Резонанс частот: тысяча и одна...мысль!

Александра Я умоляла Бога в тот момент, чтобы всего один-единственный человек во всём мире, — пускай даже если все эти биения уловят, — не услышал этот бешеный бег моего горячего сердца. Так ничего и не сумев вымолвить на прощание Елене Сергеевне, медленными шагами ухожу из её дома. Она ещё с несколько секунд спрашивает о том, в порядке ли я, и меня хватает только на кивки и злую широкую улыбку, от которой она, как от огня, отскакивает в сторону, но всё равно приближается хотя бы, чтобы вновь спросить о моём самочувствии. Наконец, кое-как, — честно, не вспомню уже как, — дошла до дома, упала животом на кровать и, не запирая дверь, лихорадочно поворочавшись в кровати несколько минут, то ли стирая пот, то ли снимая одежду, мучаюсь от жары. «Жарко, очень жарко», — отчаянно хватая ртом воздух, помню только эти бормотания, прежде чем прохлада начинает врываться сквозь открытую форточку не только в комнату, но и сквозь мою белоснежную и немного влажную от пота блузку, одаривая своим чудесным присутствием, позволяя постепенно провалиться в небытие, пускай толком не сняв с себя ни кроссы, ни даже чёртов рюкзак на спине. Спустя несколько часов просыпаюсь от шумных шагов знакомых мужских туфель по дому. Это папа, ошибки быть не может. — Ох, ты проснулась, наконец-то, — явно разволновавшийся, с бокалом горячего чая, приближается ко мне быстрыми шагами отец. — Ну и напугала же ты меня. Как себя чувствуешь? Что-нибудь болит? — передав напиток мне, спешит добавить мой опекун: — Елена Сергеевна сказала, что, когда ты уходила, с тобой было что-то не так. Она забеспокоилась и позвонила нам. Я как раз заканчивал работу, так что как раз возвращался домой и…когда вернулся… — он с беспокойством взглянул в мои глаза, потом попросил открыть рот и ложкой с секунду ворочался, пока не перешёл к измерению пульса, сердца, лба, тела… — Да в порядке я, в порядке! — воскликнув это отцу будучи ещё в лёгком головокружении, чувствую под собой что-то мокрое. Построив всего две догадки на этот счёт, прошу папу уйти ненадолго, чтобы проверить их. Когда мой опекун наконец закрывает за собой дверь, я, осторожно посмотрев, что это там подо мной такое влажное, с ужасом осознаю — месячные! «Чёрт! Значит, это была первая волна?» — касаюсь рукой чуть ниже живота, слегка придавливаю ладонь к коже, как чувствую жуткую боль и мгновенно одёргиваю кисть, сознавая, что если бы по счастливой случайности не уснула, то боли было бы не избежать. А так, хотя бы пронесло. Нужно только таблетки выпить и второй волны не будет. С обидой глядя на красное пятно на своём одеяльце, вспоминаю свой первый день менструационного периода, который мне уж точно никогда не забыть. Шесть лет назад. Александра Ничто я так не возненавидела в своей жизни, как естественное изменение, которое происходит в женской репродуктивной системе, как правило, раз в месяц по нескольку дней. До этого дня я слышала об этом страшном моменте в жизни женской особи только из книг, где-то фильмов, и, разумеется, от мамы. Последняя объяснила мне это в десять лет, прямо на своей работе, когда по привычке мне что-то пришло в голову и спросить это всегда обязательно требовалось. Так что и в этот раз, закончив читать очередную книжку в кабинете мамы, я спросила её, пока она составляла отчёт на компьютере: — Мам, а как это у тебя было впервые, месячные? Кажется, она настолько была удивлена моим вопросом, что по началу отреагировав своим стандартным «М?» на моё желание задать вопрос, вскочила со стула на колёсиках, услышав волнующую меня тему, позволила стулу поехать назад, а потом, чуть вскрикнув, замерла на несколько секунд. Когда же она наконец пришла в себя, то, приняв снова сидячее положение, отвернувшись от компа, уточнила с серьёзным видом: — Раз спрашиваешь, значит, уже знаешь что это и чем может сопровождаться, так? Прямо как и папа, маме проще относиться ко мне, как к коллеге по работе в отношении моих интеллектуальных способностей. Правда, когда этот же вопрос касается не сферы знаний, а меня как личности, эти двое превращаются в сумасшедших родителей, всесторонне и бережно относясь к моему здоровью, словно к зенице ока. — Именно, — подтвердила я слова мамы, также, как и она, приняв сосредоточенный вид. — Что ж, я расскажу тебе, — сняв очки, оттолкнулась она на стуле, прислонившись к тому спиной; скрестила руки на груди и, не отводя от меня своих хищных глаз, поведала страшную правду. Я потом пару дней по ночам спать не могла: всё думала, а как это будет у меня? А что если мне будет настолько больно, что я захочу от этих самых месячных отказаться раз и навсегда? В попытках найти ответы на свои въевшиеся в мозг вопросы, залезла в соцсети и по окончании сбора информации, решила, что самый простой и быстрый способ избежать сильной боли каждый месяц — это хирургическое вмешательство! Правда, когда об этом я рассказала, маме она пришла в ужас и, с несколько минут треся меня за плечи, объясняла какую кощунственную ошибку я могу совершить, подкрепляя это не только объективными и субъективными доводами, но и религиозной позицией, по решению которой я не попаду в рай и не встречусь с родителями в загробном мире после смерти. Я было согласилась с мамой и на целый год и четыре месяца напрочь забыла о том, чтобы так поступать со своим телом, подавшись на аргументы мамы не имея в наличии собственных. Однако, как оказалось, я была не такой уж и стойкой и сильной, как думала на самом деле. В свои одиннадцать, собираясь домой после родительского собрания, на которое родители не явились в связи с пургой на дороге, из-за которой дороги занесло снегом, и работникам пришлось очищать путь хотя бы на ближайшие полкилометра, мне внезапно стало плохо. Сначала я почувствовала головокружение в купе с лёгкими покалываниями чуть ниже живота. Потом, когда все родители начали расходиться, попыталась встать, осторожно хватаясь за район живота. Но, не устояв на ногах, села обратно, постаралась проанализировать своё состояние, однако, не прошло и трёх минут, когда стало жарко, и я чуть ли не задыхаясь, силой распахнула рубашку, а за ним и ближайшее слева окно прямо навстречу сильному ветру, так здорово охладившему мой пыл. Потом я помню только крик директрисы на мой проступок и то, как несколько рук подхватило моё падающее назад тело, среди которых только одна попросила вызвать медсестру. Как потом оказалось из слов Елены Сергеевны, — когда я открыла глаза, — меня отвели домой она со своим мужем. И пока её муж смотрел телек в комнате моего папы от нечего делать, жена кружилась у моей койки, намереваясь сделать всё, только чтобы я перестала чувствовать боль и мне стало лучше, но в конце концов я смогла успокоиться и уснуть до этого самого момента, правда, ничего по факту не помня о произошедшем. — Как ты? Саш, низ живота не болит? А голова? Что ты чувствуешь? Кушать хочешь? Я принесу тебе попить, — толком не давая мне времени на дачу ответов на её поток вопросов, Елена Сергеевна умудрилась сориентироваться и, пока я не встала с кровати, побежать за чашкой чая, обычной водой и таблеткой впридачу. Я тогда мало что соображала, но одно помнила точно и наверняка: — Стыдно-то как, чёрт возьми, — всхлипнув, не от слёз, но от соплей, медленно скользивших вниз, я впервые возненавидела себя за проявление слабости! Она ушла совсем ненадолго, закрывая за собой дверь, но мне казалось, что она уже не войдёт в мою комнату и уж тем более, не посмотрит на меня также, как обычно. Нито чтобы меня воспитывали в армейском духе, но... «Ч-чёрт, она…почему именно она должна была оказаться рядом в такой момент?! — ударив кулаком подушку, оскалилась я. — И какого дьявола прямо сегодня должны были начаться эти дни, а?! — я была настолько зла на саму себя, что это скорее было продиктовано не слабостью перед кем бы то ни было вообще, а именно перед этим единственным человеком, который, несмотря на мой нескладный характер, с лихвой управляется со мной. Чёрт! Я даже не могу толком ответить себе на вопрос — с чего мне стыдиться того, что эту слабость увидят не мои родители, Даша или кто-то посторонний, а только эта чудесная женщина, готовящая мне куриный бульон?! — Умереть бы и не видеть, — отчего-то испугалась я и капли от слёз увлажнили подушку. — Она наверняка возненавидит меня. Я же обычно очень серьёзная и расчётливая личность, а тут…такой косяк…Такой…косяк…» — сжатая до дрожи в костяшках подушка и точно также плотно зажмуренные вздрагивающие ресницы, говорили о моём сожалении перед чем-то ещё не произошедшем, но успевшем произойти у меня в голове. Когда моя сиделка принесла в мою комнату аромат свежеприготовленного бульона, моя энергия к жизни проснулась, но виду я не подала. Скрывшись за одеялом, я отказалась от еды и общения в принципе, на что, спустя нескольких секунд молчания, услышала робкое: — Нет аппетита? Я не могла ей солгать, поэтому обиженно ответила сквозь одеяла на лице: — Есть. — Тогда...что-то болит? — она будто боится, что я разозлюсь на неё. — Нет, — совсем чуть-чуть покачала я головой. — Ты чего-то другого хотела бы съесть? — предположила она, явно ненамеренная теперь сдаваться. — Нет, — надувшись, отвечаю ей. — Или, может, сначала воды? — что это за весёлые нотки в её голосе? — Неа, — снова бормочу я, чувствуя, как она медленно приближается ко мне. — Тогда что же? — остановилась. — Ам, я...М-мне...п-просто...А..Эмм... — не получается сказать ни слова нормально! — Саш, ты дрожишь, — осторожно, несмотря на одеяло, обняв меня сверху, эта чудесная женщина продолжила: — Тебе не холодно, случаем? — я тихонько покачала головой, боясь и слова вымолвить. — Тогда...получается, дело во мне? — вздрогнув, я невольно дала ей ответ и она его не упустила из виду. — Вот как, — сначала чуть засмеявшись, а после наклонившись ко мне, она позволила себе обнять меня, на ощупь сталкивая нас лбами. — Расскажи мне, пожалуйста, что во мне не так? От её слов моё сердце вздрогнуло и бешено кричало с каждым стуком —«Вы мне нравитесь!» — П-просто в-вы...ну, это...ст-странная. И-и...с-слегка...со-овсем чуть-чуть н-нравитесь м..мне, — опередили мои чувства собственный мозг, из-за чего от сказанного я до того покраснела и заставила кипеть свой мозг, что захотелось сквозь землю провалиться...да как можно скорей, пока от стыда и слёз не сгорела прямо на месте, прямо перед ней! — Т-тогда отчего же скрываешься под одеялом? — с едва ли слышными нотками обиды вкупе с некоторой непонятной радостью, не навязчиво продолжая разговор, осторожно потянула вниз подол верха моего покрывала. — П-просто в-вы у-увидели меня в без-защитном с-состоянии. К-когда я о-очень слабая, — пересиливая себя, высказалась я, всё сильнее ощущая как сгораю изнутри признаваясь ей во всём, но не имея сил сказать ей уйти, потому что...потому что сейчас нуждаюсь в её присутствии. — Разве? — удивилась она, открывая покрывало до моего носа. — Хах, Саш, говорить о том, что тебе больно и что ты чувствуешь себя отвратительно, ни есть проявление слабости. Я с испугом, будто кролик какой, посмотрела ей в лицо, и улыбка сама по себе появилась на моей физиономии лишь от того, что улыбается она. Как же легко оказывается заставить человека улыбнуться. — Если бы перед тобой был сейчас врач, ты точно так же не призналась, что во время критических дней чувствуешь себя особенно уязвимой, чем обычно? — она так серьёзно смотрит мне в глаза, что становится немножко страшно. — О-обычно я н-не болею, — надув губы, наконец нашла ей что сказать. Но чёрт, я первой отвела взгляд!!! Это всё равно что проиграть на своём же поле боя! — П-правда, что ли? — она удивлённо захлопала ресницами. Я подумала, вот сейчас перехвачу положение дел, как она меня опередила, накинувшись с вопросом: — Как?! — Элементарно, — теперь тем более не решаюсь даже решиться на захват власти над ситуацией. Пока эта чудесная женщина продолжает засыпать меня вопросами и первой выражать свои мысли — мне не взять привычный контроль хотя бы над собой в полной мере. — Я просто ухаживаю за своим здоровьем. На физкультуру не хожу, но зарядкой занимаюсь. Слежу за прогнозом погоды и стараюсь всегда одеваться тепло и брать зонтик на всякий случай. Я удовлетворила ваше бешеное любопытство...Елена Сергевна? — закончив, всё так же смотрю в стенку, боясь поднять к собеседнице глаза. — Да, удовлетворила, — с улыбкой ответив мне, она приложила ладонь к моему лбу и с облегчением выдохнув, высказалась: — Лоб не горячий, но температуру я тебе всё равно измерю. Она ушла, а я, от самого момента прикосновения её кисти к моей коже ровно до той секунды, пока дверь за ней не закрылась, в буквальном смысле этого слова — не дышала. Мне казалось, она сейчас точно что-то сделает! Настолько была близка она... Елена Сергеевна Выйдя к мужу, замечаю, что тот уже спит на диване, и потому тихо, чтобы не разбудить, крадучись подхожу к телевизору, беру пульт, выключаю. Укрывая супруга его же собственным пальто, нажимаю на переключатель света и также незаметно исчезаю из комнаты. Надеюсь, отец Саши не обидится на нас за то, что кто-то устроился на его диване в его же комнате. Позвонив Марии Сергеевне, матери Саши, говорю об улучшении состояния их дочери и спрашиваю о том, где у них медикаменты. Пока сама ухожу за аптечкой, по просьбе Михаила Владимировича, передаю трубку Саше, и та, когда я было подошла к двери, протягивает телефон назад: — Это всё. Мы закончили. Мама почему-то злилась на меня и бросила трубку, так что можете считать, что разговор окончен, — высказавшись сухим тоном, наконец подняла она ко мне глаза. — Что? — снова ввергла меня в шок это маленькое умное, совсем нетактичное создание! — С-С-Саша, так нельзя разговаривать со взрослыми! — подошла я к девочке, нависая над ней в полный рост с поставленными по бокам руками. — Естественно она злилась. Ты так быстро ответила на все её вопросы своими стандартными: нет, да, присматривет, не болею, температура в порядке, не хочу отвлекать, сама сделаю, ничего не нужно, удачи, увидимся дома! Саш, они же волнуются за тебя. Тогда она ответила мне с грацией аристократки: спокойно, сдержанно, красиво. Сидя на кровати со сложенными руками, вымолвила: — Именно потому, что они беспокоятся за меня, я и не могу позволить им задерживать их самих. Поэтому, пожалуйста, просто присмотрите за мной ещё немного, пока ветер не успокоится, и тогда, где-нибудь под полдень, я вас отблагодарю и отправлю вместе с вашим мужем домой, к Даше. — с несколько секунд молчания после этих слов было прервано её внезапно пришедшими в голову вопросами, из-за чего она приобрела свой привычный, немного вопросительный сейчас, угрюмый вид: — Кстати, о Даше. Вы ей звонили? Сказали, что останетесь вместе с мужем со мной на ночь? Я же поспешила ей ответить: — А да, ещё, когда ты спала. Словно услышав наш разговор, позвонила моя дочь. Стоило принять «вызов», как та тут же завопила, прося передать трубку Саше, если та уже в состоянии говорить. Вначале обрадованная, позже немного разочарованная, я слушала как Даша, сначала издеваясь над подругой, потом спрашивая о её здоровье, вновь возвращается к насмешкам, указывая на впервые беспомощное состояние друга, из-за чего мне, не только как матери, но и как человека в целом, задевает не воспитанность дочери, отчего я перехватываю трубку у Саши и почти злая, говорю Даше: — Милая, ты под домашним арестом: с завтрашнего дня никакого телевизора, ноутбука и даже телефона, поняла?! — и не дождавшись ответа, добавляю вдогонку: — И не пытайся сидеть до часу ночи в своих гаджетах: приду, проверю, лишу карманных, ясно, моя дорогая?! Отчего-то вся напуганная, дочь ответила заикаясь: — К-конечно, мамуличка! И-и вообще, я-я уже собиралась спать! Когда звонок был завершён, на лице Саши была испуганная улыбка, умело сочитавшаяся со снисхождением и радостью одновременно. «М, я сделала что-то не так?» Александра «Она сейчас такая милая! Мало того, что красивая и добрая, так ещё и злиться умеет!!! Да, немного страшно под таким её настроем, но…Даже будучи в гневе, она мне всё равно только ещё больше нравится!» — подумала я, не замечая, как моя радостная улыбка выглядит в глазах собеседницы иначе. И об этом напоминает мне её вопрос: — С-Саш, я тебя обидела чем-то? Ближе к одиннадцати часам, проверяя, закрыта ли дверь и всё ли выключено, Елена Сергеевна устраивается напротив меня на диване, укрываясь своим пуховиком. Увидев эту неприятную картину, я встала с кровати, прошла к ней в темноте и заявила на полном серьёзе: — Вставайте. Немедленно. Вы решили мою гордость нынешнего хозяина дома растоптать? Она удивлённо поднялась, а я продолжила задуманное: включила свет, расправила вторую сторону кровать-дивана, на котором мама моей подруги собиралась спать, стянула свою простынь, накинув ту, словно скатерть, на диван-кровати, и, вытащив из шкафа ещё одну подушку, бросаю и свою тоже на почти готовое ложе на двоих. С недоверием оглядываясь на своё покрывало, в конце концов отправляя также растянутого во весь рост на диван-кровать, после чего, слегка задумавшись, заключаю: — Готово. Будем спать вдвоём. Вам не придётся укрываться пуховиком, — уверенно улыбаясь, держа руку на бедре, заглядываю в глаза Елене Сергеевне. Она же, обнимая себя за предплечья, прошла ко мне с сомнительной улыбкой человека в неловком положении, и, нежнейше улыбнувшись, отчего я мгновенно растаяла как лёд под сильными из ниоткуда взявшимися лучами солнца, заняла позицию близкой к двери из комнаты. С несколько десятков секунд ожидая, пусть не слов, но хоть каких-то действий, она позвала меня: — Саша? Ты чего застыла? Что-то вспомнила? Или боль вернулась? — А? Нет, ничего такого, — опомнившись, пошлёпав себя за щёки, я выключила свет и, устроившись рядом, умоляла Бога успокоить мои мозговые клетки, которые никак не хотели упорядочиваться, бесперебойно разгоняя по телу кровь! Когда прошло где-то с получаса и я сходила в уборную, то по возвращении, различая сквозь эту темень черты предмета моих волнений, осторожно, так, чтоб почти без звука, укрывшись под одеялом, скользя пальцами, нахожу её кисть и, чувствуя, какая та холодная, спешу согреть своими руками, шёпотом делая выводы: — Если то, что я родилась девочкой позволяет мне вот так свободно спать с вами, прикасаться к вам, а эти критические дни сегодняшний предлог вашего общения со мной, заботы и пребытия в эту ночь, то я не против терпеть этот менструационный период каждый месяц, совсем не против. Только ради вас. Застывши с укрытой, почти тёплой, ладонью в моих руках, поднесённых совсем невинно к моим губам, я уснула, счастливая, довольная, ещё не сознавая, что однажды эта детская «неприязнь», на самом деле являющаяся попыткой отторжения от того, кто просто вызывает во мне симпатию, однажды, со временем вольётся в нечто большее, такое постыдное, но при этом невыносимо желанное всем моим существом! И не думала я тогда, что встанет вопрос о том: когда же я сорвусь, чёрт возьми?!