Занавес открывается

Авалайн звонила каждый день по три раза, и каждый раз Ванда не отзывалась. Телефон неприятно дребезжал в общем зале, потом в зеленой телефонной будке, а потом звонки доходили и до миссис Кэсуэлл, однако к этому моменту обязательно кто-то разъединял телефонную линию или набирал межгород, и тогда директрисе не оставалось ничего, кроме как броситься к наглецу и предъявить чек за телефонные переговоры. Ванда прекрасно понимала, что с ее стороны — это полный идиотизм, и что бабушка так или иначе, но все равно нашла бы ее, и тем не менее, она упорно продолжала игнорировать само наличие матери ее мамы и делала вид, что изобретение Белла никоим образом ее не касалось. В тот день Авалайн перешла черту, и Ванда смогла это осознать четко и точно только через месяц. Она продолжала любить бабушку, не могла перестать после всех лет, которые последняя посвятила ее воспитанию, но нежной привязанности больше не было; она рассыпалась каждый день и однажды исчезла окончательно. Конечно, Ванда следила за здоровьем Авы. Ежедневно общалась с доктором Амброузом, получала длинные отчеты по факсу о витаминах и режиме дня, но на этом все и ограничивалось. Ванда была свежа, как никогда, и никто не мог понять, что послужило причиной перемены насупленных бровей и сжатых губ к сияющим глазам и розовым щекам. Она плакала каждую ночь. Сначала тихо, потом все сильнее и сильнее, доводя себя до тахикардии и головной боли, а потом проваливалась в темноту, где не было ничего, кроме пустой сцены. Слезы — ее единственная роскошь — освобождали ее, и когда она залилась ручьем первый раз, то почувствовала, как сильно ее ранили на самом деле. У нее была большая семья. Мама ее хранила, отец боготворил, но бабушка приблизила ее к себе, воздвигла себя на мраморный постамент, а теперь этот холодный камень рушился и ранил осколками ее внучку. С каждой слезой она выплакивала предательство, ложь и мнимую любовь. Бабушка ее никогда не любила, Ванда еще не была готова признать такую ошеломляющую правду жизни, а потому старалась не анализировать, а только рыдать, не заботясь, услышит ее кто-то или нет. Она ожидала серых кругов под глазами и пепельного цвета лица, но зеркало не врало, и она хорошела. Как же так выходило, что вдали от будто бы любимого человека, ей становилось хорошо? Авалайн Гэйт — яд для всего живого?.. Зеркало захлопнулось, и едва не разлетелось на мелкие куски. Видят небеса, она еще слишком труслива, чтобы не уворачиваться от подобного озарения. Она страдала. Беннет нанес ей много ударов, и они кровоточили не только в душе, но и на ноге, а над ее страхами только посмеялись и отказались воспринимать всерьез. Но разве этого не оказалось достаточным?! Нет, бабушка вела свою линию, свою игру, в которой никогда не проигрывала, и не допускала подобной возможности, если перед ней стояла ее внучка. И вместе с этим чувствовала странное перерождение. Раньше она ходила в каком-то пурпурном тумане, застилавшем все на своем пути, всюду она видела монограммы своей бабушки, и в каждой аллее парка звучал ее смех, а сейчас Авалайн Гэйт начала растворяться, словно туман. Не сразу, но постепенно Ванда начала понимать, почему мистер Норрис так рассердился на нее во время урока. Все в ней было от бабушки, от ее воспитания, и ничего от нее самой. Поднятые брови, холодный взгляд, улыбка кончиками губ, распущенные прически по моде модерна, так некстати скрывавшие ее длинную шею. Великая актриса Гэйт выбрала ее в качестве продолжательницы славного дела и наделила своими щедрыми дарами, даже не примерив, пойдет ли это ее внучке или нет. Она дала ей вторую кожу, и, хоть та и не сходилась, приладила и отправила гулять в мир. Ванда не винила в этом одну бабушку; во многом она была виновата сама. Надо было наконец признаться, ей самой доставляло непостижимое удовольствие носить фамильное имя, как тиару на голове и задирать высоко нос. Это были королевские почести, и она приняла их как должное, ибо была надеждой славного рода. Кто, если не она? Оказалось, многие. Первая общая репетиция только подтвердила это. Мистер Эблоу никогда не делал различий между студентами, и ему не было дела до их состояния, джае если один валялся с простудой, а другой страдал от неумеренного употребления алкоголя, оба должны были стоять в условленное время на сцене и говорить положенные слова. Такой подход к работе немного пугал Ванду; несмотря на свои глубокие чувства к этому педагогу, она была готова впасть в осуждение подобных методов, однако его обезоруживающая улыбка всегда рушила ее планы. В тот день Иджерне нездоровилось. Она ходила весь день шатающаяся, бледная с малахольно вспыхивающим румянцем и отмахивалась от рук Ричарда и Джорджа. Взгляд ее уплывал куда-то за пределы университета, и она бы обязательно упала, если толь ко Риверс не успел ее подхватить. Ванда с мрачной решимостью ждала исхода на занятии, однако стоило мистеру Эблоу войти на сцену, как примадонна вышла за ним, ни разу не покачнувшись. Она стояла не шелохнувшись, и как только преподаватель махнул рукой, завела монолог Анны Невилл, да так заливисто, что Ванда недовольно заерзала на месте. Она порхала с места на место, обвивала своего невидимого мужа объятиями, отталкивала презренного Ричарда III и замахивалась на своего возлюбленного. Голос ее временами креп, иногда слабел, но занавес опустился, и актриса услышала заслуженные аплодисменты. Не было ничего хуже, чем признавать силу врага. Ванде пришлось сделать это дважды. Ричард был великолепен. Велик и безупречен. Ванде хотелось разорвать сценарий и кинуть его на сцену, так он выводил ее из себя своей органикой нахождения на сцене. Он не говорил слова, он жил ими и верил в каждую букву, в каждый символ. Он видел в зеркале не себя, а герцога Глостерского и заставлял видеть всех остальных. Ванда старалась злиться, но как бы не подавляла в себе непрошенное чувство восхищения, все равно с вниманием смотрела на каждое перемещение молодого человека по сцене. Ее друзья удивили ее не меньше. Читка была общей, и Ванда, к своему будущему стыду, уже приготовилась краснеть за неумение Эмили, за раскординированность Индии и за нечеткость Тома. К счастью, она прописала своей героини сидеть на стуле все время, иначе бы обязательно упала на пол и не смогла бы подняться. Как-то незаметно для себя она привыкла считать всех дилетантами, кроме себя; кто знает, чья была в этом вина, но стоило Эмили звонко начать свой монолог, как Ванда с изумлением посмотрела на нее. Она слышала ее впервые и понимала, насколько непрофессионально повела себя в самом начале. Продуктивная работа с партнером была залогом удачного спектакля, но Ванда думала только о себе. Слушала свои слова и прислушивалась к своим чувствам, теперь жестокое осознание совей неправоты настигло в полной мере, и таким благотворным оказался ее порыв, что не стой сейчас Эмили на сцене, она бы обязательно бросилась с извинениями. Ее приятельница играла Гесиону, по сути, взрослую, лукавую и очаровательную женщину. Что общего могло быть у Эмили с этой героиней; как оказалось, много. Каждое движение было наполнено смыслом, она не поворачивала голову, если этого не нужно было по сюжету, и при этом умудрялась сохранить на лице прекрасную усмешку. Индия была хороша в роли Ариадны, высокомерная, немного чванливая, при этом ранимая, а как она носила за собой подол платья! Том буквально бросился к ней по щелчку пальцев, а потом зачарованно смотрел, как та залилась смехом. Том, милый Том, был обворожителен в роли неверного Марка и Гектора. Он уморительно стрелял глазами, а мог так загадочно посмотреть из-под очков, что Ванде казалось, она была уже немного влюблена. Они помогали ей тем, что играли свои роли так хорошо, что ей не требовалось больше ничего, кроме как только реагировать на подергивания нервов и веселиться так, словно они ехали на пикник. Но чем больше Ванда восхищалась своими друзьями, тем серьезнее смотрела на себя. Ей не нравилось все. Движения ее были угловатыми, голос звенел фальцетом, руки и ноги дергались невпопад, ей думалось, что она не понимает, где находится и пыталась родить в своем воображении образы, миры, замки, но те каждый раз рушились, и она с вдохновенным отчаянием принималась за работу снова. Все ей не нравилось. Слова звучали картонно, персонаж существовал вне ее, она не знала, куда идти и что говорить. Репетиции прерывались на обеды, ужины, сон, но все это не касалось ее. Спектакль был тяжелым, и образ Элли вел за собой всех, а как она могла это сделать, если даже не понимала своего персонажа?! Свет гас, рабочие убирали декорации, а она ночевала на сцене. Мистер Норрис был прав, когда говорил, что это было почти невозможно, но вот это «почти» и удерживало Ванду от окончательного провала. Плакала, сжималась в комок, звала всех предков ее рода отозвать свое призвание, но потом вставала и снова повторяла сцены, акты. Вот была работа актера во плоти. А «группа интеллигенции» развлекалась. Когда Ванда шла в три ночи в свою комнату, неизменные звуки пластинки приветствовали ее победным звоном. Удивительно, но Эмили была права; все у них получалось само собой, и по утрам они больше не мучились похмельем и мигренью, а снова сверкали своими украшениями и джемперами, как в первый день их встречи. Сил на зависть не оставалось. Ванда понимала только одно, что ей дали другой путь, и она была готова пройти по нему с достоинством. Не сразу запоминаются слова? Что ж, она это преодолеет. Заплетаются ноги? Ничего, пара минут растяжки. Голос тонет в зале? Она исправит и это. Она сделает все. Она же Гэйт, в конце концов. Мистер Эблоу видел и замечал все, что происходило с Вандой. Он мог твердо сказать, что девушка слишком критично относилась к себе, что многие сомнения были надуманы, а голос как звучал сопрано, так и не менялся, но он этого не делал. Чем больше Ванда взыскивала с себя, тем лучше у нее получалась роль. Чем больше страдала, тем увереннее наутро звучала ее речь. Она всегда отличалась безукоризненным поведением, кропотливостью до слова к пьесе, но в эти дни ее въедливость переходила все границы, и мистер Эблоу был доволен. Да, это было самоедством, да, она не щадила ни себя, ни свои нервы, но зато результат должен был быть блестящим, да он уже и был таким. Мистер Эблоу не собирался допустить ее истощения, наоборот, когда он увидит, что до грани останется совсем немного, запретит ей находиться на репетициях более часа и станет отправлять гулять в парк и лично станет смотреть за ее режимом дня, но пока Ванда могла работать, она не должна была жалеть себя. Сказать честно, он все ждал, когда она сдастся и не придет на следующее занятие или хотя бы опоздает, но внучка Авалайн появлялась каждый раз ровно в восемь утра, свежая, умытая, от нее всегда пахло клубничным мылом, и мистер Эблоу все дальше и дальше отодвигал момент пощады. Его могли называть злым гением и узурпатором, но он только хотел узреть рождение нового гения и быть к этому причастным. В книгах театр всегда описывали как веселые репетиции, прерывающиеся на вино и легкие наркотики, а потом, конечно же, каждого ждал успех. Однако театр был жесток, и если видел неуважение к своей системе, делал все, чтобы непокорный и ленивый элемент отпал сам собой, ну или же ему помогли. Мистер Эблоу был замечательным помощником. Педагог видел, что Иджерна сдавала позиции. Не из-за душевных мук или недомогания, просто что-то праздное вселилось в нее и жило там своей жизнью. Такое было и на первом курсе, но тогда отличник Ричард Риверс взялся за нее и вытащил из болота, а теперь вязь засасывала и его. Мистеру Эблоу просто нужна была новая актриса в Олд-Вик. *** — Джон, с этой страницы и до конца первой сцены. Близнецы Бассеты оказались удивительно задорными молодыми людьми. С густым домерсетским выговором, словно сливки, и такими же рыжими волосами, как у нее, они сразу приглянулись Ванде, и та с суровой радостью пожала руки в ответ. Они не были лентяями, были готовы повторять реплики столько, сколько этого потребует педагог, режиссер или Ванда и обожали старые кинофильмы, а от того Ванда с легким сердцем болтала с ними о сценографии и Клодетт Кольбер. Мистер Эблоу строго смотрел на них из партера, но когда Ванда замешкалась на подходе к авансцене, улыбнулся. Странный день был сегодня, словно и не начинался, Пасмурное небо каждый час все сильнее затягивало тучами, и свет в университете зажгли уже днем. Все были ленивыми, еле передвигающимися по залу и изредка перебрасывались едкими репликами. Конец октября на всех действовал угнетающе, вскоре должна была начаться зимняя сессия, и облик грозного преподавателя навевал исключительно тоскливые мысли. Исключительно не для команды «Дома, где…». Название спектакля было таким длинным, таким утомляющим, а Ванде и ее небольшой труппе все было нипочем. Входили в зал они всегда тихо, незаметно, но чем дольше продолжались репетиции, тем оживленнее слышались их голоса, и все невольно смотрели на сцену. Несомненно «Ричард III» был монументален, Шекспир всегда был отличным выходом для хорошего спектакля, но неуловимый нафталиновый запах появлялся от высокопарных реплик, произносимых еще одним актером малого театра — Джорджа Вудвилла. А от Шоу веяло ветром, свежим, приятным, и многие с трудом удерживались от того, чтобы не засмеяться от острот Тома или фамильярности Гесионы, или непосредственности Элли. Фыркали, а потом замолкали под тяжелым взглядом короля. — Мистер Эблоу, я не понимаю это место.- честно признался второй из близнецов — Эдгар.- Вот хоть что делайте, не понимаю. Почему Менген так говорит? Почему он так озабочен этой идеей женитьбы? — Иди сюда, я объясню. Мистер Эблоу не зря придумал все эти совместные репетиции. Не надо было быть внимательным человеком, чтобы заметить все то напряжение, которое росло между двумя группами. И зачинщики всего этого как будто бы очень вежливо между собой общались, и правда, Ричард и Ванда никогда не переходили на грубости, но натянутая нить грозила лопнуть каждую минуту, и бог знает что за этим последовало бы. Мистер Эблоу достаточно нагляделся на театральные интриги, на то, как в пудру подмешивали снотворное, как платье разрезали ножницами, а потому только его безраздельное участие и непрекращаемый контроль могли предовратить форс-мажоры. Видят небеса, он не хотел их помирить, он просто хотел поставить качественный спектакль! — Теперь все снова по местам и начали! Эдгар и Ванда переглянулись и уселись синхронно на венские стулья. Для нее стул был слишком высок, а потому Ванда каждый раз начинала болтать ногами в воздухе, от чего в сочетании с взрослым платьем со шлейфом, создавалось ощущение чего-то озорного и невыносимо привлекательного. Поначалу мистер Эблоу не был уверен, что замкнутая и сердитая Ванда подойдет на роль самой лукавой героини, но чем больше Ванда включалась в работу, тем серьезнее он уверялся в обратном. Стул пододвинули ближе к сцене, и Эдгар встал за ней. «Но капитан Шотовер говорил со мной о вас. Понимаете — о вас и обо мне.» «Капитан? И что он говорил?» «Да… Видите ли он обратил внимание на нашу разницу в годах…» «О, он все замечает.» «Так вы не придаете этому значения?» «А должна?» Том тихо выдохнул. Пока что все шло по плану; даже лучше. Он не мог видеть тех переживаний, в которых Ванда купалась каждый день, но ничего не мог поделать. Разумеется, она переменилась к ним, стала более приветливой, временами даже смеялась над одной шуткой, но ощущение, что она была не с ними, а постоянно возвращалась мыслями к чему-то малоприятному, ощущалось все так же ясно. Индия пыталась выведать что-то у Эмили, но та кратко ответила, что ничего не знает, а если бы и знала, то вряд ли сказала: это было бы нечестно по отношению к самой Ванде. И они смирились; их подруга была далека от них, но не бросала их и работала наравне с ними. Конечно, иногда ему хотелось просто обнять ее и сказать, что все будет хорошо, но Том прекрасно понимал, что сама Ванда в жизни этого не допустила. Обдала ледяным кипятком из глаз и воткнула тысячу иголок голосом. Пока все шло хорошо, и Том не собирался нарушать эту идиллию. Они чувствовали себя на сцене так хорошо, словно были кошками. Каждый раз, когда софиты включались, в душе поселялось необъяснимое блаженство, и они искренне полагали, что реально только происходящее перед занавесом. Естественно, его раздражали Ричард и Джордж. Мистер Эблоу говорил, что актер не может смотреть на зрительный зал, кроме как экстренного случая, все остальное свидетельствует только о раскоординированности исполнителя. Но Том ничего не мог с собой поделать. К несчастью, у него было хорошее зрение, и он не мог перестать видеть отвратительные ухмылки у короля и его шута. Счастье, что у его рукавов были длинные манжеты, иначе напудренные лица сильно бы пострадали. Ричард заметил недовольный взгляд Тома Миллера и улыбнулся; его ярость была единственным чем-то положительным за весь день. У них как раз все шло не по плану. Сколько разговоров было о том, что группа Миллера и Гэйт непременно провалится, так как взяли ношу не по себе, сколько недовольства Ванда успела выслушать от мистера Эблоу насчет неудачного выбора пьесы, но сегодня последний довольно улыбался и не делал никаких пометок в свой журнал промахов, и стоило Джорджу заерзать в кресле, как он тут же получил в свой адрес строгое одергивание. Это было логично, отметил Ричард. Индия с Томом всегда считались одними из лучших с самого первого курса, а Эмили расцвела после появления в их рядах Ванды. Как бы он не относился к Ванде, отрицать факт наличия способностей было глупо. Он поежился, когда вспомнил действие зеленого болота Нового Орлеана. И не то чтобы мистер Эблоу хвалил только Гэйт и ругал только Ричарда, напротив, их спектакль явно удавался, и он удостаивался приятных похвал, однако это его совсем не радовало, стоило на сцене появиться другой группе. Сам того не понимая, Ричард заранее прописал провал всей их затее и с некоторым удовольствием представлял, как будет принимать их в свою труппу. «Возможно, роли служанок и стражников еще свободны». Свободны. Вот только мало кому они были нужны. — Значит так.- хлопнул мистер Эблоу в ладоши.- Два часа перерыв и дальше снова собираемся здесь. И большая просьба: не напиваться. Джордж Вудвилл проигнорировал острый взгляд и принялся напевать какую-то песенку, пока не натолкнулся на сидящего Тома. Тот сразу вскочил и только нежная рука Индии удержала его от неудачного удара. Исключение из труппы было сейчас совсем некстати, а Джордж был замечательным провокатором. Минутная заминка пробудила Ванду, которая чуть не заснула от ночной бессоницы прямо на стуле, и в мгновение ока перед Джорджем стояла холодная фурия. Он опешил, оглянулся, но Ричард не спешил ему на помощь, предпочитая улыбаться и наблюдать. Эти трое совсем не дорожили дружбой друг друга. Им доставляло какое-то извращенное удовольствие подставлять каждого. — Прячетесь за женскими спинами, мистер Миллер? — ехидно прокричал Джордж и закинул ноги на ближайшее кресло. — Клянусь небесами, когда-нибудь я его убью чем-нибудь тяжелым.- просипел Том, пытаясь вывернуться из крепкой хватки Ванды. — Не стоит, лучше использовать мышьяк. Надежнее.- отчетливо проговорила Ванда. — Уже пробовали, мисс Гэйт? — Желаете стать подопытным, мистер Вудвилл? На какое-то время все замолчали; надежда, что краткая ссора исчерпала себя, повисла в воздухе, и никто не желал сделать лишнего движения, в надежде, что фальшивая гармония не разрушится, и за ней не последуют обнаженные ножи. Однако чувство самоконтроля нельзя было назвать сильной стороной Джорджа Вудвилла, а потому его хватило только на то, чтобы несколько минут посмотреть по сторонам, а потом выдать: — Хотя я вас понимаю, мистер Миллер; прятаться за такими красивыми спинами — одно удовольствие, верно? Если бы не мгновенная реакция Ричарда, то в следующую минуту Джорджу пришлось бы оттирать кровь с лица и искать, на своем ли месте его нос. Однако в ту минуту, когда рука Тома чуть не коснулась скулы Джорджа, последний был уже в медвежьих объятиях Ричарда. Вудвилл плевался, ругался страшными словами, которые Ванда не ожидала услышать от служителя прекрасному, но его товарищ был неумолим и, как бы Джордж не брыкался, выбраться из плена он не мог. — Ты за них, Риверс? — проскрипел Джордж. — Я за честь, Джордж. Мы можем сколько угодно обмениваться язвительностью, но переходить на личности еще никто не позволял. Мисс Гэйт, вы можете это подтвердить. Несмотря на то, что ее голова находилась по рукой младшего Бассета, пока они пытались сдерживать рвущегося Тома, она все же кивнула головой. В этом Ричард был прав. Они могли до бесконечности острить, кидать друг в друга колкости, но до настоящих оскорблений дело не доходило. — Что происходит? Звонкий голос ангела разнесся по всему залу, и вес обернулись в сторону Иджерны. Она еще больше напоминала прекрасный цветок, но уже увядающий; как роза постепенно приобретала пьянящий оттенок винно-розового, как ее благоухание становилось все более дурманящим, так и белые одежды Иджерны не могли скрыть ее внутренней лихорадки. Она была обречена, и эта печать, по-видимому, делала ее особенно привлекательной для джентльменов. — Так, небольшая заварушка, не более.- соскочил со сцены Ричард и попытался поймать руку своей любви, однако успел поцеловать только перчатку. Иджерна направилась к Джорджу, который еще больше напоминал кролика: с такими же красными глазами и всклокоченными волосами. Стоило ей коснуться рукой его щеки, как глаза бедного оруженосца засветились чем-то светлым, чего Ванда раньше не видела. Странные были эти отношения. Все трое любили одного человека, а она мучила только двоих, приберегая себя и свои нервы для сцены. Это была связь, страсть, привычка, что угодно, но не любовь. Искоса Ванда взглянула на Ричарда и заметила, как тот старательно прячет руки в карманах. Наверное, если бы не они все тут, то вместо медвежьих объятий, Джордж получил железные. — Дорогой, ты снова вывел Джорджа из себя? — Его никто не выводил, он и сам справляется неплохо. Лучезарная улыбка напомнила об их отношениях, и поцелуй скрепил давнюю сделку. Ванда часто слышала выражение «начало конца», но редко думала, что ей придется наблюдать это явление во плоти. Верно было то, что в театре могло случиться все, что угодно. — Нет, Иджерна, со мной все в порядке.- робко произнес Джордж, отряхивая свой костюм, надеясь ощутить еще одно прикосновение. — Вот и хорошо. Они всегда вели себя так, будто рядом никого не было, кроме них. Все находилось в их безраздельной власти, и даже время занятий должно было подчиняться их личному будильнику. И все же Ванда надеялась, что доблестная тройка сможет справиться с разочарованием от того, что помимо их есть кто-то еще. Во всяком случае, подыгрывать и льстить их самолюбие она не собиралась, и другим не позволяла. — Том, встретимся через два часа прямо здесь.- она деловито переставила реквизитную вазу и посмотрела на своих партнеров. Они все еще были под впечатлением и пытались понять, как она может говорить об обыденных вещах, когда на их глазах вершился такой театр. Стоило им понять, что театр был хорош только тогда, когда были зрители, а они были слишком хороши для этой роли.- Эдгар и Генри, отнесете эти стулья к себе, ладно? — Конечно, Ванда. И все засуетились, о чем-то разговаривая между собой, нашептывая куплеты баллады, которую надо было выучить к следующему уроку миссис Симмонс, а Ванда с удовлетворением какое-то время наблюдала за ними. Она еще не была готова к тому, чтобы окончательно сдать свои позиции, но не признавать, что работать в команде ей приносило удовольствие, не могла. Впервые за долгое время за ее спиной появилась крепкая опора, и она могла спокойно упасть, зная, что ее подхватят. Она уже собиралась спускаться со сцены, когда услышала, как Иджерна обратилась к ней. Неудовольствие поднялось в ней с новой силой. Ванда собиралась поспать. Заметив за собой, что она часто не может уснуть по ночам, она решила не тратить обеденный перерыв впустую, и каждый раз, когда выдавался свободный час, отправлялась к себе в комнату и засыпала на несколько часов. Ей никогда ничего не снилось, она просто проваливалась в черную пустоту, а после вставала так, будто до этого сна с ней ничего не происходило. Это было ее запретное удовольствие, а теперь Иджерна отнимала каждую драгоценную минуту своим присутствием. — Да, Иджерна. — Я вспомнила, что забыла о своем обещании. С моей стороны это было очень глупо, Ванда. Извини. — Какое обещание? — Нет, правда, мне очень жаль. Ванда начинала закипать, и как бы Индия и эмили не старались сдерживать ее пыл, яростное пыхтение все равно начинало прорываться сквозь вежливую маску равнодушия. Игра в «угадай-ка, что я тебе не скажу» надоела ей еще при общении с Авалайн, а когда и Эмили попыталась сыграть в подобное, то получила вежливый, но выходящий из себя, отпор. Тут же надо было действовать умнее. Иджерна была похожа на растение «Венера», с виду она была прекрасна, но стоило не так протянуть руку, как бутоны смыкались смертельной хваткой. — Иджерна, я буду очень признательна, если мы все же сможем узнать, в чем состояла суть твоего обещания. Извини, но у меня не так много времени. — Конечно.- улыбнулся ангел.- Ванда, помнишь тот день перед фестивалем, когда мистер Норрис дал тебе дополнительную роль? — Да. — Так вот, я совсем забыла, что тогда тебе пообещала роль в нашем спектакле. И Эмили, конечно же. Ванда молчала. Такого она ожидать не могла, ход был слишком хорош для нее и слишком подл. Разумеется, время было рассчитано безупречно. Согнать лишнюю уверенность противников в своих силах как раз тогда, когда они взяли серьезное произведение, граничащее либо с полным провалом, либо с полной победой. Тонок и невероятно гадко. Но на войне все средства были хороши, и никто не отменял холодную битву. Иджерна глядела голубкой, так невинно, словно за ее спиной не было другого желания, кроме как помочь своим сокурсницам. — Пойми, Ванда, и не сердись на меня. Столько дел навалилось, мистер Норрис и мистер Эблоу постоянно требуют, чтобы я читала реплики именно с ними… Я правда хотела тебе рассказать, но забыла. Не сердишься? — Не сержусь. Но она была все еще достаточно богатой наследницей Авалайн, чтобы заслонить собой недоумение Индии и Эмили и улыбнуться мягко, немного по-кошачьи, как Вивьен Ли; не зря же она тратила на это два часа в день. Холод, здесь мог выстоять только вежливый холод, отдающий паром. — Так вот. Наш спектакль все равно будет первым в очереди, поэтому я думаю, что для вас это будет неплохой тренировкой. «Дом, где разбиваются сердца» — сложная пьеса, и вам нужно к ней подготовиться. — Спасибо, мы и сами это знаем.- Индия даже не пыталась сдерживать раздражения, но от этого улыбка Иджерны стала еще шире. — Индия, конечно, тебя тогда не было, но и на тебя это приглашение распространяется. Я думаю, это будет замечательно, правда, дорогой? Ричард повернулся к ней лицом, и Ванда чуть не отшатнулась. Такой ярости она давно не видела на лице мирного в своей язвительности короля Риверса. Желваки ходили у него по лицу, и он едва сдерживался, чтобы не прошипеть что-то в сердцах своей любви. Все было предельно просто, Иджерна хотела убить двух зайцев сразу: ввести в смущение Ванду и разъярить Ричарда. Но если первое не требовало объяснений, то со вторым все было не так ясно. — Нет, не думаю, что это хорошая идея, любовь моя. — Не верю тому, что говорю, но я согласен с Ричардом.- послышался голос Тома, и ее приятельницы что-то попытались сказать, однако Ванда только положила свои руки на их и торжествующе улыбнулась. Отказываться от такого предложения заведомо означало признать себя оскорбленными, и в дураках остались бы как раз они. Надо было соглашаться, как бы не хотелось бросить в лицо отказ. Ничего, от потери гордыни еще никто не умирал. — Ванда, мы откажемся.- зашептала в ухо взволнованно Эмили. — Конечно, надо отказываться.- теперь ей уже шептали в два уха, и какофония начала ее раздражать еще сильнее. — Нет, мы согласимся. Обе девушки выпрямились. Эмили была уже приучена к общению с Вандой, а потому, хоть ей и хотелось возразить, где-то внутри она понимала, что у ее подруги зрел коварный план, и лучше не стоило портить ей ее идеи. Ванда зарекомендовала себя стратегом, который вечно придумывал пути отхода и нападения, и иногда второе можно было принять за первое, но то было только маскировка. А вот Индия посмотрела на нее с подозрением. Слов нет, она верила Ванде, уважала ее, но иногда мыслительные процессы приятельницы ставили ее в тупик, и как бы она не старалась ее понять, все равно ничего не получалось. Ванда была неуловима, словно знала все наперед. — Так что, Ванда? — просияла Иджерна, хотя лицо ее и так буквально лучилось, создавая контраст между белыми щеками и смоляными волосами.- Вы согласны? — Да, согласны. Если Иджерна и разочаровалась, то виду не поняла, а только рассмеялась и похвалила платье Ванды. Той почему-то захотелось его немедленно сжечь. — У тебя есть план, Ванда? — спросила Эмили. — Да. — И там есть место для нас? — спросила Индия. — Определенно, да. Ванда могла понять раздражение Ричарда, однако для нее это было только на руку. Совместные репетиции занимали и правда достаточно много времени, но все же и встречи тет-а-тет у каждой группы тоже происходили. Так какой дурак откажется от того, чтобы побывать в стане врага и разузнать все, что там происходило. Все же, как губительно было желание возмездия, думала Ванда, сбегая по ступеням с легким сердцем. Иджерна могла получить все, но тем, что допустила вторжение своего соперника на ратное поле боя, загубила все планы на корню. А она, Ванда, не станет гнушаться даже обычным подслушиванием, ведь, как говорится, на войне все средства хороши, не так ли? Она уже вышла по проходу к крылу пансиона и готовилась достать ключи, как услышала за собой чьи-то шаги. Мужчина. Французский одеколон, отвратительно благоухающий какими-то лиллиями. — Ванда! — и снова знакомый валлийский выговор, однако присутствие Ричарда удовлетворило ее. С ним не нужно было разыгрывать приветливость, не надо было притворяться, что они были рады друг друга видеть, и отсутствие привычного дневного сна нацепило на ее лицо маску неприязни. — Мистер Риверс. По-моему, мы с вами уже виделись сегодня. Ванда не останавливалась ни на минуту, и шаги за ее спиной сопровождались тщательно замаскированным дыханием. Несмотря на отличную физическую форму, Ричард уже начинал задыхаться, и продолжай он пить коньяк так же как воду, его сердце откажет к тридцати. Но Ванда его жалеть не собиралась, на это у него была его невеста. Миновали пустые коридоры, и наконец вдали появилась мигающая лампочка — до холла оставалось всего несколько минут. Вдруг ее кто-то тронул за плечо, и Ванда остановилась. Только для того, чтобы отодвинуться от чужого прикосновения. — Мистер Риверс, попрошу без тактильного контакта. — Вы должны отказаться от участия в нашем спектакле. — Это идея вашей возлюбленной, не моя, к ней все претензии. — И тем не менее, вы должны отказаться от этой затеи. — Мистер Риверс, к вашему сведению, я никому и ничего не должна. Ванда хотела бежать и не могла найти сил. По ночам она совсем не спала, мысли выскакивали, как конфеты из разорванной коробки, и им не было конца; цветные картинки перемешивались друг с другом и били в глаза, а потом начиналось чувство отчаяния, тоски и желания встать и побежать куда угодно, только подальше от всех. Дневной сон был для нее спасением, и она была готова расплакаться от того, что ее лишали даже этого. Но понимала; упади она в обморок прямо здесь, никто бы даже не посмотрел в ее сторону, просто пожали плечами и ушли, а потому надо было стоять, на сколько хватит выдержки. — Мисс Гэйт, вы не понимаете того, на что подписываетесь! — Ваши запугивания на меня не подействуют. Дайте мне пройти. Они вышли в холл. Немноголюдно, пахло ройбушем; сегодня мистер Марлоу менял во всем корпусе лампочки, и все крутились около стеклянных люстр, пытаясь рассчитать, когда последний фитиль лопнет, и начнут вставлять новый. Почему в университете, где каждый день проводились разные вечеринки, все равно все наблюдали за будничным занятием — оставалось загадкой. Ванда смахнула осевшее на ее рукав перо и обернулась; Ричард стоял за ее спиной и напряженно следил за каждым ее поворотом головы. И тогда по спине Ванды поползли холодные мурашки. Страшно стало не от увещеваний Ричарда, а от его взгляда. Что-то новое появилось там, сродня страху и отчаянию. Словно он был загнан в ловушку и не знал, как найти выход, пытался предупредить остальных. Сколько мрачных тайн хранило в себе это трио, было непонятно, но Ванда постаралась тряхнуть головой и сконцентрироваться только на своем сне. — Извините, Ричард, но мне до ваших страшных баек. У меня дела. — Вы не поверите, но я старюсь ради вашей команды. — Вы правы, я вам не верю. — Это навредит вам, Ванда. Ванда была готова закричать. Сколько сил было заложено на то, чтобы обособиться от «группы интеллигенции», и все равно все пошло прахом. Все равно они каким-то образом мешали им жить, везде у них был подвох, камень в рукаве, а ведь ее план был так прост! Просто понаблюдать за их репетициями и отметить небольшие детали, почему даже это должно оборачиваться всеуниверситетским заговором? — Мистер Риверс, я до жути устала от ваших заговоров… — Так у вас есть возможность отказаться. — Вы меня перебили. Но если Иджерна предложила мне, а я согласилась, то решение не подлежит изменению. Точка. Ричарда трясло. Через мохеровую ткань пиджака его пробивали небольшие судороги, и это не была агония алкоголика. До чего мог довести этот небесный ангел, если человек так сходил с ума? Ричард явно не спал, но и не пил. Глаза его смотрели ясно, без этой наглой поволоки, а волосы были неровно приглажены. Так Ванде он нравился куда больше, она даже почувствовала странное сочувствие к Риверсу и заметила, что пуговица на воротнике была готова оторваться и упасть ему под ноги. Одно движение руки, и небольшой перламутр поблескивал у нее на ладони. — Вы устали, мистер Риверс. Впрочем, как и все мы. Видите, у вас тени залегли под глазами.- она провела рукой около лица и нечаянно коснулась рукой его щеки. Странно, она всегда полагала, что та должна быть холодна, как ледяная рыба, а она оказалась теплой, с пульсирующей кровью. Ричард смирно стоял, Ванда чувствовала, как дрожь стала уменьшаться.- Пуговицы отрываются. Вот, скажите Иджерне, пусть пришьет. — Иджерна на умеет шить.- усмехнулся Ричард — Ах, да, как же, как же. Помню. По этой части у вас мастер мистер Вудвилл. Так хорошо мне пришил рукав к пижаме, что пришлось оторвать и второй. Смех Ричарда разнесся по холлу, и на них с удивлением посмотрели студенты. Слух о вражде Риверса и Гэйт разлетелся по кампусу в день, а теперь все могли наблюдать за тем, как эти двое улыбались друг другу. Странные вещи происходили под конец семестра. — Так вы не откажетесь, Ванда. — Нет, мистер Риверс.- ее голос уже не напоминал мягкую ткань, он снова затвердел.- И можете передать остальным, что на провокации мы не поддадимся. *** Будильник не успел прозвонить, как Ванда недовольно заворчала. Какой-то неприятный шум просочился в ее сон и заставлял выйти из состояния блаженного покоя и окончательно протереть глаза. Разговор с мистером Риверсом не оставил внутри неприятного осадка, и это бы удивило ее, не вались она с ног от усталости. Последнее, что она помнила — это приятная прохлада подушки и тяжесть шерстяного пледа. На время все стало темным и теплым, а теперь суровая реальность снова врывалась в ее комнату и не давала досмотреть пустой сон. Подергиваясь от холода, Ванда подошла к окну и всмотрелась в сумрачную даль. Пяти минут хватило вполне, чтобы узнать знакомую фигуру и отшатнуться за занавеску. Удивляться приезду Авалайн не было смысла — университет был ее вотчиной, куда она имела вход в любое время. Однако почему-то Ванда полагала, что, не отвечая на звонки и игнорируя письма, она говорила куда больше, чем могла сказать при личном разговоре. Ванда не хотела видеть свою бабушку. Глупо было надеяться, что она к ней выйдет. Авалайн Гэйт хотела поговорить с внучкой. Глупо было думать, что она не добьется своего и в этот раз. Каждая секунда могла обернуться тем, что к бабушке могла выйти миссис Кэсуэлл, и тогда все приняло бы неприятный оборот. Бог знает что могла наговорить Авалайн в порыве гнева, так талантливо прикрываясь любовью. Вокруг нее и так стали собираться студенты, а бабушка горделиво вскидывала голову от порыва ветра, выглядя при этом свете фонаря на сорок пять. Когда она в который раз вскинула голову, Ванда едва успела пригнуться, чтобы та не успела ее заметить. Лампа. Какой же дурой надо было быть, чтобы забыть выключить лампу. Ванда была готова настучать себе по голове книгой за этот проступок, но собственные нотации надо было оставить до лучшего времени. Сейчас ей надо было не проиграть битву с тем человеком, которого она когда-то любила больше всех. Стоило встать в полный рост и кивнуть чужой женщине, так напоминавшей родную бабушку. Ванда быстро пригладила волосы, переодела свежий костюм и едва успела застать Авалайн на крыльце, пока та еще не зашла в кампус. Ванде почему-то расхотелось, чтобы бабушка была в ее комнате. Стоило ей открыть тяжелую дверь, как внутрь проникли странные типы в строительных одеждах. Странно, что скупая миссис Кэсуэлл решила затеять ремонт ровно в самый неподходящий сезон. — Ванда! Милая! — послышался сзади нее восклик, и повеяло знакомым вишневым табаком. Бабушка выкуривала три пачки в день; непонятно, как еще сама Ванда не пристрастилась к этому губительному хобби. Оборачиваться на зов не хотелось, но пришлось; ей совсем не хотелось устраивать семейную сцену прямо на глазах у сокурсников. — Здравствуй, бабушка. Больше Ванда ничего не успела сказать, и в следующий момент была зажата в объятиях из мехового воротника пальто. Бабушка развернула ее в сторону, и ей открылась занятная картина. Около нового форда стоял большой грузовик, и около него курили люди, похожие на тех, которых Ванда пропустила в коридор, а вокруг стояли старинные трюмо, венецианские зеркала и фарфоровые вазы — словом, все, от чего сбежала Ванда из новоорлеанского дома. — Что все это значит? — Небольшой подарок для тебя. Так было всегда. Ванда не раз говорила бабушке, что эти вещи подавляли ее, напоминали о кошмарах, но та только весело смеялась и говорила не привязываться к предметам. Ванда надеялась, что сможет сбежать от бабушкиного равнодушия, но и тут ее постигла неудача. Ожидаемо. — Спасибо, но меня вполне устраивает и моя прежняя обстановка. — Милая, не будь букой. Заносите! — Я только говорю, что мне это не нужно. Остановитесь. Рабочие замерли в ожидании, а лужайка перед пансионом превратилась в склад потерянных вещей эпохи Рокамболя, но Ванду не волновало ничего, кроме как старания выдержать тщательно скрываемую ярость бабушки. На считанные секунды ей стало страшно: вот так оборвать связь с тем, кто долгое время заменял ей всех: и родителей, и друзей. Кто знает, можете Авалайн всегда была единственной палочкой, которая поддерживала растущее деревце, а теперь скромный росток превратился в молодой дуб, а может Ванда заблуждалась, и Авалайн стала тем жуком, который грыз живительную кору и не давал ей продохнуть. В любом случае, ей хотелось быть свободной. Бабушка закурила новую сигарету и пристально посмотрела на Ванду сквозь стекло очков. Она знала этот взгляд, так Ава смотрела на нее, когда была недовольна поведением. Случалось такое редко, а от того каждый новый раз был страшнее предыдущего. — Остановитесь.- Авалайн махнула рукой рабочим и отвела Ванду от крыльца.- Можешь объяснить, в чем дело? — Мне не нужны эти вещи, вот и все. — Мне казалось, ты скучаешь по новому Орлеану. — Тебе казалось. Как сестры? — Нормально. Бабушка замолчала и с удовольствием затянулась. Ванда пыталась вспомнить, писал ли доктор что-то о курении в отчете, но не могла. Как знать, может эти письма писала тоже Авалайн. Она удивительно хорошо умела подделывать почерк. Начал накрапывать дождь, а они все стояли и молчали. Когда Ванда решила, что ей пора уходить, Авалайн ее остановила. — Ты не отвечала на звонки, милая. — Телефон разрядился, а я потеряла зарядку. — Попросила бы Эмили. — Не люблю что-то выпрашивать. Пустые слова, казалось, падали на землю тяжелыми каплями. Они говорили пустые фразы, и обе пытались оттянуть неприятный разговор.Может им вообще не стоило больше общаться, подумала Ванда, глубоко вдыхая сырой воздух. Вскоре должен был пойти снег, и ей стало жаль, что она не почувствует тлеющий запах мокрой листвы до следующей осени. — Ванда, ты на меня обижаешься из-за Беннета? — Я не обижаюсь, бабушка. Она и правда в одну секунду перестал обижаться. Она просто приняла решение и отрезала все, что было дорого. Болело и слегка кровоточило, но это было легче перетерпеть сейчас и сразу, чем каждый день и понемногу. — Я думала, ты уже избавилась от своего страха. Я просто хотела помочь принять тебе новую реальность. — Спасибо, я оценила твои старания. Оказалось, сдерживать эмоции было куда труднее, чем Ванда могла предполагать. Хотелось бросить в лицо обвинение в пренебрежении обязанностью любить и заботиться, хотелось затопать ногами и закричать, но какой от этого был бы толк, если перед ней стояла незнакомка, чей голос отдаленно напоминал бабушку. — Ты не обижаешься на меня, дорогая? — Нет. Все хорошо. У бабушки было больное сердце, Ванда это прочитала в очередном отчете. Она должна ее беречь, иначе ее смерть разрушит весь уклад семьи. Надо просто немного потерпеть, Ванда, а потом ты сможешь забраться под одеяло и поплакать. — Милая, ты — самое дорогое, что у меня есть.- бабушка снова ее обняла, и Ванда чуть не задохнулась от вишневого запаха.- Тебе точно не нужна эта мебель? Я ведь просто хотела обставить твою комнату получше. — Спасибо, но у меня все есть. — Дай хотя бы подарить книжный шкаф. Ванда обернулась. Этого друга она хорошо помнила. Одно время он стоял в дедушкиной спальне, и она часто пряталась там в детстве, когда учительница искала ее для занятий французским, потом шкаф переставили в библиотеку, и Ванда проводила там все свое время, просиживая на верхней балке, болтая ногами. Но сейчас… — Нет, бабушка. Спасибо, но он мне не нужен. — Ванда! Она посмотрела на бабушку как раз вовремя, когда та чуть не пошатнулась и вовремя успела схватиться руками за плечо своей внучки. Сейчас самое главное — не волновать Авалайн, чтобы она не волновала маму. Ванде даже стало грустно от того, что кроме чувства долга, она больше ничего и не ощущала. Любовь растворилась окончательно. Если бабушке так нужно, чтобы она взяла этот шкаф, то она его возьмет, и это будет последнее, в чем Ванда послушает Авалайн. — Хорошо, бабушка. Я возьму его. — Спасибо, золото. Они снова замолчали, но Ванда даже не старалась найти тему для разговора, только считала, через какое время бабушка должна была уехать. Короткий осенний день подошел к концу, и деревья зашевелились от ночного ветра. Авалайн наверняка остановилась в гостинице города, и ее надо было поторопить, чтобы та успела доехать до ужина, не застряв при этом в пробке на дамбе. В восемь будет звонить мама, и наверняка разнервничается, если бабушка не поднимет трубку. — Тебе пора ехать, бабушка. — Кончено.- спохватилась Авалайн.- У тебя же репетиция, не так ли? — она улыбнулась, и Ванда постаралась придать своим губам такое же подобие. Получилось плохо. — Да, она самая. — Как все проходит? — Неплохо. Мистер Эблоу не ругается. — Томми? Я думаю, мне нужно ему позвонить, как считаешь? — Не думаю, что это хорошая идея. Впрочем, как пожелаешь. Внезапно бабушкина улыбка растянулась еще больше и приобрела такую сладость, что Ванда была готова удивиться. Хотя чаще всего это свидетельствовало только о появлении мужчины или молодого человека в радиусе пятидесяти метров от Авалайн. Почему ее бабушка никогда не искала ей женихов, как и подобает достойной бабушке, а только перетягивала внимание на себя, внезапно спросила себя Ванда. Может быть к такому эгоцентризму были склонны исключительны актрисы? Бабушка закурила еще одну сигарету и махнула рукой, подзывая неизвестного к себе. — Миссис Гэйт.- и снова валийский акцент. Безразличие прошло, вернулось раздражение. Ричард всегда точно знал, когда ему не надо было приходить и приходил.- Ванда. — Мы с вами уже виделись, мистер Риверс. Двух раз за день мне вполне достаточно.- ответила Ванда, не обращая внимания на толчок в бок от Авалайн.- И вообще, у вас удивительная способность появляться абсолютно не вовремя. — Спасибо, я стараюсь. Однако хотел сказать, что на лестнице вас поджидает миссис Робийяр. — Евлалия? — оживилась Авалайн, как оживлялась всегда при возможности конфликта.- Как мило; мы давно с ней не ссорились. — Тебе повезло.- пробурчала Ванда. — Пойду поздороваюсь.- бабушка повесила на внучку свой браслет и, одернув пальто, взошла на крыльцо. Дождь накрапывал все с большей силой, и Ванда посмотрела на барометр. Бурю не обещали, но предостережение никогда не бывало лишним. Пока она ходила к шоферу, Ричард подошел к шкафу и с интересом уставился на книги. Посмотреть и правда было на что. Раритеные издания Шекспира лежали с букинистическими трудами Гегеля, а на издании Бальзака пошатывалась книга сказок братьев Гримм. Когда Ванда кашлянула, он не вздрогнул, а только мотнул головой. — Хорошая библиотека. — У вас не хуже, я уверена. — Это ваши детские книги? — Да. — Хотите сказать, вы в детстве читали философов? — Я была увлекающимся ребенком. Ричард пригляделся к Ванде. В свете фонаря она казалась слишком бледной, и на щеках не вспыхивал привычный румянец досады, который он уже привык видеть. Несмотря на всю свою привычную неприязнь, нельзя было не заметить, что его соперница была чем-то подавлена, что-то сковывало ее движения и взгляд, от чего она неподвижно смотрела на грязную покрышку грузовика. Вдруг в глазах блеснуло что-то иное, и Ванда поднесла руку к горлу; еще момент, и Ричарду показалось, что она задушит сама себя. Что-то происходило со светлой праведницей, какая-то темная тайна мучила ее каждый день, и от того волосы ее обвивались около ее шеи, а зеленые глаза расширялись и светили тревогой. Не у одного него внутри была дыра, оказывается. И теперь он затруднялся сказать, кому было сложнее. — Вы обвините меня в излишней дерзости, если я попрошу у вас Мольера на время? — Берите, что хотите. Ванда смотрела на грузовик таким ненавидящим взглядом, что Ричард был уверен, не стой он рядом с ней, то все книги валялись уже на траве. Она задерживалась на каждой корке взглядом и протягивала к ним руку, но потом страшная чернота прожигала все светлые шелковые переплеты, и он бы обязательно протянул ей руку, если бы не был уверен, что его оттолкнут. — Почему вы не сдали и нас миссис Робийяр? — Надеюсь, вы не думаете, что я вас пожалела? — Пока что версия одна. Ванда повернулась к нему лицом, и Ричард с удовлетворением отметил знакомое недовольное выражение лица. — Я начала эту войну, и ваш удар был вполне понятен, ожидаем и объясним. — Значит, законы чести? — Да. Хотя к мистеру Вудвиллу вряд ли можно применить это понятие.- дождь сильнее заколотил по покрышкам, и Ванда пожалела, что вовремя не надела кепку.- Тогда я тоже хочу задать вам вопрос. — Дерзайте. — Зачем вы предупредили меня о приходе миссис Робийяр? Ричард замешкался и отвернулся от света, Но Ванда повторила его шаги и встала так, чтобы видеть его глаза. — Не хотел, чтобы меня обвинили в отсутствии гуманности. Вас устраивает ответ? — Вполне. Мистер Риверс закашлялся как раз в тот момент, как на крыльцо вышла смеющаяся бабушка, и не успела Ванда спросить, в чем причина радости, как из-за двери выскочила разъяренная Евлалия Робийяр. В вспышках мигающей лампочки ее лицо было перекошено судорогой злобы и гнева, но Ванда уже не удивлялась — бабушка могла довести любого человека до белого каления за три минуты — и только с растущей спокойной безысходностью подумала об очередных трех днях без еды. — Если вы не знаете, Авалайн, то день приемов ровно по субботам. А сегодня вторник! Ваша внучка будет наказана. — Не стоит в своих неудачах винить кого-то, кроме себя, Лали.- почти пропела Авалайн.- И я имею право увидеть внучку тогда, когда этого пожелаю. И, да, Лалли, — ее лицо потемнело, а тон голоса удивительно напомнил сталь.- если я узнаю, что мою внучку накажут, то миссис Кэсуэлл придется искать тебе замену. — Довольно! — крикнула миссис Робийяр, однако ответом был все тот же безмятежный смех.- Хватит! Мне вполне хватило тебя и твоего отвратительного характера тридцать лет в Академии, чтобы терпеть твоего отпрыска сейчас. — Достаточно, миссис Робийяр. Вы можете сколько угодно оскорблять меня, но не смейте грубить моей бабушке.- родственные чувства были здесь замешаны, или легендарная фамильная честь Юга, кто знал. Но Ванда чувствовала, не заступись она сейчас за Авалайн, перестала бы уважать себя.- Если желаете, можете наказать. Вот и свидетель к тому же.- она мрачно кивнула в сторону Ричарда, угрюмо наблюдавшего за всем происходящим. — Как, тебя уже наказывали? — всполошилась Авалайн.- Евлалия! — Наказывали, но это, видимо, не пошло впрок.- гаркнула та.- И накажем еще раз! — Если это случится, — прошипела бабушка, надвигаясь к миссис Робийяр.- Обещаю, твое место освободится в эту же секунду. — Мистер Риверс! — взвилась преподавательница.- Вы станете свидетелем того, что Ванда со своей бабушкой угрожали! — Дерзайте, мистер Риверс.- тихо проговорила мисс Гэйт.- Ловите момент. Признайте меня виновной и заслужите новую почесть Ричард посмотрел на Ванду. Та была удивительно спокойна, не замечая, что с капюшона на лицо сбегали ручьи грязноватой воды, оставляя за собой коричневатые подтеки, на губах блуждала саркастичная улыбка. Она была уверена в его будущем предательстве, и от того определенность надело на нее маску. Она считала его предателем. Валлийская кровь запульсировала в нем, и он едва удержался от того, чтобы не вылить тираду о губительной природе заблуждений на голову несносной Ванды. Он был порочным, тщеславным, губительным, но предателем он не был. — Ваше невежество по отношению к людям просто непростительно. — в тон ответил ей он.- К сожалению, миссис Робияйр, я ничего не слышал. Миссис Робийяр побледнела и запахнула на себе пальто. Казалось, только сейчас она вспомнила, что перед ней стояли не только ненавистная знакомая, но и двое студентов, которым ничего не мешало рассказать обо всем происходящем деканату. Вопросы чести мало волновали Ричарда Риверса, а Ванда Гэйт отдала бы многое, чтобы только отплатить за три дня голода и за свою бабушку. Миссис Робийяр проиграла в этот раз и понимала, что будет проигрывать каждый раз, пока в университете будет потомок Гэйт. Если бы она только назвалась не Муллинер, а своей фамилией, она бы даже на порог ее не пустила. — У вас через пять минут занятие у мистера Норриса! — рявкнула она во всю силу, но Авалайн и на это рассмеялась.- Ваши опоздания становятся непростительными.- и была такова в парах заводящегося грузовика. — Мистер Риверс, — улыбнулась бабушка, и Ванда не смогла не скривиться.- Вы были очень добры. Благодарю вас. — Рад был помочь талантливой и прекрасной женщине.- поклонился Ричард в ответ. Ванда мрачнела соразмерно небу, и вскоре чернота ее зрачков почти полностью перекрыла цветную радужку, от чего она напомнила какое-то мифическое существо, выползшее из чащобы леса. — Впрочем, я думаю, мне пора.- улыбнулся Ричард.- Я заметил, что у мисс Гэйт испортилось настроение. Не буду испытывать терпение. — Вы очень наблюдательны. — Стараюсь. Авалайн следила за молодым человеком, пока тот не исчез за дверью, и только тогда выдохнула клубок дыма. Странно, но раньше Ванда теряла голову от вишневого табака, а теперь ее от намека на этот запах начинало мутить. — Милый молодой человек. — Всего хорошего, бабушка. Осторожнее на дамбе. — Тебе так не терпится, чтобы я уехала? — улыбнулась Авалайн, и Ванда чуть не крикнула во весь голос: «Да!». — Нет. Но барометр не всегда точен, к тому же в это время около затона пробка. — Ох, боже мой, — вздохнула бабушка.- И кто только придумал эти дамбы. От них столько неудобств.- Ванда упорно молчала.- Ну, я поехала, дорогая. — До свидания. — До свидания, золото мое. Легкое трепание по подбородку, и машина с громким воем укатила прочь. Сколько она не просила бабушку сменить модель машины, та стояла на своем и не обращала внимание на ужасные звуки под капотом. Часы пробили без пяти пять, а Ванда все также мяла траву ботинками. Она ни в коем случае не хотела говорить о Беннете, но надеялась, что Ава поинтересуется ее состоянием. Она спросила, не обижалась ли Ванда на нее. Нет. Ванда и правда не обижалась, как она могла испытывать серьезные эмоции по отношению к незнакомому человеку? И все же неприятное ощущение потери глодало ее. Словно с отъездом бабушки она оторвала приличный кусок своего нутра, а та не заметила этого и выбросила его на обочину. Если я унаследовала такой же эгоизм, подумала Ванда, то сохрани меня Небеса от серьезных проблем. *** Занятие мистера Норриса должно было идти уже как пятнадцать минут, но преподаватель не появлялся, и за стеклянной дверью не было видно его силуэта. Все сидели тихо. Измождающие репетиции мистера Эблоу возымели свое действие, и ни у кого не осталось сил даже на малейшие перебранки. Джордж иногда бросал грозные взгляды в сторону Тома, но того Индия постоянно отвлекала разговорами о каком-то идиотском романе под названием «Удольфо». Эмили тихо читала письмо из дома и изредка поглядывала на свою подругу, чья мрачность била прямо в глаза. Она смотрела в одну точку, не мигая, и от этого у Эмили засосало под ложечкой. Она только молилась, чтобы все были живы. Вдруг дверь распахнулась, и в класс влетел Эдвард Норрис. Но каким он был! Если раньше на его лице неизменно красовалась улыбка, то сейчас он выглядел каким-то помятым, всклокоченным, и от этого замерли все. Значит, принесли плохие вести. — Перед началом занятия я хотел бы с вами поговорить.- преподаватель оправил пиджак и глубоко вздохнул.- Поговорить о конкурсе. Для кого-то эти вести окажутся счастливыми, для кого-то неприятными. Студенты напряглись еще сильнее. Либо конкурс отменили совсем, и это могло обрадовать тех, кто не успел вписаться ни в одну группу, либо кто-то уже заранее успел выиграть. — Нашим событием заинтересовался один человек из театра «Олд-Вик».- стакан воды чуть не выпал из рук преподавателя, и кто-то протянул ему платок.- Спасибо, Эмили. И предложил устроить конкурс, который заключается в том, что труппа лучшего спектакля выиграет стажировку в самом театре. Все зашумели сразу. Удивленно, обрадованно, все смеялись и уже мысленно представляли себя в каменных стенах легендарного здания, не задумываясь о плате з такую роскошь. Ванда ждала, когда назовут цену. — Но есть одна проблема. Мистер Гастингс. Кристиан встал. Этого смуглого, похожего на испанца, молодого человека, Ванда знала плохо. Он был таким же замкнутым и необщительным, отчего напоминал ей саму, и отчего она уважала его еще сильнее. Ей нравилось наблюдать за тем, как он хмурил брови, читая сценарий, и ее постоянно раздражало то, как он проговаривал верхний «Р». Она была бы рада с ним дружить, но он инициативу не проявлял, а Ванда не настаивала. — Мистер Гастингс, вашу пьесу посчитали недостаточно серьезной для конкурса, а потому вы выбываете.- мистер Норрис с видимым трудом проговорил последние слова.- И лучше, если ваша труппа присоединится к двум спектаклям. Молчание. Такого никто не ждал, и никто не знал, что сказать гордому испанцу, чтобы не получить в ответ острый взгляд. Ведь хуже унижения могло быть только утешение. Однако Кристиан только кивнул и сел обратно на место. Его соседка попыталась погладить его по руке, однако тот аккуратно, но твердо отвел ее в сторону. — Таким образом, у нас остались два спектакля. «Ричард III» и «Дом, где разбиваются сердца».- все смотрели на главных исполнителей, они смотрели на мистера Норриса, а Ванда уставилась в потолок.- Желаю удачи. Но.- мистер Норрис подошел к парте Ванды и внимательно на нее взглянул; пришлось повернуться.- Некоторые из вас умеют владеть своими чувствами, некоторые считают, что раз они актеры, то могут допустить фонтан чувств. Сейчас вы должны усмирить себя и не допустить бойни. Ни один грант не стоит вражды. Вы меня поняли? Они кивнули, но внутри все стало медленно наливаться холодом. Развязка, вот она. То, чего так долго ждали натянутые нервы, то, от чего надо было бежать, как от огня. — Ты думаешь, мистер Норрис серьезно об этом говорил? — шепнул Том Ванде. — А ты считаешь, мы не можем загрызть друг друга? Том промолчал. Мистер Норрис знал о чем говорил; начиналась война.