Занавес открывается

Как бы не упорствовала Ванда в своем убеждении, что она сама заменит себе тысячу других людей, и что сможет сделать и изменить абсолютно все, должна была признать, что с момента возникновения их тайного общества, жить стало немного легче. Том и Индия все-таки согласились, однако сообщить об этом решили в не самое подходящее время: Ванда уже дремала и видела что-то отдаленно похожее на райский луг, когда к ней с робким стуком в комнату вошли они, розовощекие и сияющие. — Мы согласны! Ванда судорожно пыталась понять, на что они согласны, да и как вообще она смогла допустить, что в ее покои вваливались люди, которых она не приглашала, однако спросонья, она не могла ничего сказать и только поеживалась и редко мигала глазами, стараясь не заплакать от слишком яркого света. Далекие звуки соглашения витали около нее, однако она сама мало что понимала, и сил ей хватило только на то, чтобы кивнуть, а потом снова провалиться в сон. Наутро ее обуревала ярость. Как они смогли проникнуть в ее комнату без ее же соглашения, как они смогли подумать о том, что могут просто в любое время дня и ночи зайти и, не поинтересовавшись, занята ли она или нет. Но, когда она подошла к дверям комнаты Индии, неприятно-правдивая мысль поразила ее и заставила снять руку с дверного кольца в виде головы льва. Ей стоило бы пообуздать свой нрав, если она хочет здравого сотрудничества. Том и Индия приняли ее предложение, но, скорее всего, это они сделали ей одолжение, согласившись быть членами ее тайного общества. Им ничего не стоит просто пожать плечами и оставить ее одной чахнуть над своими бумагами с монограммой и ключом от заброшенного класса. Придется принимать чужую точку зрения и не выпускать свою ярость моментально, иначе из-за своего самодурства она потеряет все. Ванда скривилась; ей в новинку было соглашаться на какие-то условия, окромя своих. Чаще всего, она сама была хозяйкой положения, но, чаще всего, и была одна, без друзей. Пришлось говорить Индии о вечернем вторжении достаточно сдержанно, не срываясь на холодность, однако, к удивлению самой Ванды, та охнула и быстро извинилась, сказав, что не хотела ни в коем случае помешать. И дружелюбно улыбнулась, оставив Ванду стоять соляным столбом. Скандал, которого она подспудно ждала, не случился, и мысль, что она слишком часто тяготела к конфликтам, повисла над ней мечом. Собрания тайного общества шли уже месяц, каждый день. Они неизменно встречались ровно в шесть тринадцать утра около старых ворот университета и договаривались о встрече после завтрака в библиотеке. За едой они молчали, изредка перебрасываясь ничего не значащими репликами, и первый, кто уходил из-за стола, чертил на льняной салфетке их шифр, обозначавший дальнейшие действия. В библиотеке они сидели за разными столами, однако книги брали в нужной очередности, меняя чужие закладки на свои и исписывая странной вязью целые страницы. На занятиях сидели тоже вместе: Ванда с Эмили на первой парте, Том с Индией — на последней; так было удобнее переговариваться вполголоса или помогать с ответами. В часы ужина они обычно появлялись раздельно, иногда Ванда и вовсе не приходила. Несмотря на то, что в глубине души ей нравилась то, как ее идея трансформировалась в жизни, ей казалось, что ее приятели слишком много времени тратят на внешнюю прелесть тайного общества и совершенно забыли об истинной цели и назначении. Поэтому, когда Том предложил сесть отдельно во время общего отдыха в зале и привлечь к себе еще больше внимания, Ванда едва удержалась от резкости и прохладно спросила: зачем. Ответа не нашлось, и встречу перенесли на ночь. В позднее время они встречались не каждый день, только когда возникала необходимость обсудить что-то важное, не терпящее отлагательств. Том как-то нашел ржавый ключ и потратил целую неделю, пытаясь подобрать его ко всем скважинам, и все-таки его затея увенчалась удачей. Кабинет находился в самом дальнем крыле, там почти что не топили, полы и стены вечно были покрыты паутиной, а в окна заглядывало скрюченное дерево. Но Ванде там нравилось. Нравилось сидеть в сломанном кресле около гранитного камина, представляя тех, кто два века назад сидел на ее же месте в облаке из лент и пышных юбок. Нравилось вдыхать почти выветрившийся аромат лимонной вербены и класть ноги на шелковую козетку. Индия часто приносила с собой восковые свечи, и свет причудливо отбрасывал тени на газовые покрывала Эмили. Призраков они не боялись; Том потому, что в них не верил, Индия с Эмили потому, что их не боялся Том, а Ванда… Она сама не могла объяснить, почему; может потому, что она была храброй, а может и потому, что носила за воротом платья деревянные четки. В этот вечер они условились встретиться ровно в одиннадцать часов ночи. Ванда старалась сдерживаться, чтобы не наворчать на своих приятелей за отсутствие какой-либо деятельности, кроме как обсуждения книг Шоу и Уайльда и распивания горячего кипятка в фарфоровых чашках. Нужно было что-то делать, и чем быстрее, тем лучше. Ричард и Иджерна снова занимали место под солнцем. Мистер Норрис дал им задание разбиться на группы и поставить свой, мол, так они смогут понять, какое назначение им будет более близко: режиссер, актер или и вовсе продюсер. Ангелоподобная прима вдруг вспомнила, что считалась лучшей актрисой на курсе и поняла, как чуть случайно не упустила возможность удержать свое место, а Ричард согнал с себя трагическую маску вечного мученика и постоянно о чем-то разговаривал с мистером Эблоу, а потом выходил из его кабинета, сияющий и улыбающийся. А Ванда была в прострации. Она старалась, придумывала новые способы прочтения монологов, изобретала невиданные позы, но стоило мистеру Норрису на нее взглянуть, как что-то внутри падало, и она понимала, что никогда не займет место Иджерны. И каждая улыбка «группы интеллигенции» била ей по душе не хуже острого камня. Она кричала на себя, ругала за бессилие, но наступало время занятий, и все идеи испарялись, стоило ей увидеть сияющий класс. Она не понимала, что происходит и была готова писать отчаянное письмо бабушке, что та ошиблась с предназначением для ее внучки. Помнится, когда она ехала в этот университет, то была готова сделать все угодно, чтобы ее отчислили, но сейчас цели кардинально переменились, и ей оставалось только плакать или молиться. А все было предельно просто. Ванда была вымотана и измучена, однако на последних силах пыталась уверить и себя, и других, что не нуждается в ничьей помощи, что она сможет все сделать сама. Индия, Том и Эмили оказались ровно в нужное время и в нужном месте. Ванда тихо брела по коридорам, держа в руках тяжелый подсвечник, стараясь шагать так, чтобы каждая третья половица не скрипела. Наконец вдалеке она увидела небольшой огонек и потушила свечу. Все трое уже были там о чем-то тихо переговаривая, и когда увидели Ванду, сразу протянули очередную кружку с кипятком. Она пробовала еще месяц назад возразить, что горячий чай был бы намного вкуснее, но ей возразили, что в этом нет такой атмосферы. Пришлось привыкать. — Вам не кажется, что пора действовать? — начала без промедления Ванда. Все с удивлением поглядели на нее; так, будто она заговорила о чем-то до этого неслыханном. — Ты имеешь в виду нашу первоначальную цель? — спросила Индия. — Именно. Нет, спасибо.- проговорила Ванда, когда Том предложил ей сигарету.- Проблема заключается в том, что Ричард взялся репетировать новый спектакль. — «Ричарда III»? — Да, Том, опять Шекспир. И я ничего не имела бы против, если бы их репетиции не начинались в восемь часов утра, а заканчивались в пять утра, пропитываясь порядочной порцией портера. — Блистательное олицетворение пошлости? — Лучше и не сказать. — И что ты предлагаешь? — у Тома всегда были прекрасные сигареты, отдававшие немного еловым ароматом, но сам он курил исключительно трубку с можжевеловым табаком. Ванда незаметно вдохнула приятный пряный аромат. — Предлагаю устроить свой спектакль. Повисло общее молчание. Если они и ожидали чего, так только не этого. Саботаж, шантаж и иже с ними были куда более привычными средствами борьбы с противниками, чем создание чего-то своего. Однако Ванда заметила, как лица ее приятелей просветлели. Индия и Том перестали бы уважать ее, если бы она предложила недостойный вариант свержения врага. Даже Эмили бы осудила ее. — Спектакль? — Да, Том. Разве вам хочется быть в когорте безликих стражников короля? — и о ком она говорила? О короле Ричарде Глостере или о Ричарде Риверсе? — Нет, это было бы не очень приятно.- тихо рассмеялась Эмили. — Полагаю, у тебя есть предложение? — спросила Индия. — Есть. Бернард Шоу «Дом, где разбиваются сердца». Ее приятели снова притихли. Бернард Шоу был сложным автором со своими подводными камнями. Начинаешь читать, и вроде бы пьеса очень проста и весела, а как начнешь вчитываться, понимаешь, что история совсем далека от комедии, и в глазах начинает неприятно жечь. Мало кто в университете соглашался брать этого автора на инсценировку, однако Ванда искренне этого не понимала. Ведь в этой сложности и была сама соль; вызвать себя на поединок и одержать победу над своей глупостью и ленью. — Ванда, ты же понимаешь, что мы можем провалиться? — трубка Тома тихо блестела лакированным деревом. — Не провалимся. А если и так, то лучше провалиться со сложной пьесой, чем выиграть с легкой. — А что насчет распределения ролей? — Ну вы же не одни, кто так холодно относится к «группе интеллигенции»? — Ванда спокойно присела на продавленный диван и накрылась свитером Тома.- Так привлечем их. — Думаю, человек пять мы найдем.- задумчиво проговорила Индия. — Прекрасно. Эмили, ты поможешь мне с костюмами? — Конечно.- отозвалась, разомлевшая от кипятка, ее приятельница.- Думаю, обычных приталенных платьев должно хватить. А сели не хватит, то урежем количество актеров. — Вполне возможно. Все четверо синхронно потянулись и зевнули. Часы с маятником не показывали время, но электронный циферблат Индии светил двенадцатью часами. Ее трое приятелей переглянулись, но Ванда только презрительно фыркнула. Можно было не ломать голову, что послужило такой резкой перемене настроения. О Черной Даме говорили постоянно, и она, Ванда, только успевала отмахиваться от этих идиотских слухов. — Перестаньте придумывать себе непонятно что. Никакой Черной Дамы нет и не было; это очередная выдумка Джорджа. — Поверь, Ванда, — усмехнулся Том.- Эта легенда существовала еще и до Джорджа. И даже до твоей бабушки. — Значит, ее выдумал такой же как Джордж.- безапелляционно заявила Ванда. — А мне кажется, что я уже видела ее однажды.- тихо проговорила Эмили. — Тебе стоит поменьше смотреть «Носферату».- снова фыркнула Ванда.- Один раз взглянешь на этот грим и можно вообще не проснуться. *** Утренний урок мистера Норриса показался в этот день особенным. Может быть потому, что солнце слишком ярко заливало окна пустынной аудитории, а может быть потому, что теперь она была не одна и были те, кому можно было передать знамя победы. Ванда пришла в класс самой первой; доске еще только предстояло начать пестрить разными набросками поз и выражений, а пол можно было еще увидеть не загроможденным обрывками цветных тканей, которые мистер Норрис любил примерять в качестве сценических костюмов. Последнее время такая участь выпадала только Иджерне, но Ванда только молча выражала свой протест, так как демонстративно поджатые губы и нахмуренные брови не вызвали бы ничего, кроме как раздражения со стороны преподавателя. Луч октябрьского солнца блеснул на ее волосах, и она подставила ему лицо, греясь в последнем проблеске тепла. За октябрем следовал ноябрь, а после начиналась зима. В Новом Орлеане никогда не было снега, и даже в феврале Ванда купалась в океане. Сейчас она мечтала ощутить на себе тонкое покалывание мороза и застывания своего дыхания — все бы это было в новинку. Дверь распахнулась, и Ванда машинально воскликнула имя своей подруги, однако вместо Эмили вошел мистер Норрис, и она едва успела вскочить с места и тихо извиниться. К счастью, ничего, кроме понимающей улыбки, дальше не последовало. Как мистер Норрис понимал всех своих студентов — оставалось загадкой для Ванды, однако чувство восхищения этим человеком росло в ней каждый день. — Я так полагаю, сегодня вы — ранняя пташка? — Да, сэр. — В таком случае, поможете мне разложить копии монолога леди Макбет? Вы же его уже выучили? Помочь с учебными материалами означало высшую степень доверия, которой были удостоены немногие. Надо было сильно постараться, чтобы взгляд мистера Норриса перестал отдавать металлом, и он поручил бы разбор своих личных записей с пометками. Ванда залилась бы краской смущения, если бы умела. Но вместо этого приятное чувство удовлетворенности и причастности к чему-то частному наполнило ее, и она с удвоенной силой кивнула. — С удовольствием помогу вам, сэр. И я выучила монолог, сэр. — Очень рад. Значит, вы пробудились от своего сна. Ванда исподлобья взглянула на преподавателя, однако тот рылся в бумагах и мельком улыбнулся ей. Несомненно, в легком общении были и свои плюсы, можно было не стесняться неправильно подобранных слов или нелепой грубости, однако Ванде совсем не нравилось, что ее душа просматривалась как на рентгеновском снимке, и мысли ее были так же читаемы, как хорошо пропечатанный шрифт. Неприятное чувство обнаженности. — Не совсем вас понимаю, сэр. Вы имели в виду мою крайнюю задумчивость в последние дни? Преподаватель внимательно посмотрел на свою ученицу. Скрытность она унаследовала от Авалайн, хотя говорили, что ее мать была самым открытым и жизнерадостным человеком. С другой стороны. Эдвард Норрис не представлял, как можно было не стать всескрывающим при совместном проживании с Авалайн Гэйт, чья излишняя экспрессия могла довести до белого каления. — Можно и так сказать. Чем же она была вызвана? Если это, конечно, не секрет. — Ни в коем случае, сэр. Я просто раздумывала над одной возможностью, сэр. Однако рассказать об этом смогу только, когда придут мои приятели. — Они очень хорошие ребята.- твердо произнес мистер Норрис.- Индия и Том — серьезные и добрые, а Эмили; я давно не видел такого преданного человека. — Вы правы.- с неожиданной теплотой подтвердила Ванда. Возможно, когда-нибудь пройдет тридцать лет, и она будет вспоминать об Эмили, как о самом близком человеке во время ее учебы в университете. Их молчание прервал звонок, и за дверью как будто только и ждали, чтобы ворваться в класс и шумно загудеть. Ванда не могла различить ни одного слова и тщетно пыталась прислушиваться, но ничего не вышло. Тень от твидовых пиджаков «группы интеллигенции» заслонила солнце, и она порадовалась, что надела обычный серый свитер; немного табачный, но так хорошо оттенявший ее кожу. Отодвигались стулья, переставлялись парты, мистер Норрис о чем-то беседовал с Джорджем, и Ванда ощутила благодатное чувство спокойствия, когда заслышала за собой знакомые голоса своих приятелей. Несомненно, она и дальше могла продолжать воевать одна, но все же, как было удобно, когда кто-то еще мог тебя подхватить в ратном деле, когда кому-то можно было склонить голову на плечо. Они обменялись рукопожатиями и не удержались от того, чтобы таинственно поднять брови. Однако Том перестарался, и доигрался в пантомиму до того, что к его парте подошел преподаватель. Недоуменный взгляд, переходящий в улыбку, и Ванда могла поклясться, что он уже знал об их тайном совете и их всех решениях. — Что ж, перед тем, как мы начнем наше с вами занятие, я бы еще раз хотел обговорить те спектакли, которые вы решили поставить. Группа мистера Риверса ставит «Ричарда III», группа мистера Дигуэлла ставит «Синюю птицу» и… Это все? На третьем ряду послышалось негромкое ворчание, и после небольшой возни послышался голос Ванды. Она бы никогда не подумала, что вопрос, кто огласит их участие, станет настолько спорным, что из-за нее у нее полностью растреплется прическа. — Если позволите, сэр… — Да, конечно! — с нескрываемым энтузиазмом воскликнул преподаватель. — Видите ли, сэр, мы в свою очередь тоже решили создать спектакль. Подавился ли Джордж Вудвилл, или так он выразил сове удивление, Ванда не поняла, но зато удовольствие в виде недовольного взгляда мистера Норриса, ей было доставлено. — Прекрасно. Какой драматург? — Бернард Шоу, сэр. «Дом, где разбиваются сердца». Поздняя осенняя муха жалобно жужжала в оконном простенке, пытаясь пробиться сквозь белую оконную раму, а Ванда все ждала ответа от учителя. Он не был разочарован, в его глазах пока что не читался отказ, и, к счастью, он казался заинтересованным. — Это сложная пьеса. — Мы знаем, сэр. Но сложности только прибавляют интереса. Не правда ли? Мистер Норрис усмехнулся и сразу помолодел. Улыбка у него была очень добрая, солнечная, ободряющая каждого, кто готов был зарыдать. — Не могу не согласиться, Ванда. У вас есть состав актеров? — Да, мистер Норрис.- вступил в разговор Том и незаметно кивнул Ванде. Теперь все знали, что они в одной связке.- Нам ровно хватает. С Эмили, Вандой, Индией, Диком и близнецами Бассетами. — Они вроде бы в Лондоне, разве нет? — Возвращаются завтра скорым поездом. — Интересно.- очки мистера Норриса блестели на солнце, и Эмили зажмурилась, когда солнечный зайчик упал на ее волосы.- Извини, Эмили, я не хотел. Я так понимаю, что инициатором этого была Ванда, да? Она искренне пыталась разглядеть, что было в глазах преподавателя, но на этот раз все личное, как и полагалось, было скрыто темной занавесью, и Ванда не смогла удержаться от минутной зависти, что Иджерна имела доступ к чему-то тайному мистера Норриса намного чаще, чем сама Ванда. Что ей нужно было сделать, чтобы преподаватель начал ей доверять. — Да, сэр. Это была я. — Вы же понимаете, что рискуете подставить не только себя, но и своих коллег. — Мы готовы рискнуть! — воскликнула Индия, однако мистер Норрис только доброжелательно махнул рукой. Ванда понимала, что имеет в виду мистер Норрис. «Ты готова подставить тех людей, которые одни поддерживают тебя в последнее время, кто стали твоими приятелями, кто верят в тебя?». Он мог это и не озвучивать, все читалось в повороте его головы и шевелении бровей, но Ванда была уверена. Это была честная сделка. Она никого не принуждала и поняла бы, если они отказались. Но если они и пойдут ко дну, то, несомненно, вместе. — Мистер Норрис, в случае удачи, мы равно разделим наш успех, а в случае провала я смогу принять все на себя. — Самоотверженность — это, конечно, хорошо. Это показывает вас, как честного человека, но все же… Вы не боитесь? — Немного, сэр. Но это хорошо, не так ли? Преподаватель рассмеялся, и Ванде стало хорошо. Она знала подобный смех, так смеялась бабушка в исключительных случаях, когда была довольна своей внучкой. Наверняка мистер Норрис смеялся так часто, позволяя радости наполнять себя до конца. — Хорошо, Ванда. Уверен, у вас получится что-то неплохое. Что ж, вернемся к теме нашего занятия. Кто готов рассказать монолог леди Макбет? Ванда было подняла руку, но вдруг дверь без стука распахнулась, и на пороге появилась миссис Робийяр. Она редко заходила на занятия, в основном, все дни просиживая в своей каптерке наверху, а потому ее приход в учебное время считался чем-то из ряда вон выходящим и не предвещал ничего хорошего. То, что миссис Робийяр пришла именно за ней, Ванда определила сразу и только успела возрадоваться, что ее сделка с Индией и Томом случилась за месяц до этого. Пока все смиренно перебирали свои мелкие прегрешения, она ждала, когда женщина заговорит. Какое обвинение ей вынесут, Ванда не знала, да и не было смысла гадать, в любом случае, миссис Робийяр могла что-то придумать. Евлалия выждала театральную паузу, а потом торжественным тоном произнесла: — Мисс Гэйт, будьте любезны ответить, что вы делали месяц назад на территории леса? Пытаться отгадать, кто сообщил этой ведьме о ее спонтанной прогулке, можно было и не стараться. Либо мистер Вудвилл, либо мистер Риверс; к тому же их лица очень внятно говорили о том, что сейчас они находятся в крайнем счастье от святого убеждения, что верная месть была исполнена. Даже было удивительно, что они так долго ждали и не наябедничали на нее еще раньше, ведь отсутствие повода не могло их смущать, оба обладали яркой фантазией, и в любом случае, поверили бы им, а не ей. Разумеется, ей можно было отпираться. Разыграть целый спектакль удивления и непонимания, стоять с видом оскорбленной честности, однако Ванда понимала, что нарушила правило и рано или поздно, но наказание за проступок должно было прийти, и лучше было не испытывать судьбу и покориться этой ведьме. — Я гуляла по лесу, миссис Робийяр. — Зная, что это запрещено? — Да, миссис Робийяр. — Замечательно.- последние слова женщина не произнесла, а буквально проскрипела. — Мэм, — вступил в разговор мистер Норрис, явно расстроенный и обеспокоенный.- Полагаю, здесь какая-то ошибка. Если мисс Гэйт и ушла, то, наверное, по какой-то совей причине. Вы же знаете, раньше за ней не наблюдалось нарушений правил. — С вашей точки зрения — да. Но для меня мисс Ванда Гэйт — дерзкий и неподобающе себя ведущий студент. Исключений здесь быть не может. — В таком случае, — поднялся со своего места Том.- наказывайте и нас, мы были вместе с Вандой. — Да, миссис Робийяр.- раздались голоса Эмили и Индии, однако Ванда только замотала головой и еще больше насупилась. Они не были обязаны ее поддерживать, и ей вовсе не хотелось, чтобы из-за своего хваленого альтруизма, пострадали еще и ее приятели. Когда она отправлялась на прогулку по лесу, то была готова нести полностью ответственность одна. Сделка еще не была заключена, а больше истерик Ванда терпеть не могла отступлений от правил. — Нет, миссис Робийяр, я одна виновата в этом и готова понести заслуженное наказание. — Вы отстранены на три дня от занятий и лишаетесь обедов на неделю. Аудитория глубоко вздохнула: то ли это была радость над поверженным, то ли страх так же пострадать. В каком-то смысле Ванда стала первой священной жертвой, чьи-то страдания стали отправной точкой отсчета, и теперь угроза исключения и наказаний стала реальной для всех. Раньше миссис Робийяр ограничивалась только угрозами, теперь же они воплотились в реальности. Том с Индией хотели что-то сказать, но сведенные брови Ванды остудили их пыл, и они сели обратно на свои места. Хотела что-то воскликнуть и Эмили, однако мистер Норрис что-то прошептал ей, и она только тихо заплакала. Что же, это была не такая уж и большая плата за ту освежающую прогулку. От отсутствия жидких обедов она не умрет, да и в принципе могла бы спокойно прожить на одном хлебе с водой, а занятия… Бабушка не раз говорила, что у ее внучки органичная привязанность к сцене, вот и представлялся способ проверить ее слова на правду. Но сколько бы Ванда не убеждала свою душу, что все нормально, ее все равно начинало грызть чувство совести. Пробуждалось оно где-то около сердца, а потом переходило странной тянущей болью ближе к животу. Она оставалась нетронутой, но ее приятели могли пострадать из-за ее же безответственности. На мистера Норриса она старалась даже не смотреть, и так знала, что не выдержит спокойного в своем осуждении взгляда. Вот, почему она так долго избегала любых отношений; быть нянькой кому-то еще вовсе не устраивало ее. Хотя, возразила совесть, возможно ее не устраивало чувство, что она отвечает за кого-то еще, кроме себя. Сама за себя, а может за свой эгоизм? — С какого момента начинаются ограничения, миссис Робийяр? — С этого, мисс Гэйт. Прошу следовать за мной. — Нет, миссис Робийяр.- вмешался в разговор мистер Норрис.- Прошу, дайте мисс Гэйт завершить это занятие, и я обещаю, я сам лично отведу ее к миссис Кэсуэлл. — Вам не кажется, мистер Норрис, что вы преувеличиваете свои полномочия? — Полагаю, что с моими заслугами, я имею на это право. Они ничего друг другу не говорили, но в воздухе смешались ярость и доблесть, и Ванде показалось, что дышать стало очень трудно, так густо нечто смешали с обычной пылью класса. Миссис Робийяр пыталась что-то сказать, но выдержать взгляд мистера Норриса оказалось куда сложнее. Что-то новое блеснуло в его глазах, в тон железной дужке его очков, и Евлалии не оставалось ничего, кроме как фыркнуть и уйти, оставив за собой открытую дверь и едкий запах духов. Занятие продолжалось, но Ванда едва ли понимала хоть одно слово преподавателя. Многие хотели о чем-то спросить ее саму, но первого, кто открыл рот, мистер Норрис мягко вызвал к доске и заставил продекламировать монолог Макбета от корки до корки. Сердце Ванды пришло в такое же беспокойство, как и ее душа. Разумом она понимала, что должна была быть благодарна преподавателю, что тот спас ее от гнева миссис Робийяр, спас от обязательного исключения, от нервного срыва, но чем длиннее становился послужной список мистера Норриса, тем мрачнее становилась Ванда. Нечего было и говорить, он сделал для нее много, но за все приходится платить, и она не знала, какую цену запросят с нее. К тому же она обнажила внутренние отношения учительского состава, хотя с древних времен мир учителя был скрыт от глаз ученика, иначе нарушалась та граница почтения, так необходимая исключительного доверия и почтения. Учитель был подобием бога, и его жизнь заканчивалась на последней странице книги, и ученик даже не мог и допустить о секунды размышлений о внутреннем своего педагога. Ванда разрушала все. Сбитое дыхание Тома напомнило ей, что не у нее одной были проблемы. Ей было необходимо все исправить. Как, возможно ли это, и еще сотня пустых и глупых вопросов летали вокруг нее, как назойливые мошки, но вот отмахнуться от них она не могла. Впервые на нее свалилась ответственность за кого-то еще, свалилась тяжким грузом, но если из-под груды камней все еще можно было вытащить руку и слабо помахать ей, значит, ситуация не была настолько критичной. Ничего, она еще помашет, а потом скинет собственноручно с себя эти камни. Она все исправит; сама. — Не беспокойтесь. Я все исправлю. Ее приятели бы соврали, если сказали, что не волновались и знали, что их подруга придет к ним на помощь. Нет, для них не было ничего хуже нахмуренного лица Ванды Гэйт с пустым, колеблющимся взглядом. Если обыкновенная ее мрачность являлась залогом ее твердого обитания в этом мире, и все проблемы были мизерны, то отсутствующий взгляд был последним потонувшим маяком. Если Ванда не знала, что делать — начиналась паника. Разумеется, Индия и Том старались убедить себя в наличии запасного плана и судорожно говорили себе, что эти два дня ничего не стоит, но каждый знал: любой день, проведенный впустую, без репетиций, без плана, без тренировки, равнялся смерти аппарата артиста и всей группы, в особенности, последней. Группа была таким капризным элементом, что могла распасться, даже не собравшись. Она шаталась, шевелилась и никогда не застывала в идеальном состоянии. Одно недомогание актера, и все остальные были готовы разбрестись кто куда. Это был живой организм, замечающий все, полностью зависящий от режиссера, который мог прикрикнуть и наставить на пусть труда и славы. И Ванда занимала важную роль во всем этом. — Мы знаем, Ванда. Странно, но ругаться не захотелось. Приятное ощущение, что ей верят, и что на нее надеятся, странно соединились в ней. Вроде бы и приятно, а вроде бы и страшно. Каково это было брать ответственность за других и переживать за чью-то жизнь за чей-то успех? Оказывается, она этого не знала. Стоило прожить двадцать лет и оказаться в этом университете, чтобы понять, насколько эгоистичной она была. «Вы не такая, как мы. Вы еще хуже». Возможно, возможно она была такой, но сейчас Ванда чувствовала, будто обрела священный Гроаль и поняла, насколько мелочными были ее страдания. Переживания из-за Беннета; пожалуй они имели смысл и много значили для нее, но они не стояли проваленного спектакля и трехдневной голодовки. Чистое стекло книжного шкафа отразило Ричарда, и Ванда пригляделась к нему. Джордж все еще радовался и усиленно мотал головой туда-сюда, а вот Риверс почему-то был не так весел, как его оруженосец. Что-то печальное сквозило в его глазах, и не будь он до тошноты похож на книжного героя, Ванда бы обязательно ему посочувствовала. Ведь Ричард Риверс не жил и даже не существовал; он не получал радости от жизни, ни от светлой ее стороны, ни от темной. Что-то сдерживало его внутри, не давало истинным чувствам пробиться, и сейчас он пытался понять, что же он испытывал, получив возмездие. Иногда его рука вздрагивала, и он пытался подняться на месте, однако тотчас его обхватывали за талию, и тонкое запястье усаживало его обратно. Прекрасная золотая клетка, вот только птице никто свободу не обещал. И сам он был пустым, как бутылка из-под портвейна; какие-то остатки бурой жидкости болтались на дне, но их было недостаточно, чтобы заполнить красивый сосуд Сзади заслышалось угрожающее шевеление, и Ванда расслышала угрожающий шепот Тома. Полностью понять она все не смогла, но из-за отголосков можно было понять, что не она одна догадалась о том, кто наговорил на нее миссис Робийяр. Оказывается, даже самые тихие цветы могут удушить своими стеблями. «Как он мог… Удушить его мало… Надо бы подправить его физиономию». Ванда даже не могла предположить, что воспитанный Том мог знать подобные выражения, и ей пришлось взять его за руку, чтобы на следующее утро им не пришлось собирать остатки Джорджа Вудвилла и мимоходом провожать Тома обратно домой. «Это же они виноваты в том, что ты будешь просиживать все три дня в комнате!» «Спасибо за еще одно напоминание, Том. Но все же не стоит набрасываться на Тома с кулаками, иначе есть все шансы присоединиться ко мне.» «Поверь, я готов пойти на такую жертву!» «Благодарю, но это мало что изменит. Максимум, тебя выгонят.» Тонкая папирусная бумага подозрительно зашуршала под рукой у Ванды, и она поспешила спрятать ее от любопытных глаз Иджерны, в последнее время та отличалась особой экзальтацией, и ей ничто не мешало взять и ляпнуть что-нибудь об их тайной переписке. Сложно вести тайное общество на глазах сотни студентов, которые к тому же не испытывают особо приятных чувств к тебе. — Занятие окончено, встретимся с вами завтра.- голос мистера Норриса прозвучал достаточно громко, чтобы «группа интеллигенции» вскрикнула. Все они были какими-то нервными; определенно, им стоило завязывать со всеми этими зваными вечерами, иначе вскоре они бы не отличили войлочных стен от светлой сцены.- Ванда, не расстраивайся. Уверен, три дня не станут для вас помехой. — Я и не думаю расстраиваться, мистер Норрис, наоборот, наконец-то отосплюсь. Смех рассеялся по комнате так естественно, что боль в животе отступила. Если бы мистер Норрис злился на нее, то не смог бы смотреть на нее так светло и ласково. Бабушка говорила, что иногда слова были бессильны перед дружеским взглядом, и теперь Ванда ясно осознавала, что Авалайн имела в виду. Не нужно было никаких слов поддержки, только бы поглядел бы на нее кто-нибудь вот так, и все решилось само собой. — Вот что, Ванда, не уходи далеко; мне хотелось кое-что обсудить с тобой. — Конечно. Коридор был почти пустым, только одинокий носовой платок был аккуратно прикреплен к ее сумке, и выцветшими чернилами было выведено: «Сегодня в шесть, мы у тебя». К счастью, Ванда смогла выбрать из всех студентов самых умных и самых сообразительных; они смогли понять ее план еще до того, как она его им рассказала. Может быть в будущем она еще успеет пожалеть о том, что те могут читать ее мысли, но сейчас лучше было бы не думать о неприятных вещах; настроение и так стремилось упасть ниже паркетной «елочки». На часах было всего два часа дня, ей было некуда спешить, ее никто пока не ждал. Непонятная свобода действий Ванду вовсе не окрыляла. В жизни она любила расписания, чтобы все было точно, чтобы наперед знать, куда идти, а свобода; она только развращала и сознание, и дух человека. У него появлялся выбор, и выбор не всегда был хорошим. Конечно, это время Ванда должна была потратить на обдумывание своих грехов и на учебу, но грехи ее были так малы для университета и так громадны для нее самой, что о них даже не стоило и говорить, а учеба была выполнена на три недели вперед. Теперь она стояла на развилке наслаждений, но думать о них не стоило, так как из всего она бы обязательно бы выбрала Теккерея и теплое пуховое одеяло. Мистер Норрис не торопился, и Ванда укрылась в арке. Из кабинета слышалось неторопливое перебирание бумаг, и она достала свою миниатюру «Нортенгерского аббатства». Сюжет давно был выучен наизусть, но от этого становился только милее; она знала каждое свое любимое место и с предвкушением отсчитывала страницы. Героиня как раз пошла путешествовать по темному подземелью, и желтая тень упала на страницы. Не будь Ванда настолько хладнокровной, обязательно бы сбежалась. Несколько секунд она представляла, что это хозяин поместья сошел со страниц и угрожал расправой ей, непрошенной гостье, однако мимолетный взгляд доказал, что перед ней стоял только Ричард Риверс, и Ванда не сдержала вздох и неразборчивого ворчания. — Снова вы. — Вы не рады меня видеть? — Как всегда, вы очень догадливы. Ричард явно ждал, что подвинется и уступит ему место, однако Ванда только еще более широко раскинула свой плащ и неприветливо посмотрела в сторону своего собеседника. Все-таки обед бы ей не помешал, а из-за поклонника отомщения за друзей она была лишена жидкого супа. — Я не хотел лишать вас еды. — Вы только хотели отомстить за своего собрата, я знаю, мистер Риверс. — Вы очень умны, Ванда. Он улыбался, в этом не было сомнений, но ее это насторожило. Улыбка у Ричарда появлялась крайне редко, и каждый раз она предвещала нечто странное и страшное. Но вот глаза его вдруг стали оживляться, и даже в темной арке она вдруг разглядела странные огоньки, прыгающие из стороны в сторону. Не будь она уверена в здравом разуме Риверса, могла бы подумать, что тот принимал некие вещества. Это было обычной практикой для колледжей, хотя Ванда находила подобное занятие отвратительным. Раскрытие новых горизонтов, расширение сознания — все это было отговорками для людей глупых, не обладающих собственной фантазией. Ричард к ним не относился. — Вы же не употребляете ничего запрещенного? — но убедиться все же стоило. — Вы меня боитесь? — Нет, просто по будням я не занимаюсь практикой общения с юными алкоголиками и наркоманами, для этого я отвожу субботу. — Благотворительность? — Скорее, просвещение души. Коридор огласился негромким смешком. Ричард Риверс смеялся хрипло, словно заводился старый форд. Свет от открытой двери упал на лицо ее собеседника, и Ванда заметила, какой бледностью наливалось его лицо. Молодой человек явно не спал несколько суток, а по имбирному запаху Ванда поняла, что бессонные ночи обильно сдабривались элем. Скорее всего, сердечный аппарат не дотянет и до сорока. — Нет, мисс Гэйт, я только пью. — И, кажется, беспробудно. — Просто дело в том, что обычные люди пьянеют за четыре бокала, а мне надо немного больше. — Мне казалось, на празднике вы достаточно упились. — Телесно — да, но мой мозг все еще работал. В любом случае, — Ричард резко сменил тон, и вместо хриплого гула мотора, послышался густой мед. Ванду передернуло.- Я не хотел вас лишать еды. Хотите, могу принести что-нибудь съестное. — Неплохая попытка отравить, но вам стоит попытаться еще раз. Смех снова раскатился по стенам, но на этот раз по спине Ванды пополз жуткий холод. Что творилось в этом идеально отлаженном механизме, что молодой талантливый человек так отчаянно хотел себя убить? Ужасающая пустота сияла в глазах Ричарда на что бы он не смотрел, а когда его глаза находили Ванду, то там вспыхивали фонари, от которых мрак становился еще отчетливее. Он был несчастен, но сам не мог понять причину. А может просто не хотел. — Я не настолько чудовищен, Ванда. — Разумеется, до такого статуса вам еще расти и расти. Ричард покачнулся и едва успел схватиться за каменный выступ. Теперь Ванда понимала, почему Риверс ей напоминал пустой сосуд — он весь растворялся в алкоголе, им был пропитан его пиджак, была запятнана рубашка, и было отравлено сознание. Счастливая жизнь со страниц Фицджеральда всегда заканчивалась именно на этом моменте, и Кэрруэй, и Энтони — все становились блистательными алкоголиками, а потом их сдавали в клинику, или же они умирали. Где же пропадали прекрасные невесты-тюльпаны в белых платьях — неизвестно, может они растворялись в коньячных парах, а может сбегали, испугавшись ответственности и преступления своих тонких рук. К счастью, Ванда была репейником. — Напиваться с самого утра — отвратительно. — Чем раньше я выпью, тем быстрее отрезвею. — Блистательная логика. — Вам лучше стоит волноваться о своем спектакле, мисс Гэйт. — А что мне волноваться; у нас все замечательно. — Да что вы? Вы взяли самую сложную пьесу, может не стоит так самонадеянно говорить? — Зато вы пошли по проторенной дороге; скучно, знаете ли. Ричард оглянулся, и Ванда машинально посмотрела за его плечо. Они не могли сказать, сколько времени там стоял мистер Норрис, но по лукавой улыбке можно было понять, что он слышал всю беседу, если не с начала, то с середины, и ему вполне этого хватило. Взгляд его скользнул по Ричарду, и он сразу же понял, что тот пьян. Укоризненная складка появилась на переносице, и этого хватило, чтобы Ричард быстро одернул свой воротник и приосанился. Странное влияние оказывал на людей Эдвард Норрис; иногда от его взгляда хотелось спрятаться и не вылезать из темной комнаты, а порой человек расцветал пышным бутоном. — Ричард, тебе надо меньше пить. — Я знаю, сэр, мисс Гэйт только что сказала мне то же самое. — Так это все равно ничего не поменяет.- встряла Ванда. — Ваш тон слишком безутешен. — Достаточно ваших перепалок.- улыбнулся мистер Норрис.- Ванда, я хотел бы пригласить тебя сегодня на дополнительный урок. Помнишь, я рассказывал? — Помню.- слишком быстро мотнула головой Ванда. Разумеется, она помнила это, и каждый день ждала, чтобы ей разрешили войти в закрытое общество тех, кто живет театром. Она даже не успела понять, когда ее антипатия к этому месту успела так разительно поменяться. — Ну и замечательно. Приходи сегодня в восемь, в зал, который за амфитеатром. — Но, миссис Робийяр… — Миссис Робийяр здесь ни причем. Это же внеклассное мероприятие, так.- Ванда ее никогда не видела, чтобы преподаватель ей дружески подмигивал.- Если, конечно, мистер Риверс не выдаст нас снова.- подмигивания прекратились, и на голову Ричарда был готов обрушиться поток сарказма, смешанного с металлом голоса. — Сэр, поверьте, — замешкался Риверс. — Мистер Норрис, это был акт возмездия. Не более. Ванде вовсе не хотелось, чтобы потом ее обвиняли в отсутствии гуманности. Главный принцип — справедливость находился под угрозой, и она спешила на помощь, не обращая внимания — враг или друг стоял около нее. — Значит, эту войну кто-то начал первым, так? Оба студента синхронно кивнули, и линия губ стала еще уже. — Может тогда стоит закончить, пока никто не пострадал? — Боюсь, мистер Норрис, первая жертва уже принесена.- заключила Ванда. — Что ж, может тогда это пойдет впрок? — Весьма возможно.- прошелестел Ричард. Похмелье уже добралось до него, и Ванда заметила, как вкупе к бледности на его щеках появились серые тени. И стоило губить свою молодость, чтобы убегать непонятно от чего, попутно теряя свое здоровье. — Тогда жду тебя сегодня. И да, твои приятели приглашены.- и Эдвард Норрис исчез в очередной двери, спасая Ванду от необходимости задавать пока еще мучительный вопрос. Как же непривычно было думать о ком-то еще, кроме себя. Ванда уже хотела отправиться к себе в комнату, когда поглядела на Ричарда Риверса. Он полусидел-полулежал на скамье, глаза его были закрыты, а дыхание неровно вырвалось из груди. Ему было плохо, и не было сил попросить помощи. Какие уж умственные искания, когда единственное, что чувствуешь — дыхание смерти. Ванда подошла поближе; странно, но даже в таком плачевном для себя положении он как-то умудрялся оставаться манящим для других. Несомненно, многие могли сравнить его с поверженным Давидом, особенно, романтично настроенные личности, но она видела только спутанные черные кудри, демонические глаза, и в первый раз она возблагодарила Беннета за то, что тот привил ей отвращение ко всему внешне прекрасному. — Мне показалось, или вы пытались заступиться за меня? — Вы пьяны. Неудивительно, что у вас начались галлюцинации. Когда Ричард Риверс открыл глаза, Ванды уже не было; не осталось даже мускусного аромата — вечного ее спутника. Только на скамейке в бумажной оболочке лежала маленькая таблетка. Витамин С. Усмешка Ричарда медленно проползла по лицу, а потом он упал. *** Пробираться на урок пришлось тайно. Они уговорились, что Индия и Том пройдут первыми, а Эмили с Вандой последуют за ними. Сначала Ванда хотела предложить Эмили пройти смело и нагло мимо вездесущей миссис Робийяр, на что ее приятельница резонно заявила, что это будет крупным предательством для мистера Норриса. Возразить на это Ванде было нечего и пришлось думать. Решение пришло оттуда, откуда его не ждали. Эмили вспомнила о карте. Ванда искренне полагала, что выкинула ее в первый день, понадеявшись на свою память, что она сможет запомнить весь кампус сама, а тайные места ей знать необязательно. Тогда ведь она ее даже не могла подозревать, что будет воевать не в гордом одиночестве, а в команде рыцарей. Ванда перестала считать, сколько раз Эмили сказала ей о том, как она счастлива, что они пойдут на занятие мистера Норриса, но ни разу не прервала душевные излияние своей приятельницы. Она и сама прекрасно понимала, насколько важны были тайные занятия сэра Эдварда для всего университета; они были доказательством того, что преподаватель впускал их в свой личный круг и был готов поделиться очень ценным, что нельзя было услышать на обычном будничном занятии. Про занятия ходили легенды, про них говорили все, но никто толком ничего не знал. Приглашение нельзя было получить не от кого, кроме как самого преподавателя, дорога была известна только некоторым достаточно подозрительным личностям, и каждый день менялся шифр. Если мистер Норрис и знал о тайном обществе самой Ванды, то наверняка оценил его по достоинству. Это не были обычные уроки словесности и техники речи, рассказывал Том, там мистер Норрис рассказывал то, о чем знали только мастодонты Олд-Вика и Фоли-Берже, там проигрывали целые спектакли, учили лить настоящие слезы, а не нюхать перец из флакончика, там учили жить в театре и театром. Ванда долго кашляла от пыли и несколько раз свалилась, пока они карабкались по широкому чердаку. Тут никогда не убирались, а только сваливали в кучу ненужные вещи, разорванные занавесы и портреты мадонн, сошедших с вершины. В одном из углов Ванда заметила портрет Элен Терри и даже литографию Сары Бернар, но вот портрета Авалайн Гэйт нигде не было видно. Бабушка была бы счастлива. Они уже подползали к центру над сценой, когда Эмили вдруг резко ухватила Ванду за руку и оттащила. Оказывается, Ванда чуть не провалилась в дыру. Возможно, она преуменьшала старания своей приятельницы. С такой высоты весь зал был как на ладони; тут же находилась небольшая сцена и миниатюрный зрительный зал. Людей было мало, Ванда заметила только неполный состав «группы интеллигенции», Тома, Индию и еще пару людей, которых она знала только в лица, но не по именам. Кто-то переговаривался, кто-то штопал свою шаль, и где-то слышались отрывки из «Прекрасных и проклятых» Вздыхая и охая, Эмили спустилась по узкой лестнице, Ванда последовала за ней. В помещении приятно пахло стружками и немного керосином. На их появление никто особого внимания не обратил, словно Ванда надела накидку, делающую ее невидимой, и испуг, что завтра кто-то наябедничает о ее присутствии, испарился. Славная тройка сидела врозь. Джордж мотался где-то сзади и хотел было что-то сказать Эмили, но одного взгляда мистера Норриса хватило для того, чтобы тот метнулся к Ричарду. Однако и его славный друг не принял его к себе и жестом руки указал ему на сцену. Иджерна как всегда выглядела белым изваянием, но сегодня ее глаза лихорадочно что-то искали, каждую секунду она порывалась встать и кинуться, но любовно и твердо рука ее Риверса опускала обратно на место. На сей раз они поменялись местами, и в глазах Ричарда появилось остекленевшее выражение уверенности. Восковые фигуры; им самое место было в партере или на выставке славнх снобов театра. Ванда вздохнула с облегчением, когда нашла Индию и Тома; сидящих вместе и болтавших о чем-то своем, изредка поглядывая на сцену и посмеиваясь. Они не были ее друзьями, порой они расходились во взглядах, но их общение вливало в нее силы, и Эмили не могла нарадоваться, что ее подруга все чаще улыбалась. — Как провела день? — Замечательно; начиталась, наспалась и наелась. — У тебя оказались съестные припасы? — А как же. Мистер Норрис начал свое занятие внезапно. Громкий голос заставил Ванду метнуться к двери, потом к креслам и застыть в недоумении. К счастью, чьи-то руки усадили ее в кресло, и Эмили дала ей эфирное масло. Стоило презрительно отмахнуться, но Ванда почему-то его взяла. На сцене как-то оказался молодой человек по имени Бертрам, и после минутной паузы послышалось монотонное чтение одного из стихотворений Байрона. Монотонность нарушалась редкими и внезапными завываниями, переходящими в крик, от которого, правда, Ванда перестала вздрагивать после первого раза и сидела смирно, втайне отсчитывая минуты до конца декламации. Нет, Бертрам мог читать неплохо, даже хорошо, дурно его прочтение было от того, что так его научили, причем, по удовлетворенному выражению короля Ричарда, можно было понять, кто был старательным педагогом. Что за ужасное желание было в их троице: очернить все и вся, придать окружающим темный оттенок зависти и ущербности? Мистер Норрис внимательно выслушал все стихотворение, отметил отличную дикцию Бертрама, которая, к слову, и правда была выше похвал, а потом тихо, как объяснили Ванде, рассказал недочеты. Преподаватель никогда вслух не ругал своих учеников, и от подобного проявления чуткости Ванда прониклась к мистеру Норрису еще большим уважением. Вслед за Бертрамом вышла Мэйбл, стремительная девушка с коротко остриженными волосами. Ванда ждала, что и та посмотрит на Иджерну, но, к ее удивлению, Мэйбл резко отвернулась и принялась за декламацию монолога леди Ровены из «Айвенго». Удивление прошло, когда Ванда услышала до боли знакомы ноты экспрессивности и увидела широкие взмахи руками, а потом еще и в ухо ей нашептали, что Мэйбл и Иджерна поссорились. Услужливого доставщика новостей Ванда не знала, но Индия вызывающе фыркнула, и шепот прекратился; все внимание снова было приковано к Мэйбл. Вся эта подача была заимствованна у королевы, и вызывало скуку, но вот мистер Норрис, видимо, считал по-другому и только широко улыбался. Исполнение ему явно понравилось, и похвалы полились на Мэйбл рекой. Ванда относилась к похвалам своеобразно. Конечно, с одной стороны, это было приятно, ведь кому не будет приятно, когда отмечают твой талант и поют дифирамбы, но с другой стороны, когда не было что исправить, значит, исполнение было идеальным, значит, высшая цель была достигнута и стремиться было больше некуда. А когда достигнешь вершины, можно очень легко с нее упасть. Неверное движение — и ты летишь камнем с высоты. И не факт, что сможешь собрать себя обратно. Из раздумий Ванду вывело легкое похлопывание по плечу. Она вскинула голову и чуть не столкнулась с Томом. Ему не пришлось ничего говорить, он только покачал головой в сторону педагога, и Ванда направилась к нему. — Да, сэр. — Вот что, исполнение остальных я уже слышал не раз, но вот твое — еще ни разу. Прошу. Это не показалось Ванде хорошей идеей. Выскочек мало кто любил, а в последнее время ей не хотелось приобретать новых врагов. — Сэр, я не уверена, что смогу. — Мисс Гэйт, признайтесь, вы просто боитесь.- раздался насмешливый голос Джорджа, и по рядам прошел смех. — Не вам, мистер Вудвилл, укорять меня за страх. Или вы уже забыли о свое недавнем опыте? — язвительность не прошла даром, и смех обратился уже против мистера Вудвилла. — Прекрасно, мисс Гэйт.- отозвался преподаватель.- Вы заряжены энергией, порошу на сцену. Не желая показаться ломакой, Ванда вышла на камерную сцену, точную копию Олд-Вика. Интерьерным дизайном явно занимался человек идейный. Вопрос, что она будет читать даже не стоял, монолог леди Макбет звенел у нее в голове. На минуту она закрыла глаза, и в тот же момент увидела Авлайн Гэйт в красном плаще, стоящей на черном меху. Властная, сильная, мстительная; да, такой леди Макбет была она. Слова вылетали как ножи, и где-то в тумане Ванда видела себя на сцене, когда в глазах все застилал пурпурный туман. Слова ее носились в воздухе, словно камни, она была убийцей, женщиной без жалости и сострадания, однако сквозь красные краски Ванда понимала. что на ней неудобный костюм, и возникало неприятное желание его снять. — Стоп! — из транса ее вывел голос преподавателя. Недовольный голос. Мистер Норрис явно был чем-то раздосадован, и Ванда с удивлением заметила. что глаза почему-то начало щипать. Только расплакаться не оставалось. Только не перед ними, теми, кто хочет ее страданий и унижений, только не перед ними.- Стоп, Ванда. — Все настолько плохо? — странно, но она смогла придать своему голосу даже беспечность. — Не плохо. Но это не ты. Я слышу не твой голос, а голос Авалайн Гэйт. Ванда напряглась, а вместе с ней и зал. Все ждали свержение чувства достоинства, ждали слез и убитой гордости, а пока что получался смешанный комплимент и надежда преподавателя на что-то большее. Знать бы еще, есть ли в ней что-то это большее, а не просто приятная родословная. — Ты же по-другому понимаешь этого персонажа, Ванда. Ты сама говорила, что для тебя это жертва любви, так? — Да. — Так. Что, по-твоему, может чувствовать сама леди Макбет? Ты ведь знаешь ответ? Ванда сгорала со стыда. Подобный допотопный разбор ее ошибок заставлял ее краснеть и желать очутись в своей каморке. Но ее преследовали взгляды: холодный взгляд Иджерны, глумливый — Джорджа и непонятный — Ричарда. О, если бы она только могла обладать силой Самсона, топнуть ногой, и тогда весь университет пал бы, исчез со своими предками, талантливыми выпускниками, со всеми, кто причинял страдания. На приятелей она даже не смотрела. — Так покажи мне леди Макбет! Я хочу видеть исполнение не внучки Авалайн Гэйт, а Ванды Арнет! Я хочу видеть тебя в этом прочтении. Ванда закрыла глаза. Где могла находиться леди Макбет после того, как ее любовь предали? В раю, аду; почему-то Ванда всегда думала, что той уготована судьба быть несчастным призраком. Эта женщина любила и хотела бросить все к ногам своего мужа. Ванда начала, и ей показалось, что ее руки окрасились багровым. Она изумленно смотрела на них, не понимая, что сделала такого, чтобы заслужить вечную кару. Ванда спотыкалась на словах, иногда выводила целый куплет из несвязных слов, а потом песня несчастной так резко обрывалась, что возникало ощущение падения. Да, несчастная леди Макбет падала, падал с того момента, как решила помочь своему лорду, а потом ее бросили. Когда она говорила о содеянном, ее переполняла гордость — вот, какую жертву она принесла, ведь не каждому дано такое, но когда слова касались ее мужа, то она вся затухала, скукоживалась, словно кожура от яблока: ее бросили, растоптали, не оценили. Беннет или все же лорд Макбет; все смешалось в ней. Ванда опомнилась только тогда, когда почувствовала, что осела на голые доски сцены, и щепка неприятно вонзилась в ее руку. Мистер Норрис стоял рядом, она чувствовала запах его костюма — немного краски, немного духов — но смотреть на него она не решалась. Ужасное выражение досады в глазах учителя все еще стояло у нее перед глазами, и тщеславие, и самолюбие были задеты. Еще одну минуту позора она вряд ли смогла бы перенести. — Ванда.- голос был мягким, и она снова вспыхнула — жалость была еще хуже.- Ванда, это было очень неплохо. Открытые глаза снова ослепил яркий свет, и здесь прожекторы горели слишком ярко. Ванда снова не видела зал и окружающих, перед ней стоял только мистер Норрис, и его улыбка была дружеской; в ней читалась гордость и что-то еще. Он не пожалел, что пригласил ее к себе на занятия. Во всяком случае, остальные пока над ней не смеялись. — Думаю, мисс Гэйт еще есть над чем работать. — Последнее время ты стал слишком несносным, дорогой. Мне очень понравилось ваше чтение, Ванда. Ваша бабушка не зря за вас просила. — Моя бабушка до последнего не знала, что я поступаю Но спасибо за похвалу, Иджерна. А от вас, мистер Риверс, я ожидала чего-то более изощренного. Ванду не удивили слова Иджерны. Вся она была последнее время другой, будто бы на шарнирах. Движения ее были по-птичьи быстрыми, вся она была оголенным нервом, и локоны не поспевали за ее поворотами шеи. Глаза ее лихорадочно икали кого-то, но находили только Ванду, Джорджа и Ричарда. Но последний не давал возможности ускользнуть и надежно скреплял их союз приятными словами. И если Иджерна была ветром, то Ричард — камнем, и даже шутка его отдавала тяжестью. Они рассыпались, и вместе с этим их что-то связывало с каждым днем все больше и больше. Не успела Ванда подойти к своим друзьям, как ее подозвал к себе мистер Норрис, и Ричард обернулся. Ванда не видела себя со стороны. Ричард Риверс был почти обрадован, когда главного соперника чуть не унизили, но когда несносная Арнет-Гэйт закрыла глаза, он знал, что за этим последует опасное превращение, которое побьет каждого, кто решит, что может знать актерское искусство лучше ее. Ее черты смягчились, а греческий профиль стал еще прямее. В глазах появилась какая-то зеленая влага, и Ричарду показалось, он сейчас утонет в этом серо-зеленом болоте Нового Орлеана. Руки ее не трепыхались как крылья, они были сложены, как у солдата, и изредка она поднимала их на свет, и тогда кожа казалась просвечивающей. Она протягивала их, моля о спасении, и он почувствовал неприятное желание броситься на помощь. И снова эта святость, даже здесь злодейства холодной убийцы покрывались этой отполированной чистотой. Стоило взглянуть ей один раз на кого-либо, и все могли отпустить любой грех за одно это торжество невинности и света. Как же это было ужасно и неожиданно прекрасно. Несносная Гэйт сама не знала, как была прозорлива. Он и правда был уже давно темной дырой, без света, без какого-либо колебания. Он засасывал туда и себя, и других. В этой черной дыре совершались вакханалии, вершилась любовь, дружба, там умещались алкоголь и пространные монологи, там царили полная пустота и мрак. В этом было что-то особое, богемное, от начала века: упиваться собственной нечистоплотностью, порочностью и наслаждаться отсутствием чего-либо. А потом вдруг подул южный ветер и принес непонятное существо, с виду напоминавшее монахиню и Жанну Дарк и что-то с картины Россети. Это непонятное существо злило его, грубило, огрызалось, но каждый раз он чувствовал, что в темноту проникает что-то внешнее, светлое и до тошноты праведное. Ричард подтянулся в кресле, и почувствовал, как на его рукав легла перчатка. Иджерна всегда носила перчатки, и он с благодарностью поднес тонкую руку к губам. Пропускать в свой мрак кого-то еще он не собирался.