Занавес открывается

Ричард Риверс сидел в своей комнате и курил. Курил и думал. Сумерки за его окном сгущались каждую минуту все сильнее так, что вскоре белые занавески стали казаться призрачно парящими над темными силуэтами тяжелых шкафов. Он мог с точностью до секунды сказать, сколько длилось его добровольное заточение, в которое он заключил себя со вчерашнего дня: часы коротко отстукивали стрелками шестьдесят коротких ударов, прерываясь каждый раз на истошный вой. За дверью слышались веселые восклики, хлопки и визги, однако дверь надежно подпирала тяжелая этажерка с Мольером, взиравшего на него с сардонической усмешкой. Попробуй, открой, и небесная кара настигнет тебя. Сколько лет он откладывал разговор со своими мыслями, сбегал от своего собственного сознания, затуманивал его, и каждый раз все получалось. Черная дыра разверзалась прямиком около его тревог и сомнений, а тело услужливо наливалось тяжестью от алкоголя, вот только мозг вес еще продолжал жить. В такие минуты он больше весго боялся, что внутри него проснутся старые опасения, но когда опасения просыпались, он обнаруживал, что в них ничего страшного не было — они уменьшались с каждой рюмкой, и Ричард взирал на них со странной смесью смеха и гнева; мол, когда-то он мог чего-то еще бояться, когда что-то заставляло его кровь застывать. Сейчас он был высечен изо льда, ничто ему не грозило, даже смерть была вполне ожидаема и скучна — он не умирал только потому, что знал: его впереди будет ждать серый туман, откуда ему ни за что не выбраться. Куда опаснее были старые надежды. Когда Ричард упивался, он вдруг видел себя на дне бокала — такого маленького, юного и неиспорченного, что тошнота подкатывала прямо к горлу. Черные волосы развивались на ветру, а в глазах не было ни порока, ни сладострастности — все было чистым, опрятным, ненавистным. Старые надежды возвращали его к старым мечтам и целям; он глядел на себя и страшнее всего было то, что тот парень на дне бокала казался ему куда человечнее, чем тот, что виделся каждый день в зеркале. Как-то раз на репетиции мистер Эблоу обронил избитую фразу: «Поведение человека сейчас зависит от его воспитания в детстве», к чему это было произнесено, Ричард не помнил, только услышал, как в ответ Ванда возразила: «Скорее настоящее определяется прошлым окружением». Хмель выветрился из головы Ричарда, и он был готов закричать на Гэйт за то, что та разбудила старых призраков его сознания. Ничего нового несносная Гэйт не сказала: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто есть ты», но фраза прозвучала так вовремя и так неприятно, что Ричард помрачнел. Он пробовал напиться, пробовал уйти в книжный запой, в конце концов ходил к озеру — ничто не помогало, избитая фраза не выходила из головы, и мысли кружились только вокруг одного: Иджерна и Джордж, Иджерна и Джордж, Иджерна… Ванде Гэйт было намного легче, в ее скелетах в шкафу была виновата не она, она была лишь жертвой, а когда надо было вести обвинительное заседание против самого себя — вот тогда становилось муторно, хоть в воду бросайся. Сумерки сгустились так, что на полу остался единственный лоскут света, отражающий серый свет фонаря. Репетиция мистера Эблоу должна была идти уже как час, но Ричарду Риверсу было наплевать. Сегодня для него не было битвы Ричарда III с королем Эдуардом, сегодня они боролись только со своим сознанием, и от результатов побоища зависела его жизнь. — Дорогой, тебя ждать сегодня на репетиции? — Нет, Иджерна. У меня болит голова. Легкие шаги удалялись от двери и раздавались с каждой минутой все сильнее и сильнее, будто каблуки ее туфель были подбиты гвоздями. Иджерна, Иджерна Аддерли. Сколько лет было Ричарду, когда он встретил ее? Обычно во всех историях говорят, что он знал ее с малых лет, был влюблен в детскость румянца и наблюдал за тем, как она постепенно расцветала, но Ричард застал Иджерну уже раскрывшимся цветком. Фицджеральд был родом с Юга, как и мисс Гэйт, однако и в графстве Англии нашлась своя Зельда, от которой он потерял голову. Ричард заново набил трубку и закурил, наблюдая, как дым неумело растворялся в комнате небольшими облаками — обычно он всегда курил только сигареты; вскоре комната должна будет наполниться удушающим запахом табака, но Ричарда это мало волновало: он пытался вспомнить, сколько ему было лет. Двадцать два. Еще одиннадцать лет, и он станет непригоден для ролей юнцов, выйдет в тираж быстрее, чем его карьера начнется. Малоутешительная перспектива. Значит, Иджерну он знал уже шесть лет. Это было майское утро, он точно помнил это, как на него вдруг прыснула розовая вода, а волосы вдруг нагрелись от золотого света. Иджерна была прекрасна, прекрасна до умопомрачения. Легкая, в белых платьях, с красными губами и черными кудрями, не поспевавшими за поворотами ее шеи: она была воплощением чистоты и непорочности, она и была солнечным светом, согревающим, а иногда бьющим в глаза. Их познакомил общий друг, которого в то время Ричард и не помнил, как зовут, но в ту минуту, как узнал, что Симон знает это чудное создание, был готов его расцеловать. Иджерна улыбнулась ему, сдержанно, так по-детски невинно, что его шляпа упала ему на лоб. Они мало разговаривали в тот день, но Ричард помнил, какой неопределимый прилив сил он почувствовал. Он и ходил колесом, и дотягивался до веток деревьев и даже выстрелил несколько раз из лука прямо в яблочко — это был какой-то очередной сельский праздник — и все только для того, чтобы прекрасное создание взглянуло на него хоть раз. Иджерна взглянула и не единожды. Иногда она улыбалась, иногда усмехалась, и тогда детские черты становились по-демонически красивы, и Ричард окончательно потерял голову. В конце вечера она все же благосклонно кивнула ему, и тогда он бросился к ней со всех ног — они стали неразлучны. Вместе ходили гулять на луг, она плела венки, он читал ей Китса, вместе пили чай в местной булочной, вместе сидели на воскресных службах. Она привязывала его к себе, да и он сам был не против, ему все казалось, что до нее он и не жил вовсе, а теперь его выпустили к свежему воздуху, и он все глотал его и глотал, никак не насыщаясь. А потом Иджерна отправилась в Лондон. Она не звонила ему, не писала, он сходил с ума и от ревности, и от банальности всей ситуации. Не вытерпел и бросился за ней, как оказалось, очень неудачно. Общая их знакомая — его тетя Пэтси — с ликующим видом сообщила под строжайшим секретом, что «милая Иджерна познакомилась с замечательным студентом-инженером Марком, и возможно, у них все получится». Сцена ревности была ужасна, до заезженности ужасна. Он мог поклясться, что видел уже подобное и не раз в каком-то дешевом водевиле, но не мог совладать ни с собой, ни с ней. Ричард впервые кричал на девушку, а та безмятежно сидела на диване и тихо улыбалась, вертя в руках незамысловатую брошь в виде жука, которую он ей подарил перед ее отъездом. Оказалось, что подобных Марков было несколько, оказалось, что каждый и не подозревал друг о друге. Она то была обручена, то расторгала помолвки, а когда Ричард спросил, чем он хуже всех их, то Иджерна просто пожала плечами и сказала: «Ты очень скучный, милый.». В тот вечер Ричард впервые напился и предложил ей свою компанию для прогулок по Лондону. Все мысли о беспутстве и опасности этого предприятия испарились, стоило ему увидеть сияющие глаза своей чудного создания. Ричард поперхнулся; от скрюченной позы ему стало нехорошо, и дым пошел из его носа. Странно было заглядывать туда, куда не хотел глядеть, на что закрывал глаза и убегал сломя голову, только чтобы не дать заподозрить себе несовершенность своего существования. Ведь так было удобно жить не анализируя, не думая, просто быть уверенным, что живешь так, как тебе назначено, но с каждым днем Риверсу казалось, что какое-то странное кольцо обвивалось около его шеи и давило так, что можно было едва продохнуть. Он подошел к окну, оттуда на него хлынула последняя в этом году осенняя изморозь. Листья уже не жгли, оставляли маленьким стогом гнить около газонов, отчего те приобретали сиротский вид. Из окон кампуса слышались крики, звуки фанфар, по времени должна была заканчиваться репетиция их группы, финальный выход Ричарда III. Но ему самому было удивительно все равно, и он потянул раму на себя; звуки замерли. Когда они пошли первый раз с Иджерной по всем увесилительным местам, ему чудилось, что все это сон — такая девушка, как она, воплощение чистоты и красоты не могла бродить по разным темным клубам, заглядывать в странные кабаки и чувствовать там так свободно, так вальяжно, что извращенно гармонировала со всеми этими тусклыми огнями. Выставки, спектакли в полузаброшенных подвалах, непонятные концерты — богемная жизнь кипела, а вместе с ней и кипело вино в бокалах, а Иджерна кружила мимо всего этого, словно хрупкая фея, во всем белом, не пачкая ни свое тело, ни свою душу. Может, то, что черно, не может потемнеть сильнее? Ричард не винил в своем падении никого, кроме себя. Его никто не вел насильно за руку, не вливал алкоголь, он сам принял этот праздник жизни и с места наблюдателя переместился на саму сцену. Ему нравилось все; нравилось обитать в студии около Ковент-стрит, нравилось сбегать от проблем одним радостным кивком головы, нравилось смотреть на Иджерну сутки напролет, но все же он менялся и внешне, и внутренне. Мальчишеская задорность уступала место привлекательности, глубокие надежды уступали запретным мечтам, и в один из дней он обнаружил, что вовсе не против лишнего внимания другой. Они были в странных отношениях; ничего не обещали друг другу, но, тем не менее, чувствовали, как невидимая веревка стягивала их все сильнее и сильнее. Они понимали друг друга, Ричард утешал Иджерну, Иджерна не осуждала Ричарда. А потом на их пути встретился Джордж. На какой вечеринке они его подобрали он уже и не помнил, но мог точно сказать, что этот парень был явно влюблен в его чудное создание. Ричард тогда усмехнулся — их связь с Иджерной стала тогда удивительно крепкой, и ничто не могло разрушить ее — ему было жаль того человека, который мог попасть под влияние черных кудрей и блеска глаз. И они заобщались, подружились, одним словом, он переехал к ним в студию. Жил он там на правах брата, то ли его, то ли Иджерны, но на деле Джорджу просто оказалось нечем платить за квартиру, так как его своевольный побег из дальнего поместья в Хардфоршире увенчался закрытием всех счетов, а потому ему радушно предоставили ночлег. Они вообще часто кого-то могли приютить на ночь, но Вудвилл остался на большее время. Ричард в задумчивости вынул трубку. В сущности, это было единственным, что он мог сказать о Джордже. Ему всегда казалось, что их связывало нечто большее, чем просто привычка, как, например, к соседу, но обнаруживалось, что все шесть лет он либо врал себе, либо так упился, что не видел очевидного. Они сошлись на любви к театру, это он точно помнил. Бегали на спектакли, сидя на галерке, проматывали деньги в театральных студиях, и ничего не делали — сладостный гедонизм. Ричард поперхнулся дымом, когда вдруг вспомнил, как Ванда саркастично улыбнулась на слова мистера Норриса, что самообразование в актерстве не часто приносит благотворные плоды. Ванда слишком хорошо умела читать прошлое других. Но деньги все же подходили к концу, родители Ричарда не одобряли разгульный образ жизни, и сотни тысяч превращались просто в тысячи, а те, в свою очередь, в обычные сотни. Исчезали панорамные окна, шелковые занавеси, но Иджерна ничего не замечала вплоть до того момента, пока не исчезла последняя шоколадная конфета. Вот тогда она села на топчане и обняла Ричарда: «Нам нужно что-то делать, дорогой». Ради австрийского шоколада Иджерна была готова на все. И они поступили в университет; сразу втроем — все оказались почему-то пригодными и удивительно органичными. Поначалу они не боялись сцены, потому что не понимали ее, не разделяли жизнь пьесы и жизнь реального человека, а потом вдруг привыкли. Все казалось удивительно простым, легко решаемым, когда он выходил на грубые доски. Ничего не существовало более идеального, совершенного и простого — все проблемы были решены заранее — чем слова из старинных переводов. Ему даже не надо было пить сутки напролет, чтобы чувствовать желаемую легкость существования. Но что касалось его и слепого подражания Джорджа, то не касалось Иджерны. Она была будто создана для того, чтобы быть над занавесом, но не замечала этого и тратила всю свою энергию на думы о прошлом. Редко, когда учеба занимала ее мысли, редко, когда она не вспоминала о бывшем поклоннике, и тогда Ричарду приходилось подключать все свое обаяние, весь свой шарм, чтобы она обратила внимание на Шекспира или на Шоу. Все до чего дотрагивалась Иджерна, становилось золотым, и он помог ей прикоснуться до заветной папки «Театр». И вот тогда и правда случилось чудо. Он почувствовал, что ее начало впервые за долгое время к чему-то тянуть. Зеленые глаза поблескивали в темноте и не от странной смеси коньяка и портера, а от приятных строк. Она начинала дышать, дышала запахом опилок, нафталином, им самим. Вот только, чем больше дышала Иджерна, тем меньше воздуха оставалось ему. Он не любил ее меньше, напротив, он вообще не знал, можно ли любить так, как любил сейчас он, однако Ричард чувствовал, что все становится для него привычным, или еще хуже — обременительным. Это было не разочарование; просто с помощью Иджерны он окончательно разуверился в том, что в мире могла существовать искренняя невинность и чистота, неприкрывающая что-то позади, а если такое и существовало, то обязательно было скучным, неинтересным. Тот, кто осуждает порок, просто не может его себе позволить. Они становились снобами, но ему это только нравилось — слишком большое количество людей вокруг себя вдруг стало надоедать, да и вообще приятно было думать о том, что они были последователями Бальзака и Фицджеральда, теми, кто диктовал законы и позволяли на себя смотреть. Во дворе послышались веселые крики, и против воли Ричард выглянул на освещенную лужайку. Близнецы Бассеты что-то старательно тащили под покрывалом, а Ванда в чем-то черном и балахонистом, отчего она напоминала монаха Сикстинской капеллы, руководила ими, деловито размахивая то туда, то сюда руками и головой. Она заглянула под таинственный полог и одобрительно кивнула. Близнецы Бассеты потащили что-то непонятное к театру, а Ванда вдруг остановилась, не замечая под собой мокрой травы и нахмуренно посмотрела на небо. Желтые крапинки не сильно походили на зимние созвездия, но, видимо, и этого было достаточно для ее наблюдений. Он что-то слышал, как Эмили говорила Ванде, мол, скоро можно будет наблюдать какое-то падение кометы, и та, вероятно, пыталась что-то рассчитать. Однажды у него с ней зашел очередной спор, но не на тему театра, а на более титаническое: как деградировал человек. Тема была выбрана неслучайно, Ричард это понимал, но напустил на себя самый беззаботный вид и заявил, что с подобным развитием технологий сама деградация по себе невозможна. Мозг становился более выхолощенным, все больше неизведанных областей поддавались изучению. А Ванда возьми и спроси: когда он последний раз смотрел на звездное небо, пытаясь высчитать приближение звезды или же сидел до поздней ночи, пытаясь начертить схему постройки водонапорную башню. Ричарду было на это нечего возразить, и он только снял шляпу и поклонился. Окно с шумом захлопнулось, однако Ванда не шелохнулась и даже не посмотрела наверх. Он хотел было что-то крикнуть, но одернул себя, ему нужно было подойти к самому непонятному. Все изменилось на втором курсе. Славный гедонизм процветал, они несли радость в массы, бокалы были наполнены до краев, счета были переполнены нулями. Он был впервые за долгое время покорен чем-то коллосальным, что могло претерпеть все бури и натиски, что существовало бы и после его ухода. Театр стал его отдушиной, туда он приходил вспоминать о былых желаниях, там же оплакивал свои несбывшиеся надежды и прославлял свои немногочисленные умения. Сентябрь должен был быть замечательным, пока на пороге каменного дома не возникло несуразное существо в красном бархатном пальто и воротником из чернобурки. Существо было некрасивым, достаточно суровым и временами агрессивным, но вот почему-то вместо жалости оно вызывало раздражение. Ванда возникла на их пути внезапно, и сверкая своими глазищами начала разрушать их блистательный образ жизни, медленно, но верно продвигая кредо «за все надо платить». Поначалу Ричарду она была ненавистна, ее голос вызывал ужасное раздражение, а один ее внешний заставлял его закрывать глаза, только чтобы не видеть вечно маячащего перед глазами рыжего света. Позже она вызывала в нем недоумение, Ричард никак не мог понять, что подвигало ее идти на открытую войну без лат и без рыцарей; позже же оказалось, что латы были припрятаны в потайном кармане, а армия просто ждала в темном углу сигнала командира. И вот тогда в нем проснулось что-то отдаленно похожее на уважение, и произрастало в нем каждый день, помимо же него самого. Ванда не могла не вызывать подобного чувства; будучи наследницей Гэйт, она могла бы получить многое, если не все одним наличием своей связи с Авалайн, однако она боролась и боролась каждый день, доказывая, что она не только Гэйт, но и еще и Арнет. Она подавала хорошие надежды и оправдывала их каждое занятие, и если раньше Ричард мечтал только о том, чтобы она исчезла из университета, то сейчас он отдавал ей должное как достойному сопернику. Ричард поднялся и подошел к зеркалу. Внешне он мало изменился за прошедшие шесть лет — молодость брала свое, и последствия веселых ночей еще не отражались на его подбородке и мешках под глазами, но вот только каждый раз он боялся, что по той стороне зеркала он увидит не себя, а семидесятилетнего старика, порочного, забытого, одинокого с претензией на былую красоту. Однако перед ним все еще стоял Ричард Риверс, достойный представитель университета Сиддонс. Ричард взъерошил волосы и заглянул вглубь зеркала, стараясь посмотреть в свои же глаза. Со своим отражением внятно он не встречался уже давно — либо хмель затуманивал ему сознание так, что он едва мог прочесть буквы в книгах, либо муторное состояние поутру не давало никаких шансов на трезвое оценивание себя со стороны. Ему хотелось выпить, аж кости ломило от того, что полная бутылка янтарной жидкости стояла на столе откупоренная, однако Ричард не пригублял ее. Выпить ему хотелось только для того, чтобы не глядеть на себя, только чтобы не разбираться, как он смог докатиться до того, что весь его реальный мир существовал только в горлышке очередной стекляшки. Ричард наклонился еще ближе, так, что почти касался лбом холодной поверхности; в комнате было темно, но и этого было достаточно, чтобы он чуть не отшатнулся. Ричард Риверс увидел себя. Где-то далеко в нечетком и кривом мире он видел себя и свои надежды на свой будущий мир. Вот, ему десять лет, он сидит на первом спектакле в своей жизни у Марка Райленса и не может пошевелиться, как его потрясает игра Горацио, вот ему одиннадцать лет, и он пятнадцатый раз смотрит на Джорджа Бартоломью, играющего Эдмунда в «Короле Лире», он потом побежит в его гримерку и с благовением будет смотреть на великого артиста, так искусно снимающего грим и становящегося обыкновенным человеком. Вот, ему двенадцать лет, и он видит, как отвозят в алкогольную лечебницу его дядю Джима. Джим Риверс был когда-то влюблен в его мать, но она выбрала другого брата, и тогда он начал пить. Ричард клянется, что не возьмет в жизни в рот ни капли. Риверс отшатнулся от зеркала и попытался закрыться руками, но что-то опять притянула его к зеркальной поверхности. Небеса, он так долго трусил и убегал от подобного разговора, что теперь у него не осталось выхода. Вот, ему тринадцать лет, и он свято верит, что актерство — его путь, предназначенный ему свыше. Его глаза блестят, он готов вытерпеть все, что ему преподнесет судьба, ведь наградой за это будет аплодисменты и осознание, что его любят, ему верят, что он кто-то еще помимо Ричарда Риверса. Вот, ему двадцать два. Он не расстается с бутылкой, он лег на самое дно общества, и его глаза уже давно потемнели то ли от алкоголя, то ли от того, кем он стал. Можно было в этом винить Джорджа и Иджерну, но ведь никто его за руку насильно не тянул, никто не заставлял его с ними общаться. Никто не влюблял его в чудесное создание. Он сам отрекся от света, честности, чистоты и непорочности. Трубка упала на пол и он осел в кресло. Ванда Гэйт. Воплощение всего того, к чему он когда-то стремился и что он потерял. Она была сурова, четко видела свою цель, была готова работать до изнеможения, и при этом серые глаза светились праведностью и честью. Подобная ей вряд ли когда-нибудь сидела в богемном кабаке и пила бурую жидкость, принимая поцелуи направо и налево. Она не была ханжой; просто подобная обстановка ей была чужда. Он терпеть не мог ее потому, что она была воплощением того, чего он так и не смог добиться и что все еще привлекало его. Раздражающая, зудящая совесть, от которой так хотелось избавиться, без которой он не смог бы и дня прожить. Точнее, он жил без этого самоконтроля, но видеть то, во что он превратился, было неприятно. То, что оставалось долгое время за иррациональной злобой и непонятным неприятием, вдруг вышло на свет и стало таким простым и ясным, что он не мог поверить в эту элементарность. Она не нравилась ему, он не был в нее влюблен, но что-то не могло его не притягивать. Ванда была некрасивой, единственными украшениями от природы были глаза, огромные, серые, светящиеся зелеными искрами, а иногда дурманящие своей темной глубиной, и волосы, рыжие, отливающие темным золотом, небрежно болтающиеся вдоль спины узлом, или убранные в высокую прическу, открывая при этом длинную шею, как у лебедя. У Ванды был ужасный характер; она не умела дружить, постоянно хмурилась и одаривала такими высказываниями, что желание пообщаться напрочь отпадало и хотелось только нагрубить. Но вот улыбалась она хорошо, даже можно сказать, замечательно. Такую роскошь она позволяла себе редко, а от того было еще приятнее подловить ее тогда, когда улыбка собиралась в уголках ее губ. Торжество света и красоты. Мозг Ричарда лихорадочно работал. Так не бывало. Так не могло случиться. Он был готов поклясться на четках, что любил в своей жизни только одну девушку, и все связи были отвлечением, от скуки, его сознание было полностью поглощено Иджерной. Он вставал, думая о том, где она и что с ней, он засыпал с мыслями о том, встретит ли он ее наутро, он просыпался от ее поцелуев, обещавших так много. Но Ванда Гэйт… Ричард затряс головой так, что все предметы закружились. Это было не наваждением, не влюбленностью, сохрани небеса. Ему было бы просто приятно общаться с ней. Догадка мало утешила Ричарда, и он завалился на диван. Все было хуже некуда, ибо он знал, к чему в итоге это должно было привести, и процесс обещал стать необратимым. Неожиданно в дверь замолотили с такой силой, что ручка в виде льва чуть не отвалилась. Ему и раньше стучали, но он старался не обращать внимания, однако, видя, что замок сейчас может отвалиться, он распахнул дверь и бросил бутылку с виски прямо в коридор; там стояла Ванда. — Я тоже рада вас видеть, мистер Риверс. *** То, что Ричарда не оказалось на репетиции Ванда заметила сразу. Обычно вся компания бравых гедонистов шумно заходила в театр, будто говоря о том, что без них прекрасного шоу лицедейства не состоится, однако при этом чувствовалась некая направляющая рука, которая руководила живым потоком и направляла в нужное русло. Однако сегодня атмосфера бесшабашности и расхлябанности была настолько всепоглощающей, что не заметить осанистую фигуру среди всех сомнительных личностей, не было невозможным. Несмотря на неприязнь к Ричарду, Ванда не могла отметить того, что в последнее время молодой человек стал вдумчивее, в его голосе реже проскальзывало нахальство, и в принципе от него веяло непривычной мрачностью. Серые тени каждый раз залегали все глубже, а одеколон не перебивался привычным алкоголем — с ним что-то было не так. Ходил он будто в тумане и на все вещи смотрел так, будто видел их впервые, а друзей и вовсе не узнавал. Осознание своих ошибок или очередное вхождение в образ — Ванда не могла даже предположить, но точно осознавала, что в подобном виде Ричард раздражал не так сильно, как обычно. Она видела, что он чем-то размышлял, губы его иногда беззвучно шевелились и временами, когда ему казалось, что его никто не слышал, у него проскальзывали какие-то незнакомые имена, наверняка свидетели его прошлого, и тогда Ванда почувствовала непонятное, немного пугающее ощущение родства, понимания. Она знала, что с ним происходило. Попытки анализа своего прошлого давались ей с такой же тяжестью и желанием закрыть глаза и бежать, пока силы ее не оставят. И чем больнее становилось, тем ближе к истине ты подходил. Она его понимала и могла помочь, но у него была Иджерна, милая невеста-цветок, освещающая ему дорогу и наполнявшая его воздухом. Угарный газ тоже можно было принять за кислород, им также можно было дышать и не насыщаться, а потом умирать, только процесс не был таким долгим. Он осунулся, и ходил таким бледным, словно его обсыпали мукой, ни с кем не общался, изредка она ловила на себе его взгляд, внимательный, серьезный, пытающийся проникнуть в ее душу, и к своему негодованию, Ванда поняла, что была этому не против. Чем больше Ричард залезал вглубь себя, тем некрасивее он становился; исчезал тот налет праздности и сладости, который приковывал к себе цепями и не отпускал. Всем хотелось дружить с вечным призраком счастья и благополучия, и никому не было дела до страданий и серого настроения; это были неприятные подробности, а кому нужно вдаваться в детали, когда можно заглотить образ благополучия? Гроза разразилась точно в тот момент, когда одна репетиция сменяла другую. Мистера Эблоу не было по какой-то одной, ведомой только ему, причине, и на сцене творилось бесчинство. Повторения отрывков плавно перешли в шутки, смешки, странные четверостишия, а потом на свет явилась бутылка эля, и все стало напоминать одну из вакханалий, так красочно описанных в преданиях Диониса. К несчастью, Ванда ушла за декорациями и не прихватила с собой Тома и Индию, а забрала близнецов Бассетов. Вот и тогда встреча давних врагов оказалась необратимой. Никто не мог точно сказать, с чего начался взаимный обмен оскорблениями. Все только утверждали, что Том нечаянно задел валявшегося на полу Джорджа, а тот в свою очередь подставил ему подножку, но и тогда Том смолчал, увлеченный шепотом Индии, и вот тогда молния засияла во всей своей красе. Какой именно непристойный комплимент отвесил Джордж Индии не слышал никто, но и даже примерное содержание заставило позже Ванду бросить одну из декоративных труб в сторону мистера Вудвилла; к несчастью, она промахнулась. Суматоха, разряжаемая чьими-то придушенными воскликами и кровь на белом занавесе — все это досталось лицезреть Ванде и близнецам Бассетам. Разнять противников было делом техники, и это пришлось на долю Бассетам, а вызывать врача и не падать от вида крови в обморок — Ванде. Та наотрез отказалась помогать Джорджу, и, затянув бинт на голове Тома, тихо выскользнула из зала. Здесь в состоянии помочь был только один человек, и даже всего мастерства доктора Дилпмена не хватило бы на то, чтобы образумить непутевого оруженосца. Здесь нужен был тот, кто мог заглянуть в его душу. Последний раз у двери Ричарда Риверса Ванда стояла в тот вечер, когда устроила облаву на их прекрасную вечеринку, и искренне не понимала, что могло так разозлить Ричарда — вечер двадцатых был воссоздан вплоть до появления полиции в виде мистера Марлоу. В тот вечер она не думая постучала в дверь, а сегодня рука зависла над дверной ручкой, и Ванда нехотя отступила. Кто знал, в каком состоянии она найдет бедного короля, и кто знал, вдруг безумство Ланкастеров перейдет и на юного преемника Лоуренса Оливье. Она по себе знала, что процесс разговора с собственным сознание было делом нелегким, и временами можно было впасть в такое состояние агрессии, что сокрушить можно было кого-угодно на своем пути, не задумываясь о последствиях. Но в ту же секунду перед ней возникло окровавленное лицо Тома, и она услышала стук своих костяшек по облицованному дереву. Она стучала долго, и как бы не прислушивалась, не могла ничего услышать, кроме как странного шелеста бумаги; белое лицо Тома кружило около нее, и когда она ударила так, что кости неприятно хрустнули, дверь наконец распахнулась. Ванда ожидала чего угодно, кроме как пролетевшей мимо нее бутылки и мистера Риверса, стоявшего с томом Мольера в одной руке и трубкой — в другой. Нельзя сказать, что она испугалась, нет, все было примерно таким, как она себе и представляла и даже могла сказать, что будет дальше. По всему развитию событий мистер Риверс пришел к неутешительному выводу, и теперь его что-то терзало и мучило, а от того ему хотелось ломать и плакать, и в другой раз Ванда бы немедленно покинула обитель раскаяния, но сейчас ситуация была еще более неутешительной, чем эмоциональное состояние Ричарда, а потому она осталась стоять там же, где стояла. Ричард и правда выглядел уставшим, еще сильнее, чем с прошлой их встречи. Он явно не расчесывался, и волосы стояли дыбом, и как бы он их не приглаживал, становилось только хуже, жилетка была вся облита чернилами, а рубашка была настолько помятой, что заломы ткани были даже на воротнике. Ричард зло глядел; он был сконфужен, Ванда это видела, и ее само вдруг накрыло непонятное состояние смутно напоминающее смущение; последний раз с ней такое было лет пять назад. Тусклый рыжий свет не красил Риверса, под глазами еще сильнее серели тени, да и сам он весь казался каким-то осенним, ноябрьским, словно от одного взгляда над ним могла повиснуть туча. Таким он бы не пригляделся ни Иджерне, никому, кроме Ванды. Непонятно почему, даже если бы ей задали вопрос, и от ответа зависело бы ее дальнейшее состояние, она не могла бы сказать, по какой причине Ричард Риверс перестал вызывать в ней жгучую неприязнь, а на смену пришло нечто теплое и немного раздражающее, заставлявшее размышлять о том, о чем она раньше и думать бы не смогла. — Не могу сказать, вам того же, Ванда.- пробормотал Ричард, собираясь закрыть дверь, но почему-то остановился на пороге и поглядел на Гэйт.- В чем дело? — Я, разумеется, не потревожила бы вас и не отвлекла от ваших несомненно важных дел, — но ничего не поменялось в общении Ванды, напротив, язвительность звучала еще сильнее, а Ричарду почему-то захотелось улыбнуться.- Однако ситуация достаточно серьезная. Ваш друг мистер Вудвилл подрался с Томом. — А не наоборот? — Ваше желание оправдывать товарища очень праведно, мистер Риверс, но смею вас разочаровать — нет. Джордж оскорбил Индию. Полагаю, вы и это будете оспаривать? — О, нет, — брови сомкнулись на переносице, и Ванда слегка отшатнулась — таким гневным Ричарда она давно не видела.- Этому я вполне верю. Пойдемте. — Мистер Риверс, вы не хотели бы сменить костюм? Боюсь, мистер Эблоу не оценит ваш наряд. Под строгим взглядом Ричард оправился и усмехнулся. Ванда замечала абсолютно все, и не было никакой надежды укрыть что-либо от ее внимательности. — Да, вы правы. Это займет минуту. Впрочем, проходите.- он распахнул дверь и хозяйским жестом пригласил ее в комнату, но Ванда топталась на пороге. — Благодарю, я подожду здесь. — Неужели вы меня боитесь, мисс Гэйт? — Ваше самомнение когда-нибудь вас погубит. Это был не страх — смущение. Но чувство это было так позабыто, так запрятано глубоко, что одно упоминание о нем всколыхнуло вязкие воспоминания. Беннета она тоже стеснялась одно время, не могла разговаривать с ним и каждый раз при взгляде на него, она не могла сдержать улыбку и краснела. Сначала, ей казалось, что это чушь из романов в мягких обложках, но зато как потом поднялись ставки, когда любовный роман оказался саспенсом, и Ванда все еще пыталась понять, был ли это финал, или просто начиналась вторая часть. В комнату она все же вошла и сразу закашлялась. Такой едкий дым застилал ей глаза только один раз, когда дедушки Калверта больше не стало. Бабушка тогда курила всю ночь, а когда утром Ванда зашла к ней в комнату, то доктора пришлось звать и к Авалайн, сигареты чуть не сорвали ей сердце. Бесполезное размахивание руками смог не развеяло, и Ванда смогла вздохнуть, когда открыла настежь окна. Постепенно комната становилась более четкой, и лампочка уже не казалась такой мигающей. К ее удивлению комната была обставлена небогато, но хорошо. Узкая кровать ютилась около стены, рядом с ней стояла небольшая этажерка, полностью заполненная книгами, но места там оказалось недостаточно, а от того тома валялись и на диване около окна, и на персидском ковре и на круглом столе, стоявшем в середине. Больше ничего приметного в комнате не было, но позже Ванда заметила расшитую ширму в китайском стиле сиротливо приваленную к дальней стене; стоило ей приблизиться, как оттуда раздался голос Ричарда, и она отшатнулась. — Вы подождете меня, Ванда? Это займет всего минуту. — Вы это уже говорили. К тому же у меня нет выхода. — Знаете, — за ширмой показалась кудрявая голова, и она могла поклясться, что видела в его глазах знакомую усмешку.- До сих пор не понимаю, как с вами смогли подружиться Индия с Томом и Эмили. — А я не понимаю, как вы так быстро развеселились.- ворчание вышло неубедительным, и под конец Ванда закашлялась. — Ваш сарказм становится все более неуклюжим. — У меня были достойные учителя. К ее удивлению Ричард справился и правда достаточно быстро, и через минуту новая рубашка хрустела своей накрахмаленностью. Где в университете Ричард смог открахмалить свои костюмы — оставалось загадкой. — Милая вещь.- ткань на ширме была мягкой, а цветы, вышитые металлической ниткой, приятно покалывали руку, но в целом аляпистое сочетание цветов выглядело чудовищно; сразу напомнило ей ужасающий бум в тридцатых, когда все повально начали скупать кошмарные зонтики, кимоно и веера.- Не думала, что вы ценитель подобного. — Это подарок Иджерны. — А, вон как. Мило. Очень даже симпатично.- Ванда деловито потрогала отполированные доски, но тихий смех Ричарда обескуражил, и она снова нацепила маску недовольства. — Я уже говорил и повторюсь, что врать вы не умеете. Впрочем, тут я с вами согласен; чудовищная вещь. — Почему же вы ее у себя держите? — По той же причине, почему Иджерна держит у себя идиотский туалетный столик мадам Дюбарри. Обмен подарками, которые мы оба терпеть не можем. Воистину это были самые странные отношения, которые она видела когда-либо. Они шли по коридору, постоянно сбиваясь на бег, и каждый раз Ванда останавливала себя: самое главное не сеять панику, не дать возможность в принципе допустить слух о драке, ведь тогда вмешается великий моралист миссис Робийяр, и можно будет красиво помахать рукой возможности отыграть спектакль. Необходимость провернуть все по-тихому, не привлекая внимания и желание поднять на всеобщее обозрение поступок Джорджа раздирали Ванду, и она все сильнее терзала кружевной платок, не замечая, что тонкий батист крошится под ее резкими движениями. Коридоры разбегались все шире и шире, и иногда она вырывалась вперед, старалась добежать быстрее, чем кровь заново окрасит и без того бледное лицо Тома, но каждый раз ее кто-то останавливал, однако за руку не брал, и за это Ванда была благодарна: вязкие воспоминания не мазали дегтем, а тонули где-то в болотах. — Впрочем, я не удивлен.- пробормотал Ричард. Они уже подходили к театру, и гул голосов заставил Ванду подойти поближе к дверям. Она видела свою кровь, выдержит двойной поток и чужой багряной жидкости. — О чем вы? — О Джордже и Индии.- во взгляде Ванды читалось крайне замаскированное любопытство, и Риверс решил, что не стоит ее мучить излишне.- Учитывая их прошлые отношения. Она уже вошла в зал первой и отступать было уже некуда, однако после услышанного Ванде захотелось с диким криком выбежать из этого места и не возвращаться больше никогда в мир театра. Кто же говорил, что пьесы и герои оставались за закрытом занавесом, а на пустую сцену выступали люди со всеми своими пороками и слабостями. Ванда не злилась на то, что индия не рассказала об этом, какое право она имела на то, чтобы знать хоть малейшие подробности чужой личной жизни, когда с таким трепетом охраняла свою собственную, но вот Джордж! Сам факт того, что умная, начитанная, образованная Индия из хорошей семьи Южной Каролины могла выбрать себе в ухажеры непонятное существо, вечно мучающееся похмельем и читающим стихи с таким тошнотворным бахвальным видом — вот это ее пугало. — Вы не знали этого? — Ричард видел, как брови сомкнулись на переносице, и ошарашенная Ванда помрачнела и стала напоминать не осеннюю тучу, а предвестник майской тягучей грозы.- Какие у вас высокие отношения, надо сказать.- Ричард стоял сзади нее, и в неожиданно холодном зале его дыхание приятно согрело ее шею, однако Ванда заставила себя поежиться и нахмурилась еще сильнее. Не к добру все это начиналось. — Не стоит мне дышать в спину, мистер Риверс. А насчет высоких отношений, что ж, поверю вам на слово. Я так полагаю, у вас и вашей компании большой опыт в этом. Один кивок головы открыл чудную панораму, от которой по лицу Ванды прошла заметная судорога, и Ричард не сомневался, не будь она достаточно хорошо воспитана, она бы еще и выругалась. Мысли Ричарда были недалеки от правды, Ванде и впрямь давно так не хотелось вставить крепкое слово при виде того, как Иджерна обнимала Джорджа, а тот что-то рассказывал ей, постоянно глядя на Тома. Она что-то шептала ему, и создавалось такое ощущение, что для них никого не существовало в этом мире. Странное состояние гадливости облило Ванду как из ведра, и неожиданное новое чувство заставило исподлобья посмотреть на Ричарда. Она его не жалела, Ванда слишком уважала его для подобного чувства, но она его понимала, и вместе с пониманием поднималось что-то теплое, спонтанное, заставлявшее прикладывать холодные руки к щекам. Хелен тоже чем-то напоминала Иджерну, такая же яркая и такая же темная, но почему-то именно такой типаж привлекал всех молодых людей. В чем было удовольствие мучиться от ревности и непонимания, Ванда не понимала. Перспектива очередной драки вовсе не радовала ее, и она с опаской поглядела на Ричарда, гадая, как его остановить, если тот набросится с кулаками на Джорджа, но Риверс, казалось, вовсе и не помышлял об этом. Он с усмешкой смотрел на пару и только качал головой. Странные, странные были эти отношения; кто кого любил, да и любил ли вообще — непонятно. Ванда тряхнула головой, ей было на это наплевать, и, вынув новые бинты, она направилась к Тому, туда, где страдали по-настоящему, и где кровь хлестала изо всех щелей. Том уже не выглядел таким бледным, он даже старался улыбаться, а когда завидел Ванду, то попытался подняться, но в ту же минуту снова лег на подушки. Когда у Ванды появлялось такое властный взгляд, с ней лучше было не спорить. Холодная вода облегчала ноющую боль около носа и в руке, тихий голос успокаивал взвинченные нервы, которые горели при каждом воспоминании реплик Вудвилла; само ее присутствие успокаивало, и если бы кто-нибудь сказал месяц назад, что та мрачная и сердитая девушка будет перевязывать его раны и что-то ласково напевать себе под нос, он бы рассмеялся. Но Ванда сидела рядом, можно было только протянуть руку и коснуться ее черного платья, и Том в который раз убеждался в том, что настоящая дружба существовала, просто иногда нужно было дать ей время проявить себя. — Ты зря наговариваешь на себя, Ванда. Ты замечательно модулируешь своим голосом. — Спасибо, Том. Я передам твои слова мистеру Эблоу. Неуклюжая шутка внезапно его рассмешила, но смех оказался корчащимся и хриплым, а что поделать: за честь дамы всегда надо было проливать достаточно крови. И чем быстрее Том приходил в себя, тем больше студентов собиралось вокруг них. Ванда набрала в грудь побольше воздуха и что есть силы гаркнула, чтобы те шли подальше, к другой компании. Замелькали недовольные и испуганные лица, но никто не спорил; все знали неуживчивый характер Ванды Гэйт, а потому сочли за лучшее отойти подальше от сцены, но даже и на первом ряду они выгибали шеи, жадно поглядывая туда, где лилась кровь. Странный народ были эти студенты театрального университета. С какой-то странной извращенностью они стремились впитывать все события их жизни, но если только их! Они пробирались сквозь личную жизнь своих сокурсников, разгадывали их тайны, а потом показывали это все в этюдах или писали пьесы. Ванду передернуло; не такого будущего она себе желала. Перевязать рану было дело недолгим, к тому же с ее отточенным мастерством. Том было хотел спросить, откуда у нее такие умения, однако дергающая боль в руке заставила его прошипеть что-то нечленораздельное, и в следующую минуту его страдания были вознаграждены нежным воркованием Индии; и их даже не смущали удивленные взгляды, перешёптывания, а попытался Джордж Вудвилл что-то промолвить едкое, как Ванда многозначительно помахала второй трубой, и тот замолк. Она вполне могла запустить в него тяжелой арматурой и даже не поморщиться. Вскоре на смену пришла Эмили, и любовный шепот сменился дружеским щебетанием, а Ванда вдруг почувствовала дурноту. Кровь, бинты, повязки — все смешалось в ней и напомнило те дни, о которых она хотела забыть. Снова перед глазами встало холодное утро и ее тщетные попытки забрать окровавленный плащ со стены дома. Как Беннет умудрялся его вешать и снимать к приходу родителей? Ее опять передернуло, и мягкое похлопывание по спине вывело ее из транса. Индия не была расстроена или сердита, скорее, смущена. Вот только чем, Ванда понять не могла. По их пакту они соглашались приятельствовать и поддерживать друг друга в тяжелых ситуациях, но пункта насчет рассказа о личной жизни там не наблюдалось, и Ванда даже не могла сказать, что чувствовала себя обиженной, что она единственная не знала об их отношениях с Томом. В конце концов, можно было ничего не говорить, а просто повнимательнее присмотреться к своим приятелям. С другой стороны, зачем вообще волноваться насчет личных вопросов ее коллег, если ее это и вовсе не касалось? Ванда запутывала себя вопросами все больше и больше, она уже потеряла нить разговора, и ей пришлось сильно тряхнуть головой, чтобы припомнить слова Индии. — Ты обижаешься на то, что я не рассказала тебе о Джордже? — вопрос прозвучал достаточно громко, и Ванда опасливо оглянулась: не слышал ли его кто-то еще, но все болтали только о драке, и, к счастью, никто не думал о предпосылках. — Как узнала? — Ты вошла с Ричардом. Он не мог не рассказать. Все же обижаешься? — Вовсе нет. Скажем так, я была удивлена твоим выбором. Индия рассмеялась, но невесело; смех застрял где-то в горле костью и никак не выходил наружу. Ванда ее понимала; говорить о Джордже Вудвилле в принципе было неприятно, а вспоминать о поцелуях и тому подобном — желать скорой погибели. — Все мы совершаем ошибки. Порой, ужасающие. На первом курсе он казался мне немного другим, понимаешь? Короткий кивок головы, и воспоминания снова заклубились около нее. Отмахиваться не было смысла, и карие глаза Беннета снова заглядывали к ней в душу, выцарапывая все живое. Окна распахнулись, задул ветер, и Ванде вдруг показалось, что сейчас должно произойти нечто ужасное. Она не была фаталистом, но ей показалось, что кто-то открыл ее сознание и вложил туда карточку с надписью: «Готовься к худшему.». Наверное, так себя ощущали в Помпеях и при Трое; Ванда глубоко вздохнула и приготовилась собирать пепел. Двери и правда внезапно распахнулись, прервав затяжное молчание, и своды театра с порога огласились визгом миссис Робийяр. Эта женщина обладала удивительным талантом внушать к себе отвращение, просто разговаривая. Она пронеслась между рядов так быстро, что разбросала все листы Бассетов, и пока Ванда помогала им их собирать, она вдруг увидела мистера Норриса. Тот был уныл как никогда, глаза его тускло отражали свет ламп, и сам он был весь каким-то сжатым, будто из него высосали воздух. — Дело плохо.- шепнул Генри, и Ванда только молча мотнула головой. Если мистер Норрис, беспечный мистер Норрис, оптимистичный мистер Норрис не поднимал головы, это означало, что надеяться им было можно только на себя. — До меня дошли ужасающие сведения! — закричала Евлалия, бешено сверкая глазами.- Новости об избиении, о зверском избиении, — она подняла вверх толстый палец и потрясла им, однако вместо эффекта важности она достигла прямо противоположного, и по залу пошли смешки. Первой засмеялась Ванда.- Молчать! — и если бы не свежий ремонт, то от такого крика наверняка обрушилась бы штукатурка. — Миссис Робийяр, — попытался возразить мистер Норрис, но женщина даже не обратила на него внимания. — Как вы смели?! Как вы только смогли избить этого молодого человека? Артистичного, интеллектуального! Разумеется, вам, Том, можно похвастаться только наличием мускулатуры, и вы решили этим воспользоваться? — она снова перешла на крик. — Разве у Тома есть мускулатура? — прошептал Ванде на ухо один из Бассетов. — Генри, она каким-то образом разглядела в Джордже талант и интеллект. У нее явно проблемы со зрением. Кто так быстро мог донести? Ванда смотрела на каждого, но все только внимательно прислушивались к словам миссис Робийяр и испуганно смотрели на Тома и Джорджа, а последний с бесстыжим видом ухмылялся. Как бы не хотелось Ванде во всем обвинить Вудвилла, она понимала, что у того было железное алиби. Ричард тоже не мог этого сделать, на момент драки его не было, он сидел и думал о бренности своего существования, да и Ванда была почему-то уверена, что после последнего случая с фискальством, он бы на это не решился — слишком бесчестный поступок для короля. Она посмотрела на него, и тот отрицательно мотнул головой. Небеса, это мог быть кто угодно. — Вам наврали.- она вдруг услышала за собой мрачный голос одного из близнецов Бассетов.- Причем нагло. Здесь было не избиение, а драка за честь. — Молчать! — рявкнула миссис Робийяр, подойдя к Ванде и компании, и еще больше озверела, когда Ванда демонстративно достала платок и помахала им в воздухе.- Молчать! Вы будете говорить тогда, когда я позволю! Вот такие как вы, мистер Бассет, и такие как вы, Ванда Гэйт, и разваливаете основы нашего великого искусства! Надеюсь, что это ненадолго. — Достаточно, миссис Робияйр! — взревел внезапно мистер Норрис, и все восторженно переглянулись.- Достаточно. Вы не имеете права так разговаривать с учениками ни при какой ситуации! — Ну, конечно, мистер Норрис! Как я же забыла про вашу хваленую дисциплину! Ведь из-за нее студенты не уважают преподавательский состав? — Студенты не уважают только тех, кто им хамит. И это вполне объяснимо. — У вас все объяснимо и на все есть оправдания. — На ваше поведение — нет. К сожалению, нет. Все затихли, наблюдая за тем, как Евлалия нервно глотала воздух, пытаясь не задохнуться, и тогда Ванда взяла бразды разговора на себя. Короткий вдох, напоминание о необходимости держать себя в руках — и в добрый путь. — Миссис Робийяр, то, что произошло было защитой доброго имени. Мистер Вудвилл оскорбил одну девушку, а Том за нее заступился. — И что же за имя у этой девушки? — ехидно поинтересовалась Евлалия. — Я не буду его заново сообщать, чтобы не ставить ее в более неудобное положение. — Подумать только, какое благородство! — выплюнула слова миссис Робийяр.- В таком случае, если нет доказательств, вас, мисс Гэйт, можно осудить во лжи. — Это я.- внезапно выступила на свет Индия. Эмили попыталась ее удержать, но та только нетерпеливо мотнула головой и посмотрела на миссис Робийяр.- Это из-за меня произошла драка. Тишину можно было смело намазывать на хлеб; кому-то из слабонервных в задних рядах стало плохо, а кто-то так сильно дышал над ухом Ванды, что ту все подмывало наступить на ноги неизвестному типу. Евлалия старательно высматривала, в чем можно было обвинить Индию, но так как назло было закутана в шаль до пят, а волосы были заплетены в скромную косу. Обвинения в развратном виде отпадали. Но и Ванду нельзя было ни в чем обвинить, она всегда наряжалась как монахиня, а бесстрастный вид отдавал холодом, таким раздражающим, что скулы сводило. Получается, надо было бить по друзьям. — Что же, — протяжный вздох резанул по ушам.- Все понятно. Мистер Вудвилл, вам придется три дня просидеть в своей комнате, а вы, Том, исключены. Ванда подставила руки, чтобы собирать посыпавшийся с потолка пепел, но не заметила, как ее ноги подогнулись, и она обязательно бы упала, если бы мистер Норрис не подхватил ее. Из-за нее. Все случилось из-за нее. Все и правда становилось предельно ясно. Вудвилл выводил ее друзей из себя, чтобы уколоть ее, а потом расплата приходила миллионым чеком, оплатить который было невозможно. Исключен. Исключен. Вокруг ее лица летали чьи-то тени, голоса нараспев причитали и жаловались, а она никак не могла понять, как ее сны успели переместиться в реальность. Ванда несколько раз провела рукой по лбу, чтобы согнать невидимый туман, из-за которого все было как в матовой колбе. — Ванда, это не твоя вина.- шепот мистера Норриса выводил ее еще сильнее из себя. Он врал, и не верил сам своей лжи, так как же он может учить всех их лицемерию, если сам не может хорошенько солгать? Отодвинувшись от поддерживающей рукой, она шагнула к миссис Робийяр и твердо произнесла: — Это несправедливо. Джордж Вудвилл спровоцировал драку, а выгоняют почему-то Тома. — Мисс Гэйт, еще одно слово, и ваш спектакль будет снят вообще! Значит, это была месть. Не ей, но Авалайн Гэйт. Небеса, почему же ей не сказали, что в искусстве всегда будут замешаны чьи-то нереализованные амбиции, чьи-то подлости, почему она сама решила поверить в то, что Шекспир и Ибсен укроют ее за невидимой ширмой и все, что ей останется — это наслаждаться звуками невидимых лиц. Ванда с силой сжимала пальцы, раздавался ужасный хруст, от которого Эмили чуть не кричала, но накопившаяся злоба все никак не могла выйти наружу. Имя Евлалии Робийяр само записалось красным в небольшом блокнотике, и слово «враг» подчеркнулось так сильно, что на следующих страницах остались красные следы. Она смогла сладить с собой только тогда, когда отвратительная фигура вышла вон из зала, и голос мистера Норриса раскатился по сцене. Он что-то говорил про отвагу и смирение, но Ванда не слышала ни одного слова. Она только спрашивала себя, как смогла так подставить своих коллег, как смогла взять ношу не по себе, и ведь ее предупреждали, говорили, что все обречено на провал! Она так глубоко запустила руки в волосы, что чуть не вырвала их вместе с кожей. Ранее не испытанное состояние беспомощности сковало ее полностью, и она не могла поднять глаза на своих приятелей. Она их подвела, хотя они на нее надеялись. Ведь раньше она могла разрешить любую ситуацию, на вес у нее находился ответ, и если даже решение было тяжелым, она с самодовольным видом говорила, что справится. А сейчас? Ее мозг лихорадочно работал. Времени набирать вторую команду у университета не останется, следовательно, если ее группа перейдет к Риверсу, то у них будут все шансы на победу, а сама она будет не у дел. Тошнотворная мысль, что ее талантливые коллеги будут просить подачки с барского стола Иджерны и Джорджа, скрутила Ванду напопалам, и она порадовалась тому, что стояла там, где ее никто не видел. Но что же поделать, это единственное на что она была способна. Самое главное унижение — просить о вводе — она, разумеется, возьмет на себя. Лицо Джорджа Вудвилла, наглое и смеющееся прямо в глаза Индии и Эмили, возникло перед Вандой не сразу. Оно медленно обрисовывалось; сначала появились маленькие кроличьи глаза, красные из-за вечного похмелья, потом двигающийся нос то в одну сторону, то в другую, а потом и неприятнейшая улыбка — улыбка победителя, который не сделал ничего для своей победы, просто появился тогда, когда прозвучал контрольный выстрел. И этот шут будет праздновать победу в Олд-Вике, и у него она, Ванда Гэйт, будет просить разрешение на ввод в группу? Разумеется, у него, ведь он перехватит инициативу и Ричарда и долго будет хохотать ей в лицо, а потом поместит ее актеров на каких-нибудь бледных стражников. Фамильная гордость сыграла вовремя, и Ванда выпрямилась, глядя на Джорджа так мрачно, что тот подавился собственными слюнями и закашляляся. Нет, такого она не допустит. Но другой вопрос: как? — И поэтому группа Ванды Гэйт…- фамилия прозвучала так ясно, что Ванда сама подивилась тому, что эта мысль ей не пришла в голову раньше. Просить что-то у бабушки и пользоваться ее сценическим именем — все это шло вразрез с ее представлениями о честности, но она была готова поступиться ими одни раз, чтобы вулкан не разразился снова. — Я все устрою.- ее голос прозвучал так неестественно спокойно, что Индия с Эмили с каким-то ужасом покосились на нее; временами их подруга напоминала какое-то неживое существо, сносящее все бури с каким-то непонятным спокойствием, а ведь секрет был так прост — успокоительное три раза в день. — Ты уверена, Ванда? — несмотря на сомнения в голосе, глаза мистера Норриса говорили об обратном. Он не сомневался во внучке Авалайн Гэйт, но не удивился бы, если подобная ситуация выбила ее, но она пока держалась. — Я уверена, мистер Норрис. Времени у нас достаточно, — она приобняла Тома, и тот с благодарностью поцеловал ее руку.- Труппы хватает, и я думаю, ситуация как-то да разрешится. — Мне кажется, — подал голос Джордж.- Вы должны еще быть счастливы, что ваш спектакль вообще не сняли. Хоть бы поблагодарили. — Замолчи.- кратко приказал Ричард, и несмотря на галдеж, все с изумлением посмотрели на их ложу. Три товарища, вечные и неизменные, они и сейчас сидели вместе, но какая-то невидимая стена разделяла их так сильно, что при всем своем желании Вудвилл не мог бы дотянуться до друга. Ричард, вероятно, принял какое-то решение, и теперь последствия данного решения терзали его все сильнее, однако глаза его прояснялись и стали как будто бы свежее. — Ты мог быть сказать более ласково.- вполголоса произнесла Иджерна. — Ему уже хватило ласки. — Может быть не здесь? — И не сейчас, да? Джордж неприкаянно метался меж двух огней, подобострастно заглядывая то в лицо своего друга, то в глаза своей любви, но они смотрели в упор, не отводя взгляда, и всем было на него наплевать. — Мистер Норрис, можно мы пойдем? — спросила Ванда, и с благожелательного кивка все стали разбредаться по своим комнатам; неохотно, медленно, почему-то робко улыбаясь Тому и Ванде, однако сумрачный прищур последней не располагал к разговорам, и никто так вразумительного не смог добиться, однако пронзительный голос Иджерны всех остановил. — Мистер Норрис! Можно еще одну минуту? Все обернулись и синхронно подошли к ложе. Некоронованная королева всегда обладала удивительной силой внушения, вот и теперь все смотрели на нее, затаив дыхание. Если так пойдет, то Ванда придется осваивать психологию толпы. — Да, Иджерна, в чем дело.- нетерпеливо дернул плечом мистер Норрис.- Только давай быстрее, у нас всех мало времени. — О, я не займу так много минут. Дело в том, что мы чувствуем небольшую вину из-за всей сложившейся ситуации, а потому я хотела бы предложить еще одно решение.- Иджерна сложила руки в замок и напоминала одну из героинь Блейка, однако Ванда могла поклясться, что чувствовала неприятный запах гнили.- Разумеется, мы все верим в силы Ванды и ее труппы, но если все сложится иначе, то мы могли бы принять всю их труппу к себе в спектакль, чтобы они не сидели без работы. По залу пошел ропот, все зашептались, смотря то на Ванду, то на «группу интеллигенции». И если она не представляла никого интереса для наблюдения, а только стояла и смотрела вниз ничего не выражающим взглядом, то вот на последних смотреть было одно удовольствие. В планы Джорджа, видимо, не входили подобные последствия, и он только судорожно мотал головой из стороны в сторону и опасливо косился на Ванду и близнецов Бассетов. Шутка ли, играть вместе с теми, кто несколько часов назад могли его убить. А вот Ричард побледнел так, что стал совсем сливаться с занавесом. Он сжимал руку Иджерны и что-то шептал ей, но та только отмахивалась и улыбалась. Ванда не боялась. Напротив, чудовищные слова Иджерны лишь укрепили ее решение, и спокойствие разлилось по венам. Нет, так легко они своей победы не добьются. — Я очень признательна, Иджерна. Твой порыв очень благороден, однако, я думаю, у нас все получится. — И все же, — мило улыбнулась Иджерна.- Всякое может случиться. «Всякое может случиться»… Либо Ванда начинала тихо сходить с ума, либо в словах слышалась настоящая угроза. Хотя, почему бы и нет. Возможно, вся эта ситуация и была выгодна именно Иджерне. Вывести из игры серьезного соперника, причем, методом недеяния, ведь стравить Тома и Джорджа было минутным делом, а если учитывать, что Джордж мог по-собачьи пойти за ней хоть на край света, то все приобретало определенный смысл. — Я подставил вас всех, да, Ванда? — из транса ее вывел погрустневший Том. — Престань нести чепуху, Том. Наоборот, если бы этого не сделал, я бы перестала уважать тебя. — Что же мы будем делать? — Предоставь это мне, а сам иди лечить свой нос и руку; мазь я отдала Индии. Отослав Эмили к повеселевшей компании, Ванда погрузилась в мысли и топталась в конце толпы. Необходимо было звонить бабушке, но из всех контактов с ней оставался только номер лечащего врача. Беспокоить маму не было смысла; она не знала об их недомолвке с Авалайн, и излишние подробности только бы усугубили ситуацию. Следовательно, придется звонить в театр. Подобные ритуалы Ванда не любила. Ее всегда неизменно встречала на проводе нудный директор, и чаще всего обнаруживалось, что бабушка куда-то исчезала, скорее всего, на очередные гастроли, и тогда Ванда беспокоила своими полуночными звонками Вену, Зальцбург, Брюссель и Париж, и каждый раз линия разъединялась, металлический голос вопил свое постоянное: «Не вешайте трубку!», а когда Авалайн все же отвечала на ее звонок, Ванда забывала, почему вообще звонила. Она как раз шептала один из номеров театра в Париже, когда ее кто-то тронул за плечо, а, развернувшись, она чуть не столкнулась с Ричардом. Накатившее раздражение сразу отступило, лишь увидела она взволнованное выражение лица. Ричард был на пути к раскаянию, и Ванда не знала, что ей делать: радоваться или убегать с криком. — Мистер Риверс, ваш взгляд меня пугает. — Это не я, клянусь вам. В опустевшем зале тихий голос разнесся по бельэтажу и снова вернулся в партер. Он снова дрожал, и взмокший лоб постоянно пробирала судорога. Он не был виноват, Ванда это знала, знала, что подобное состояние сыграть невозможно, а потому только сурово улыбнулась и вынула льняной платок с эмблемой их клуба. — Крепитесь, мистер Риверс, ваша начальная алкогольная зависимость хочет взять над вам вверх, но вы справитесь.- она быстро отерла ему лоб и спрятала платок в карман. — Думаете, я справлюсь? — Я не психолог и не прорицатель, все зависит от вас. Риверс слишком долго смотрел на нее, и что-то странное накалялось вокруг них. Нечто подобное уже было; давным-давно около кизиловых деревьев и цветущих магнолий, когда она с кем-то сидела около воды, и старый пароход запевал свою «Моя любимая Алабама». Не к добру все это. Она уже собиралась уйти, когда Ричард окликнул ее. — Вам не надо вступать в вашу труппу, Ванда. — Я и не собиралась. — Но клянусь, это не я. Ричард не был пьян, и от этого мучение еще сильнее проступало в было маслянистых глазах, которые всегда были залиты каким-то бурым раствором; Небеса, как же все-таки алкоголь портил людей. — Вы повторяетесь, мистер Риверс. Я вам верю. Легкий мускус оглушил Ричарда, и свежий воздух коснулся его открытой дверью. Ванда ушла быстро, она всегда уходила как-то слишком стремительно, слишком твердо, и впервые Ричард ощутил непонятное желание задержать ее еще на несколько минут. Необратимый процесс начался, однако Ричард вовсе не стремился его останавливать. *** Ванда уже битый час вела малосодержательную беседу с антрепренером Авалайн. Маленькая телефонная будка с трудом выдерживала горестные восклики о том, что желающих попасть на спектакль слишком много, а билетов слишком мало. Вечная беда антрепренеров — видеть, какие огромные деньги уплывают буквально из-под носа и не иметь возможности их ухватить. Нет, конечно, можно было посадить на одно место целых троих, но после недавней подобной выходки, одного такого гения усадили в тюрьму на несколько лет. Мистер Дайвер в тюрьме сидеть не хотел, даже за несколько сот тысяч фунтов, а потому предпочитал жаловаться на все Ванде. Последнюю подобное не устраивало, и, крикнув в трубку свой номер, дабы Авалайн ей перезвонила, она вышла на воздух. Ситуация складывалась странная, в первый раз Ванде приходилось выбирать из двух зол меньшую, и не сказать, чтобы она была довольна. Просить что-либо у бабушки было своего рода унижением; она предавала свое обещание не иметь с ней ничего общего. Что еще хуже, Ванда решила с ней заговорить только когда ей что-то понадобилось — такой расчетливой она не была никогда, и от всего этого хотелось заплакать. Но с другой стороны грозило еще большее унижение, причем не только ее личное, но и целой труппы, за которую она взяла ответственность. Выбор был очевиден. Наматывать круги перед сном ей совсем не хотелось, а аппетит пропал окончательно, поэтому Ванда не нашла ничего лучше, чем ждать звонка в четырех стенах. В этот вечер природа действовала на нее угнетающе, как-то тревожило ее разум, рисовало страшных чудовищ, выползавших из чащобы леса, а при воспоминании того дома на окраине, так ее и вовсе прошиб мороз до костей. Она добралась до своей комнаты, и впервые ее укрытие ей показалось настоящей крепостью. Так одиноко, так холодно, даже поговорить не с кем, а пообщаться так хотелось. Перекинуться словом, прочесть в глазах надежду, что все еще будет хорошо. Разумеется, она могла пойти в их Кабинет, однако Ванда дала себе зарок, что войдет туда только с хорошими новостями. Она самая главная, на ней и вся ответственность. Минуты тянулись так долго, словно стрелки заржавели и не двигались вовсе. Ванда несколько раз выбегала в коридор — сравнить время, однако и ее часы, и коридорные шли с неумолимой верностью секунды к секунде, и ей оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что после шумного бенефиса, Авалайн вспомнит о том, что ее просили позвонить ее внучке. Определенно, шанс был критически мал. Осознавая, что она доведет себя такими темпами до небольшой бутылочки с надписью «Успокоительное», Ванда посмотрела на большой книжный шкаф. Это было последнее, что хоть как-то связывало их с бабушкой, и от чего Ванда так стремилась отказаться, а ведь во много были виноваты счастливые воспоминания. Почему-то многие считали, что только несчастные события прошлого причиняли боль, но Ванда была с этим не согласна, куда сильнее резали по-живому отблески прошедшего счастья. Они оживляли голоса, события, тепло, но только на несколько секунд, чтобы после снова напомнить о том, что все это прошло безвозвратно. Все счастливые моменты у Ванды были связаны с дедушкой и с этим шкафом. Там они прятали записки друг другу, там на полках волшебным образом появлялись карамельки из барбариса, оттуда дедушка читал ей прекрасные рассказы об отважных пиратах и храбрых принцессах. Когда дедушка умер, створки шкафа глухо закрылись, а вместе с тем, что-то захлопнулось и в ее душе. Это произошло не сразу, года два Ванда как-то и не осозновала, что дедушки больше нет в этом мире, ей казалось, что он просто уехал в длительную командировку, а потом пришло будничное осознание, что это конец, что он не вернется, что она больше никогда не сможет его обнять и услышать его голос. Вот тогда боль скрутила ее вдвое и вырывала их горла сухие рыдания. Ванда поняла, что это конец тогда, когда осознание накрыло ее на уроке алгебры. Дроби, числа и заветное «отлично» отступили перед тем, что ее дедушки больше не было. Кажется, она тогда убежала в туалет и просидела над раковиной час, пока ночью в школу не пришла мама и не забрала ее, приговаривая, что все будет хорошо. Ванда открыла дверки шкафа, и щербленные полки жалобно хрустнули под напором тяжелых томов; дедушка все обещал покрыть все морилкой, даже купил «Бэрровс и Кап», но потом бабушка вышла на улицу, а когда вернулась, все было окончено. По ее лицу скользнула судорога, но Ванда представила небольшой флакончик с успоительным, и что-то внутри смирно ухнуло. Пыль комками оседала на Теннисоне, Кафке и замусоленном Стивенсоне; его дедушка любил больше всех, невзира яна свою ученую степень, после окончания карьеры он читал исключительно про пиратов и моря. А потом его не стало; старый моряк отправился в свой последний круиз. Ванда спокойно вытерла слезы рукавом, не задумываясь, что бархат может намокнуть и испортиться. Сейчас ее мог спасти только Бернард Шоу. Книга послушно скользнула ей в руки, и когда Ванда раскрыла пожелтевшие страницы, на пол упал свежий конверт. Письмо; на белоснежном конверте четко было выведено «Авалайн Гэйт, жене, 12.02.2008». Через день дедушки не стало, это Ванда отлично помнила; в комнате было жарко натоплено, но ей показалось, что за шиворот ей налили ледяной воды. Она отлично помнила первоклассную истерику бабушки, что Калверт не оставил ей ни единой весточки — представление было еще то, а теперь… Конверт был свежим, совсем непожелтевшим и смятым, так, будто его в спешке засовали куда-то с глаз долой; на клейкой стороне свисала пыль, а дедушка всегда запечатывал конверты. После женитьбы на Аве круг его общения заметно сузился, как рассказывала мама, не все были довольны, что успешный ученый из родовитой семьи Саванны взял себе в жены легкомысленную актрису из артистической династии Нового Орлеана, а дальше уже постаралась сама Авалайн, не делая терпеть тех, кто не любил ее. Ей всегда было мало только одного уважения — ей нужно было всепоглощающее обожание. Друзья медленно уходили из жизни Калверта, и от того он еще больше пристрастился к письмам; он скупал все письменные приборы, все конверты и красивые листы бумаги, он коллекционировал марки; он никогда бы не прислал письмо незаклеенным. Ванда боролась с искушением прочитать письмо, но на конверте четко значилось: «Жене», и совесть, так некстати проснувшаяся, возопила про неблаговидный поступок. Почему-то ей снова вспомнился свой самый ужасный кошмар, когда ей снился дедушка, улыбающийся, зовущий ее к себе, а потом кто-то накрывал его подушкой, он дергался, а Ванда только смотрела на это и не могла ничего сделать. Его душили, а она стояла и смотрела на это. Господи, и почему ей кажется, что это было в реальности?! Кому мог помешать тихий ученый? На том уголке высунувшегося письма она могла прочесть только пару строк, они начинались со слов: «Ава. Я давно хотел с тобой это обсудить, но ты все…», а дальше все обрывалось, заставляя Ванду мучиться от нетерпения, любопытства и своего недостойного поведения. Разумеется, у бабушки и дедушки могли быть свои секреты, но он бы никогда не положил это письмо туда, где была только их переписка. Значит, либо бабушка не знала о существовании этого письма, либо она соврала. Щеки Ванды горели, и студеная вода никак не помогала. Ей нужно было подумать, ей нужно было прогуляться, чтобы только перестать думать о том письме, что камнем висело в кармане ее кофты. Попросив Эмили позвать ее, если ей позвонят, Ванда выбежала из кампуса. Был уже вечер, и мало студентов прогуливалось по сырым дорожкам, но это-то и было нужно Ванде — неполное одиночество и иллюзорное присутствие кого-то еще. В такие минуты она больше всего боялась саму себя, тех поступков и мыслей, которые роились в ее голове. Они играли с ней плохую шутку, и ей казалось, что все запутывается разными ниточками, и чем больше она старалась не думать, тем больше затяжек становилось. Ей нужно было с кем-то поговорить, ей нужен был кто-то, кто убедит ее в том, что все ее сомнения гроша ломаного не стоят. Ей нужен кто-то не совсем честный и немного циничный. Ванда медленно шла по дороге, ведущей в парк. Сегодня тут со всех сторон сияли тусклые фонари, и деревья казались призрачными истуканами, которые сторожили старый замок. Природа странно влияла на Ванду; временами одно шевеление листвы от ветра успокаивало ее не хуже, чем настойка пустырника, а иногда серое небо вселяло в нее такой ужас, что хотелось бежать и бежать все быстрее и быстрее, запинаясь о камни, падая, но вставать и бежать дальше. — Ванда? Что вы здесь делаете? Голос прозвучал в ее мыслях так внезапно, что она чуть не кинулась в противоположную сторону, однако, призвав разум на помощь, она остановила себя на месте и, присмотревшись, заметила, что это был только Ричард. Третий разговор за вечер. Определенно, они шли на рекорд; обычно так много они общались только в течение целой недели. — Гуляю. Вы не на ужине? — Вы удивительно наблюдательны. В свете фонаря он сам казался каким-то заблудшим призраком; что-то прозрачное и тонкое просвечивало в его лице, и Ванде почему-то захотелось даже коснуться рукой его пиджака, чтобы знать точно — не дух ли какой стоял перед ней. Привычное раздражение снова накатило на нее, и Ванда поморщилась. Ричард Риверс всегда оказывал на нее отрезвляющее действие, и все тревоги отступали перед неприязнью. — Вы тоже не на ужине.- бросил Ричард.- Нет аппетита? — Поздравляю. Вы научились составлять примитивные логические цепочки. Он усмехнулся; подобный обмен любезностями становился таким привычным, как обычное обтирание махровым полотенцем или принятие витаминов. Без этого день был бы неполноценным. Однако Ванда кивнула в сторону его скамейки, и он подвинулся. Она не хотела сидеть с ним, но днем был дождь, и только эта скамейка была под козырьком. Ветер становился более резким, ноябрь напоминал о том, что скоро придут заморозки, а за ними зима, снега, и белое, как лист картона, небо. Потом Рождество, но Ванда почему-то в последнее время не так любила этот праздник. Мысли о бумаге возвратили ее к письму, и она выпалила: — Как думаете, можно читать чужие письма? Ричард покосился в ее сторону, но Ванда сидела в тени, и он ничего не мог прочесть в ее лице, хотя в последнее время оно и так было слишком непроницаемо, чтобы он, как прежде, мог читать ее мысли. Что-то мучило Ванду Гэйт, съедало ее изнутри, а она все старалась победить этих монстров. Бесполезно. Краем уха Ричард слышал разговоры Эмили о слишком взбалмошном поведении Авалайн, и, при всем своем восхищении талантом, он не мог не согласиться, что даже час в присутствии этой женщины становился пыткой. А Ванда жила с ней почти двадцать лет. — Не можно. Но иногда нужно. Ванда только хмыкнула, мол, что еще можно ожидать от такого циничного человека, однако рука, крепко цеплявшаяся за доски скамейки, заметно ослабла. — Все зависит от обстоятельств. — От каких обстоятельств? — заинтересованность в ее голосе звучала слишком открыто. — Ну, если это совсем вам чужие люди, то, наверное, нельзя. А если это ваш близкий человек написал другому близкому, то почему бы и нет? Все равно все останется в одной семье. — Все останется в одной семье… — тихо прошептала Ванда. Она не стремилась продолжать беседу, а Ричард вовсе не собирался нарушать молчание. Как-то спокойно было просто вот так сидеть на скамейке и смотреть на мрачное небо и ни о чем не говорить. Спокойствие разливалось внутри, и как-то приятно хотелось спать. С Джорджем он всегда был обязан веселить его, а Иджерне не казаться скучным; всем он был должен что-то, а ему никто и ничего. В сущности, он всем устроил замечательную жизнь; всем, кроме себя. Ванда смотрела на качающиеся деревья. и почему-то они перестали ей казаться такими угрожающими; они вовсе не старались подвесить ее на своих ветках и с удовольствием смотреть на то, как она будет корчиться. Что-то непонятное погладило ее по голове, и тревога отступила. Ричард молчал, и Ванда с удивлением поймала себя на том, что наблюдает за его дыханием. Идиллия слишком затянулась. — Уже уходите? — Да, я жду звонка. Благодарю за совет. — Пожалуйста. Ричард протянул ей руку, и, на секунду замешкавшись, Ванда пожала ее в ответ. Старая вражда уступила место простому раздражению и привычной неприязни. Забавно, учитывая скорую бойню. — Не думайте, что это как-то повлияет на нашу борьбу. — Я тоже дам вам совет, мистер Риверс. Не обольщайтесь. Смех замер, когда из леса послышалась едва выводимая мелодия. Непонятно ощущение дежавю посетило Ванду, и она пристально всмотрелась в чащу. Шатающаяся фигура в белом платье плыла по траве, раскинув руки, а за ней кто-то в длинном халате осыпал ее путь сухими листьями. Иджерна и Джордж; определенно, им нравилось устраивать шоу даже из самой обычной прогулки. Определенно, Ванда никогда не поймет их отношений. Даже нечего и пытаться. Белое платье Иджерны развевалось на холодном ветру, а в черных кудрях запутались листья, однако Ричард даже и бровью не повел, только передернул плечами. — Я так полагаю, это к вам. Не буду вам мешать. — А вы и не мешаете. — неожиданно резко вырвалось у Риверса, и Ванда подозрительно взглянула на него. — Серьезно, вы нисколько не помешаете. — Благодарю, конечно, — мрачно начала Ванда. — Однако, боюсь, у меня нет желания наблюдать за вашими друзьями. — Отлично вас понимаю. — тихо проговорил Ричард. «Поссорились, конечно, просто поссорились» — подумала Ванда и только угрюмо кивнула головой. Странно было говорить слова утешения тому, кого она раньше терпеть не могла до того, что у нее сводило зубы от одного упоминания его имени. Но сейчас; сейчас Ванда как-то его понимала. Опыт с Беннетом и Хелен доказывал, что друзья могли доводить до белого каления и искренне наслаждаться этим. Может быть ему просто не повезло с кампанией. Мысли были слишком опасными, и Ванда ущипнула себя. Хватит с нее сострадания. Сейчас куда важнее были дипломатические связи с бабушкой. — Не волнуйтесь, мистер Риверс, вы еще помиритесь. — и в следующую секунду из кампуса послышался звонкий голос Эмили, возвещающий, что ей звонят по межгороду. — Если я захочу. — проговорил Ричард, однако Ванды уже не было рядом.