, когда процесс доставлял куда больше удовольствия, чем конечный результат. Она вздрогнула; самое главное, не применять эти слова к будущему выступлению, иначе она не сможет произнести и пары слов. Постепенно тишина начала нарушаться людским гомоном, и Ванда знала, что зрительские места уже были заполнены на половину. Миссис Кэсуэлл утверждала, что на подобный фестиваль съезжаются лучшие университеты актерского мастерства, но Ванду мучали смутные подозрения, что фестивали набирают такую популярность из-за шумных вечеринок после. вот и выступай перед этой публикой, зная. что все равно ждут не тебя, а бокал игристого. — Пытаетесь очаровать мистера Эблоу? — голос Ричарда прозвучал очень глухо, но Ванда все равно смогла разобрать слова, и вместо обычного раздражения она не почувствовала ровным счетом ничего. Даже острить не хотелось, если только по привычке. — Вам стоит признать, что я в этом деле преуспела лучше вас. Но вы можете взяться за миссис Робийяр. — Уже. — А вы не теряете времени. — Есть с кого брать пример. Они оба были ужасно уставшими, хотя день для них только начался. Но если Ричарда можно было понять: похмелье мало кому оставляло сил на великие свершения, то ванда объяснить свое утомление никак не могла. Может быть во всем был виноват сон? В любом случае, размышлять долго ей не пришлось, через несколько секунд ее обняла Эмили и что-то зашептала про то, как она чего-то боится. ванда не улавливала слов, мандраж наконец пришел, и ее начала бить дрожь. Представления начались. Сначала должна была выступать классика, и на сцену вышла Иджерна в своем бархатном платье оливкового цвета. Голос ее был очень звонким и мелодичным, он растворялся в воздухе, казалось, переходил в пар. Она была похожа на девушку Гибсона, такая же легкая и невесомая. Движения ее были изящными и юркими, она отслеживала каждый свой шаг, и это немного портило картину полного самопогружения. Однако, как бы ни придиралась Ванда, мистер Норрис был доволен, он улыбался и даже снял сво серебряные очки, что делал только тогда, когда прибывал в крайнем удовольствии. Вслед за Иджерной появился Ричард, а вслед за ним и вышел Джордж. Они оба сверкали своими накрахмаленными воротничками и двигались так плавно и органично, словно всю жизнь провели на сцене, и она сала для них родным местом. Их лица были обращены к свету, и сейчас они были вовсе не прославленной тройкой, нет, сейчас они были иллюстрацией к великой пьесе. Трое, Нора, Торвальд и Ранк. Нельзя было не поверить в их чувства, а слова не казались картонными. Это было ужасно: ее неприязнь к ним нельзя было описать словами, но вместе с этим она не могла не признавать то, что они талантливы и приковывают к себе внимание, где бы ни находились. Их голоса сливались воедино, а потом расщеплялись так, что каждый звучал по-своему. Они снова сияли и отбрасывали тени на остальных. Но вот она в этой тени находиться не собиралась. Отзвучали аплодисменты, громкие и звучные, «группа интеллигенции» вырвалась на волю, за кулисы, но через секунду сияющую иджерну вытолкнули обратно на сцену: там все ее знали и звали снова и снова, чтобы увидеть и пхлопать только ей, потом пришел черд Ричарда и Джорджа. Их тоже не обделили зрительской любовью, и пусть Иджерне прикатили целую телегу цветов, и она буквальльно могла искупаться в розах и маках, то молодым людям отдали столько букетов, что было некуда их класть. Эмили все время повторяла свои слова и так размахалась сценарием, что уже начала путать свои слова и была близка к нервному припадку. Возможно, им не станут так хлопать, как предыдущим ораторам, но провалиться тоже не хотелось. Ванда выхватила из ее рук сценарий и дала теплой воды, чтобы ее приятельница не сорвала связки. — Хватит себя накручивать. Все будет хорошо. Они переждали выступление античного хора с их мрачными латинскими гимнами, следом прочитали стихи своего сочинения несколько молодых людей, в которых говорилось что-то об искустве и свете, о шипах розы, а дальше Ванда свосем перестала улпвливать суть, так как они заговорили на ломаном французском, и следом пришел их черед. Ванда с удивлением заметила, что с волнением смотрит на картонное дерево, имитирующее тропическое растение, которое так и не убрали после «Кукольного дома». Она вдруг услышала, как бьется ее сердце, и почему-то оно билось в районе ее головы, так оглушительно громко, что она сжала свои виски. Бабушка говорила, что ни один спектакль не может получиться, если хорошенько не поволноваться, однако если такое испытывать каждый раз при выходе на сцену, видят небеса, она и не так уж сильно хочет быть великой актрисой. Они с Эмили ждали сигнала выхода на сцену, когда вокруг все стало черным, а потом вспыхнуло фантастическим желтым с примесью зеленого. Оранжевых гирлянд стало еще больше, а на полу растеклись шелка с восточными узорами. Эмили что-то прошептала про обморок. но ванда внезапно почувствовала, как нечто словно накрыло ее теплой волной с головой, приглушило все звуки, а потом вытолкнуло на сцену. Мира вокруг не было, не было зрителей, не было университета, она оаказалась на особой планете, где из земли росли кружевные лиллии, а духи разговаривали голосом Эллингема, и она была одной из них. И ее приятельница не была Эмили, она видела перед собой фею; обе они были невесомыми, легкими, с изяществом они протягивали цветы во мрак, перебегали, а может перелетали с одной ткани на другую и позволяли голосам раствориться в ветре. Ванда почувствовала нисходящую на нее эйфорию, и она продолжала кружиться, позволяя венку упасть с ее головы, а платью обвиваться вокруг нее. Слова казались ей такими естественными, словно сущестовали тысячу лет, и не было ничего более реального, чем происходящее сейчас. Они упустились на пол, и на минуту повисла тишина, но ванде было все равно: сейчас не было ее, только миниатюрная фея, сошедшая со страниц поэмы. А для фей ничто не имеет значения. Она сидела в своей тишине и переводила дыхание, когда смутно услышала что-то похожее на шум прибоя. Он становился все более явным и все более громким и настояйчивым. Он мешал ей, и Ванда сердито открыла глаза. Они апплодировали. Все отбивали свои руки и улыбались, не скупясь на оглушительные хлопки. Откуда-то появились цветы, и Ванда принюхалась: розы были настоящие и тюльпаны тоже. Это было так… странно. Она ведь уже как будто бы сама приготовилась к углушительном упровалу, чтобы потом сказать: «Они не ценят настоящее искусство», а получалось так, что Ванда сама не ценила ее будущих зрителей. Она покраснела, то ли от стыда, то ли от восторга, к счастью, все подумали на последнее. Туман спустился на ее сознание, и она машинально подобрала шлейф своего платья и букеты цветов. Приобняла Эмили, и вместе они поклонились, потом каждая по отдельности присела в небольшом реверансе, и занавес наконец закрылся. За кулисами ее кто-то обнимал, кто вконец растрепал ее прическу, а она все непонимающе смотрела на окружающих и пыталась понять, когда из все присутствующих ее сна скажет наконец, что пора просыпаться. Но это был не сон, и Джордж Вудвилл только укрепил ее в этом, когда чуть не опрокинул на нее цветок в кадке. В другой раз она бы обязательно рассердилась, но сейчас только изумленно взглянула на него и пробормотала «спасибо». Ушибленная рука болела, но это только потверждало, что все было реалностью. Скрываясь от шума, она села за искусственную стену и закрыла глаза. Можно было порадоваться этому моенту, но обольщаться было нельзя. Подобный успех ничего не гарантировал, он только поставил более высокую планку, соответствовать которой она была обязана. Сколько сил придется на это потратить, Ванда не знала, но была готова рискнуть ради азарта и собственного достоинства. Она долго сидела, может быть даже заснула; очнулась только тогда, когда почувствовала, как кто-то теребил ее за воротник. Рядом с ней стоял Том; улыбающийся и сверкающий глазами. — Общие аплодисменты, Ванда! — Да, конечно. Спасибо, что разбудил. — Встанешь рядом со мной? — Если хочешь. Они медленно подошли к тяжелой занавеси, и Ванда с удивлением подумала, что ни разу не вспомнила о бабушке. Она наверняка была сегодня здесь. Их хотели разъединить с Томом ради гармоничной композиции, но тот так отчаянно запротестовал, что миссис Кэсуэлл не оставалось ничего. кроме как втиснуть к ним еще и Ричарда по росту, не обращая внимания на его ворчания. Ванда оказалась в окружении двух головокружительных одеколонов, которые благоухали с такой силой, что она несколько раз подавила в себе желание чихнуть. Медленно створки занавеса начали разъезжаться, и Ванда смогла увидеть тех, кто дал ей шанс на будущее. Актер был никем без зрителей. Можно было сколько угодно хорохориться, но если единственным зрителем было отражение в зеркале, актер мало чего стоил. Она заметила, как уголки ее губ произвольно разъехались в улыбке, а в сердце потеплело от благодарности. Наконец занавес открылся полностью, и они были уже готовы шагнуть вперед, как ноги у Ванды подкосились, и она возблагодарила миссис Кэсуэлл за то, что поместила ее между двумя джентльменами. Она искренне надеялась, что это обман зрения и старательно проморгалась, но нет: в первом ряду сидело трое: Авалайн, Дэвид и Беннет. Его волосы, его усмешка, его глаза; он нисколько не поменялся с их последней встречи, даже галстук был на не все тот же. ванда зажмурилась, когда поняла, что этот же галстук был на нем во время их прогулки. Он ее узнал, да и глупо было полагать, что он мог ее не узнать. Беннет улыбнулся и подмигнул; ее замутило. все рое улыбались, и Авалайн ей помахала, но Ванде было не до этого. Она машинально поклонилась и сделала шаг назад. Холодный пот выступил на лбу, и ноги стали такими ватными, что она сильнее вцепилась в руку Тома. — Ванда, что случилось? — Мисс Гэйт, вы выглядите так, словно увидели призрака. Ванда невидяще посмотрела на Ричарда, и тот невольно взял ее за руку, такой смертельный испуг был в глазах этой обычно праведно-нахальной девчонки. Что она смогла увидеть за эти две минуты, пока принимали аплодисменты? Ричард взглянул на Тома, но тот был в таком же недоумении. — Имеено, мистер Риверс, настоящего призрака.- твердо проговорила Ванда. Шоу должно было продолжаться. Поэтому она улыбнется сейчас так, что у всех пойдет мороз по коже, а особенно у Беннета, а потом убежит. Далеко-далеко, особенно от озера.