Резонанс частот: тысяча и одна...мысль!

            Восемнадцать лет назад.             Елена Сергеевна             В школе я не отличалась особенно оценками, не считая литературы и русского языка, по которым, благодаря личному интересу к этим предметам, я всегда исправно была в числе лучших, а всё благодаря нашей преподавательнице, которая умела здорово преподносить любую тему, нередко заворачивая в тёмный лес философии, обязательно приправленный участием всего класса, как в рассуждениях над классическими произведениями, так и при выходе к доске для написания ряда, как правило, не столь по своей сути сложноподчинённых предложений, сколь содержащих в себе множество запятых, двоеточий, диалогов и вводных слов. В общем, то ещё минное поле она готовила каждый день, какой бы класс не стоял у неё следующим в списке. Зато всем было ясно и без слов: наша учительница вышла замуж не за того, кто прописан у неё в паспорте, а за того, с которым больше проводит время, и такими были русский и литература. Так что, по большому счету, именно благодаря этой преподавательнице мне всегда хотелось ходить в школу: рядом с такими людьми чувствуешь, что мозг у тебя не только есть, но ещё и работает. Хотя, мне нравилось просто слушать её умные рассуждения, записывать их в блокнотик и потом вечером размышлять: а где? а как? а почему?, и при этом искать сходство в случаях из реальной жизни. Так, к сожалению или к счастью, моя преподавательница русского и литературы стала единственным человеком, который давал мне чувство действительной осмысленности, из-за чего знакомство с любой личностью, способной пробудить во мне хоть что-нибудь, что заставит начать размышлять, и зачастую нестандартно, стало настоящим приобретением, даром, богатством! И это в будущем станет одной из причин, по которой одна маленькая угрюмая девочка не столь заставит восхищаться собой, сколь проникнутся уважением к себе, а потом и вовсе привязаться.       Несмотря на мирно протекающую жизнь, я чувствовала себя ужасно одинокой. Разумеется, у меня были неплохие родители, хорошие одноклассники, учителя и даже подруги. Но...это не отменяет того, что поделиться своими истинными чувствами, гложавшими меня мыслями, явно отличавшимися своим содержанием ввиду взрослости взгляда, было практически не с кем. После прочтения хорошей книги появлялось множество вопросов, которые обсудить с кем-нибудь из модных подружек, часто проводивших время со своими кавалерами, представлялось невозможным, не говоря уже о родителях, вечно занятых на работе или уделявших время сидению за телевизором, уходом за домом.       Так, я осталась наедине со своими интересами, любимая обществом лишь в тех пределах, которые устанавливались моим окружением ввиду моего миловидного личика и доброжелательного отношения ко всем без исключения.       В свои двенадцать лет я впервые познакомилась с Костиком. Он пришёл на мой день рождения зимой, в феврале, по приглашению друга, который, в свою очередь, был парнем моей подруги; Светка хотела меня с кем-нибудь свести, чтоб как белая ворона не была среди подруг, вот её парень и подсобил ей, позвав своего холостого товарища.       Костя сначала не понравился мне: больно уверенный в себе, вечно держит руки в карманах, почти каждый день побитый, особенно в нос, и ещё...у него такой подозрительный взгляд в мою сторону, постоянно принюхивается, как только подойдёт близко. Ни то чтобы он меня пугал, скорее забавлял: странный, вспыльчивый, раздражительный, чутка трусливый в плане доверия; только попробуй к нему прикоснуться — тут же одёрнет руку, нападёт с вопросами, а то похуже, обзовёт невесть как: плакать будешь и думать за что он так с тобой.       Но потом, спустя несколько месяцев, где-то в сентябре наши отношения стали более-менее неплохими: он реже отвергал мою руку с платочком, которая вытирала ему ушибы и наклеивала пластыри, а он, в свою очередь, шёл со мной на контакт, иногда разговаривая больше чем обычно, а порой просто делал попытки смотреть мне в глаза, потому что я его взгляда не боялась ничуть, так что это ему обычно приходилось отворачиваться первым, как только он увидит устремлённый к нему девичий взор.       Где-то весной девятого класса, после сдачи проверочных, Костя догнал меня у ворот школы и под предлогом проводить до дома, завёл разговор о том, чтобы встречаться.       Всю дорогу он только об этом и твердил: рассказывал анекдоты о том, как будет теперь ему проще оправдываться перед родителями насчёт того, почему его снова избили парни с другого района; будет повод одалживать побольше карманных, чтобы не только тратить на газировку, но теперь ходить в кино с девушкой; будет одеваться как все, чтоб не говорили, что спутница у него красивая, а сам на бомжа похож и многое другое, о чём сообщая мне, заставлял смеяться и влюбляться в себя всё больше.       И вот, мы стоим у калитки моего дома, и пока я раздумываю, что ему ответить, проходит мимо группа ребят, начинают звать Костю с собой, а он отмахивается, говорит, ждёт моего ответа, и тогда те также приближаются, кладут руки на забор, уговаривают: — Давай, Ленка, соглашайся. Ты у нас первая девушка в школе, а он наш первый пацан на районе! Этот парень хоть куда! Он и от дураков защитит, хотя сам дурак, и при деньгах будет, смотри, какой он здоровый пацан! Гордиться таким надо! — первым, сплюнув, начал Димка с десятого.       — Ой, Ленка, такого парня упустишь. Гляди, как бы девушки с его класса не начали охоту на тебя. Он у нас видный, да вот, паршивец, на тебя смотрит. Точно влюбился, — поддержала брата Верочка, моя подруга.       — Лена, ты не думай, соглашайся. Костик умом не вышел, зато какие у него мускулы, ммм, красавец. Не скажешь «да» сейчас, потом всю жизнь жалеть будешь, — улыбнулась заговорчески Лида, потом посмотрела на Костю, подмигнула, добавила: — А ты чего стоишь, ждёшь, пока ответит? Откажет, знаешь, где меня найти. Я ещё свободна.       Ребята смеялись, поддразнивали нас, пока мама не вышла на крыльцо и не крикнула:       — Эй, чего разорались-то, а?! А ну разошлись! Лена, живо домой, мне нужна твоя помощь!       Быстро, пока Костя не ушёл вслед за друзьями, касаюсь его плеча, пройдя к нему в два шага, и, прошептав:       — Завтра после школы в парке, — убегаю прочь, к маме.       На следующий день, дожидаясь нашей встречи с волнением и трепетом в сердце, выхожу из ворот учебного заведения, готовая дать ему ещё неуверенный, но близкий к тому ответ.       Первым пришедший в парк, Костя смотрел себе под ноги, держал букет ромашек, часто поглядывал на часы.       Улыбнувшись тому, что ни я одна в таком судорожном состоянии, чувствую, как сомнения медленно расходятся, и им на место приходит привычное ощущение «земли под ногами».       Наверное, то было впервые, когда Костя волновался вообще. Я ответила ему согласием на предложение встречаться и тому в подтверждение приняла цветы и сходила с ним в кино держась за руки. Сначала было не по себе от такого внезапно нахлынувшего чувства, но потом это стало более привычным, приятным и даже успокаивающим, ведь с ним я ощущала желание ослабить свою бдительность, доверяя свои слёзы, объятия, улыбки, слова и надежды ему одному.       Пускай по характеру он был весьма не сдержан и агрессивен, но я любила в нём тот стержень, который не давал ему окончательно сорваться, когда рядом была я; достаточно было взять его за руку, попросить прекратить, поцеловать, как этот странноватый парень начинал немедленно меняться в лице, становясь почти пушистым. Эта его сторона...очень красивая!       Так мы встречались два года, за время которых дошли только до того, чтобы целоваться, ходить за ручку и задерживаться подолгу, почти до полуночи, провожая время то у него дома, то у меня, а иногда и вовсе на дискотеках, где много парней приставало ко мне с предложением просто потанцевать, после которых они получали неизбежные, как правило, ранения от моего парня, которого в такие моменты было очень трудно остановить, ни то что успокоить.       С Костиком становилось всё тяжелее совладать. Нет, он по-прежнему мне нравился, вызывал смех своими анекдотами, водил на свидания... Я про другое. Его всё чаще, не считая обострившейся агрессии и нервозности к моим словам, стало заботить не то, как мы проводим время, наслаждаясь обществом друг друга, а то, как часто мы прикасаемся друг к другу — тактильные ощущения. Почему-то из-за этого наши с ним поцелуи перестали вызывать у меня приятные стоны, а держания за руки всё чаще перерастали в робкие касания то плеч, то щеки, то коленей...       Каким-то образом прознавшие про это подруги объяснили мне, что Костя хочет большего, нежели просто, как они выразились, держаться как дети, за руки, целоваться, словно делаем это впервые, и уж тем более ходить в кино, парки, вместе читать книги, смотреть телевизор, будто старики какие-то. Они предложили мне попробовать позволить Косте касаться меня там, где ему заблагорассудится, и посмотреть на дальнейший ход событий, а там решить, что делать. Девчонки сказали, что мне это должно понравиться, что сами такое уже испытали. Дав мне ещё пару разъяснений, среди которых обозначался секс, презервативы, ласки, ушли, оставив меня в полном смущении, недоумённой до того, что же теперь делать.       Так, я переговорила с мамой о том, чтобы позволить Косте больше чем обычно, и та, сначала шокировано оглядев меня, позже высказалась, что не против только если в конечном итоге до свадьбы я не пересплю с ним, и он не оставит меня беременную одну.       Заручившись поддержкой дорогих мне людей, при следующей встрече позволяю своему парню вольности, на которые он, не сразу, потому что был удивлён, но тем не менее идёт, осыпая моё лицо, шею, длинные каштановые волосы и плечи поцелуями, сжимая приятно грудь, а если вздумается, то поцелует, незаметно стягивая лифчик через блузку. А поскольку все его действия были мне предательски приятны, то я не сопротивлялась, стонала и даже просила о большем, но он, всякий раз собираясь, не мог закончить, поскольку появлялись всякие причины на манер: нет презерватива, стучатся, мама дома ждёт, подруги зовут гулять.       Но вот, наступает выпускной вечер, когда мне шестнадцать, и Костик, приглашая на танец, предлагает уединиться. Несмотря на то, что от него разит алкоголем, я соглашаюсь, считая, что он просто хочет повеселиться, ведь все в таком настроении становятся очень смелыми и добрыми одновременно. И он не стал исключением.       Едва мы остались наедине у него дома, так как родители ушли погостить у друзей по его просьбе, он спросил разрешения потрогать меня, на что я, чуть поколебавшись, согласилась.       Сначала было щекотно от того, как его нос тёрся о мою шею. Потом стало приятно: лёгкие поглаживания будто поддразнивали, не давая ощутить чего-то чрезвычайного важного для меня! Из-за этого я было хотела попросить раздеть меня там, внизу, когда его рука сама дёрнулась к моему лону, чуть ли не разрывая в клочья платье, чулочки и, наконец, трусики, которые, чуть увлажнившись от его касаний, оказались откинутыми в сторону.       Достав своё хозяйство, Костя потёрся им о мою промежность, то ли раздумывая входить или нет, то ли подначивая, но...когда он начал вводить свой пенис в меня, ощущение было очень болезненным...       Сначала я зажала рот рукой в попытке не вскрикнуть от той ужасной боли, которая свалилась на меня подобно лавине. А позже, уже не стесняясь, вопила прекратить, вынуть это большое орудие из себя, но он...он не слушал, только стонал и прижимался к моей щеке, ускоряя темп, пока я извивалась, корчась от боли, способной сломать что-то там, внутри меня...       Когда всё кончилось, и Костя осторожно упал животом на меня, уснув, почти обнимая, его пенис всё ещё был внутри: неподвижный, зато ещё горячий, пульсировал, словно вот-вот опять восстанет, и та боль возродится, неся с собой ещё большее страдание, чем то было сейчас.       Всхлипывая, неуверенными, даже подрагивающими пальцами вынимаю хозяйство партнёра из лона, поворачиваю на спину, сама оказываясь сверху и, вытирая скатывающиеся со щёк слёзы, бессильно гляжу на кровь, текущую на коленях, источник которых находится у меня между ног.       Вот я и стала...женщиной...       По пробуждении рассказала Косте всё как есть о вчерашнем событии. Несмотря на то, что он был очень удивлён собственным поступком, едва скрывая от меня свой недоумённый взгляд, предложил скрыть совершённое соитие. Я сначала было решила отказаться: уж родители должны об этом знать, иначе худо будет, но Костя... Он встал на колени, взял меня за ладони и попросил молчать об этом. В его голосе чувствовалась дрожь и даже страх, смешанный с капелькой отчаяния, что я, подрагивая губами, ответила ему согласием.       Так, прошло несколько недель. И за это время произошло непредвиденное...       Спустя два месяца, сидя в моей комнате, пока родителей не было дома, я призналась ему:       — Я беременна. От тебя. — его пальцы дрогнули, а взгляд застыл. Тем временем, выдержав паузу, я продолжила, намеренная быть с собеседником абсолютно честной, прямолинейной и решительной в действиях: — Если ты не захочешь этого малыша, то я не стану тебя осуждать или ещё чего такого... Всё в порядке, я...       — Нет-нет, я... Точно от меня? — волновался он сам. — Т-ты уверена? — ему явно тяжело говорить. Наверное, из последних сил вырвался из шокового состояния от навалившейся на него информации       — Да, — кивнула я, продолжая начатое предложение: — Я ни с кем, кроме тебя, этого не делала. И потом, через две недели после того случая меня начало тошнить, потянуло на солёное и... Я сходила к врачу... Она подтвердила мои догадки.       Он сначала сильно был шокирован: не верил, нападал с обвинениями, что сама виновата, переспрашивал о некоторых деталях, кричал, что я выдумываю, что просто захотела удержать его возле себя, а он ещё подросток и хочет свободы, сказал, что ему нужно время, чтобы всё обдумать, и так он старался со мной нигде не сталкиваться...       Я не смогла ничего ему ответить и просто молчала, позволив уйти. Мне было обидно...за свои чувства. Но невидимый «корсет», чьей задачей было не позволить мне опуститься до скандала, с честью и достоинством выдержала все гневные комментарии в свой адрес, и даже больное игнорирование моего присутствия начинало приобретать образ привычной модели поведения.       А спустя пару недель Костя пришёл, уединился в моей комнате со мной, ни с того ни с сего расцеловал, начал гладить по волосам, часто задерживаясь на кончиках локон, просил прощения, перечислял причины своего недоверия к тем последним словам, которые так испортили наши с ним отношения.       Тогда я решила сказать ему то, что задумала изначально умолчать, ведь он отказался слушать меня, что бы я ему не говорила, и продолжал избегать, как бы сильно я не старалась с ним свидеться:       — Я сохраню малыша, что бы ты там не хотел мне сказать.       — А твои родители...что говорят...по этому поводу? — задал неожиданный вопрос Костя.       — Очень злятся. Первое время они вообще хотели пойти с тобой разобраться, с твоей семьёй... Думала, не удержу. А потом излили свой гнев на мне: проклинали меня, потом тебя, чуть ли не начали обращаться со мной как с бездомной; мама часто плакала, больше начала посещать церковь.       Он усмехнулся, прибавил:       — А я-то думал она вообще атеистка какая-нибудь. Оказывается, всё-таки верующая.       Несмотря на остатки обиды в его адрес, мне не удалось удержать улыбки.       — Тогда, видимо, ничего не поделаешь, — он пожал плечами: — Придётся...родить...или...убить его, ну, клинически, как там...аборт. Может, ты всё же...       — Аборт я не стану делать, даже не предлагай. Я его обязательно рожу, сказала ведь. Не позволю... — поглаживая свой животик, сначала нахмурилась я, потом чуть разомлела от мысли, что во мне маленькое чудо, которое вот-вот появится на свет.       Да, мне стыдно и позорно за то, что случилось на выпускном. Но это чудо... Малышка ни в чём не виновата и не должна отвечать за грехи своих родителей.       — А...тебе не страшно...ну, рожать? Ты же ещё даже не совершеннолетняя... — облизнувшись, приподнял брови Костя.       — Конечно, страшно. Очень страшно! Я мало что знаю об этом процессе и иногда тоже, к своему стыду, думала о приведённом тобой варианте, но... Я себя потом не прощу, если сделаю такое с ребёнком.       Решила опустить подробности того, как мне было плохо без него: я думала, он тот, у кого на плече я могу плакать зная, что он поймёт, ведь таковой не была мне даже мама, которая следила лишь за тем, чтобы со мной всё было в порядке, и я как можно скорее стала самостоятельной; мне казалось, что Костя способен быть тем человеком, который не оставит в трудной ситуации и протянет руку помощи, когда станет совсем невмоготу; даже считала, что он единственный в моей жизни человек, который заслуживает знать мои страхи, чувства, мысли; а в ответ я буду отдавать ему всю себя: честно и открыто, вверяясь ему, делая всё для него.       Но... Какой же наивной я должна быть, чтобы строить иллюзии.... В ту ночь он не замедлился...слёзы и кровь было не остановить...очень больно...чувствую даже сейчас, когда он сидит рядом и держит за руки. Не понимаю...как же я могу быть влюблённой в него даже сейчас? Он ведь наверняка не извинится и снова скажет, что моя проблема. А я буду чувствовать себя виноватой, снова плакать в подушку, когда уйдёт и, замкнувшись в себе, завернувшись клубком, буду шептать свои мысли в подушку...       — Тогда...давай поженимся, — сказал Костя тихим голосом. Встав на колени, всё также держа меня за руки, он, глядя мне в глаза, вымолвил: — Да, давай поженимся. Я тебя не брошу одну с ребёнком. Будем вместе жить: устроюсь на работу, буду пахать как лошадь и обеспечивать нас втроём. Что скажешь? Я готов.       Сама того не заметив краснею до ушей, теряю дыхание и бормочу невесть что:       — Аа...нн..пп..кк...       —Хватит перечислять буквы алфавита, говори внятно, Лена, — его нахмуренные бровки немного привели меня в чувство.       Дёрнувшись, отвечаю:       — С-согласна. Я-я...с-с-согласна!       Он на мгновение застыл, потом усмехнулся, обнял, поглаживая по спине:       — Ты дрожишь как осиновый лист. Хватит так волноваться. Инфаркта только не хватало.       Так, мы поженились.       Родители, в отличие от меня, быстро его простили. Дело было не в том, что Костя образумился и взял на себя ответственность. Нет. Всё в том, что он работал на двух работах, чтобы снять квартиру и обеспечивать нас как минимум на ближайшие года три. Я же, будучи беременной, следила за домом, обеспечивала трёхразовое питание мужу, параллельно готовясь морально к родам.       После рождения дочери около года оказалась привязанной к ней. Было тяжело сносить ночью крики малышки, менять подгузники, готовить размягченную пищу и быть готовой в любой момент подбежать к колыбели и успокоить беспокойно двигавшееся там маленькое беззащитное чудо.       Тем не менее, летом я готовилась поступить на медицинский, параллельно на дому учась кулинарии. Муж к этому времени уволился с работы и пошёл в армию на год. Благо, его родители, особенно отец, а также моя семья, помогали не столь финансово, сколь тем, что забирали Дашеньку на несколько недель вперёд, что давало возможность не пропускать занятия.       После того, как Костя отслужил в армии, то по контракту стал военным, получал не только отличное жалованье, но и квартиру от государства. Поэтому ещё года три я могла свободно сидеть с дочкой и параллельно учиться. А благодаря нашей общей занятости у нас очень редко бывали гости и практически все те, с кем мы общались в школе, среди которых были близкие друзья, начинали постепенно теряться, отвечать на приглашения и в принципе заявлять о себе. Нам даже казалось, что так проще — хотя бы на выходных отдохнём: выспимся, на природу выйдем, дочке уделим должного внимания.       Когда срок контракта подошёл к концу, Костя продлевать не стал, зато решил выкупить нажитую недвижимость, а заодно взял кредит, чтобы приобрести машину. Так, он начал работать сразу автомехаником и грузчиком, а в свободное от работы время раздавал листовки, получая оплату сразу после рабочего дня.       В свою очередь меня взяли на работу сразу после получения диплома, достаточно было показать свой аттестат, пройти мини-тест от главврача больницы, а также пару дней быть приставленной к медбрату, и во-а-ля, помимо месячной заработной платы приходят пакетики с различными вкусностями от благодарных пациентов. И, что самое удивительное, они писали тёплые слова на открытках не за то, что я их лечила лекарствами, а за то, что часами сидела и слушала беспокоившие их мысли, держала за руку, гладила по спинке, помогала подниматься с коляски, ходила прогуливаться по саду, а иногда специально для них приносила что-то, что они очень хотели бы однажды съесть, увидеть или прочесть, но не могли себе этого позволить ввиду запретов, отсутствия средств и иных оснований, из-за которых я впадала в задумчивость и стремилась им помочь.       И всё бы ничего, но... Когда однажды я проходила мимо новой кондитерской, то увидела вывеску о вакансии. Я подумала проигнорировать и пойти дальше, однако...уловив чудесный запах только что вытащенного из духовки батона, не удержалась и купила. А когда попробовала прямо на месте, то, немедля переговорив с главным кондитером, заручилась его помощью в устройстве к ним на работу.       Так, я уволилась с прежнего места работы и начала свою деятельность в божественно пахнущем заведении, где только от одного запаха открывшейся горячей духовки, мозг обманывался, считая, что этот чудный аромат, якобы приобретший материальную форму, уже водружён в полость рта и просто ещё пережёвывается, прежде чем оказаться в желудке.       Говоря о семейной жизни, то к шести годам дочери я всё больше и больше убеждалась, что будет лучше, если мои выходные будут совпадать с последними днями недели, чтобы проводить его не только в компании мужа, но и дочери в частности. Дело было не только в капризах милой дочурки, желавшей посетить парки, фонтаны и особенно остро побывать везде, но только не дома и в садике. Это было ещё и прописано моим собственным подсознательным решением не позволить мужу прикасаться к себе. Я не хотела, чтобы то, что он сразу делал, едва мы останемся наедине, снова причиняло мне боль. Ведь там, внутри...почти не так же сильно, но всё ещё болит и помнит.       Однако, каким-то образом Костя, с момента появления в нашем доме Саши, начал улавливать моменты, когда можно брать выходной, чтоб отправить Дашу вместе с её подругой к последней, и времени на совокупление было предостаточно. В такие моменты никакие аргументы не могли мне помочь: он, почти играючи, разбивал их, добавлял свои, новые, а когда я сдавалась, медленно подходил, предлагал экспериментировать в постели, поиграть в ролевую игру и, самостоятельно распределив роли, уходил вживаться в образ персонажа, попутно натягивая презерватив.       Всё происходило как обычно. Костя не желал проводить со мной обычные беседы, посидеть или полежать вместе на кровати молча, без слов; не хотел спросить, чего бы мне хотелось сделать с ним, и, в принципе, хочу ли я заниматься с ним...сексом, — да, заниматься любовью звучит не в его стиле, — или нет, и, как бы я хотела провести с ним отведённое на нас двоих время.       Мои прихоти исполнялись частично или вовсе не принимались в расчёт. Для Кости был важен физиологический контакт, для меня — духовный. Но, несмотря на грусть от этих дум, я одёргивала себя, считая, что поступаю неправильно по отношению к тому, кто так добр ко мне: львиная доля доходов проистекает из его заработка; с дочерью он, хоть и не занимается уроками, зато всегда слушает её истории о том, какая она крутая и как много ребят успела побить, а потом, дослушав, начинает подшучивать, давать советы и, под конец, смотрят вместе телевизор, дожидаясь меня к ужину.       Тем не менее, когда я была на работе, а у мужа был выходной, он старался дома не появляться и возвращался только к ночи, если не к моменту, когда все уже спят. На расспросы не отвечал, а если говорил что-то, то нечленораздельное, вялое или вовсе указывающее на то, что его спровоцировали сходить в бар и выпить, отчего он, как мужчина, не мог отказаться. В это же самое время, Даша очень часто приглашала в дом подруг, иногда парней, чтобы поразвлечься подростковыми играми или ограничиться сплетнями за маникюром, просмотром фильма, ночёвкой, музыкой с переодеваниями, в большинстве которых Саша не участвовала, но при этом, как правило, не отсутствовала.       И, возможно, так бы я и жила, выслушивая как бабки на скамейке жалуются на Дашеньку, просят не шуметь, грозятся обратиться к участковому, а то и вовсе подать заявление в полицию, если бы не усилия Саши по проведению, как правило, профилактических бесед со старушками, которые довольно нескоро заканчивались ввиду интересности того, как свои слова преподносила подруга дочери: спокойная, миролюбивая, тихая, понимающая... Странно признаться, но я сама, бывало, являясь свидетелем таких её бесед, нередко засиживалась, слушая, что говорит маленькая угрюмая девочка большим консервативным бабулечкам на их же поле боя.       Пожалуй, спустя пару дней появления в моей жизни этой милой девочки, идеально подходящей по возрасту моей дочери, во мне рождалось непонятное желание быть к ней ближе, чтобы слышать её мысли, речи, движения... Мне нравился её интеллект. Словно мотылёк на огонь, я стремилась оказываться рядом с ней: у меня наконец-то снова появилась та, с кем чувствуешь, что не теряешь время зря, а, наоборот, окупаешь его, получая взамен нечто большее!       Потом мне всё больше начало нравиться её поведение. Смех, поддразнивания, шутки и даже та злая улыбка, которую так боялась и не хотела вызывать в девочке, хотя прекрасно сознавала, что по-другому она не умеет выражать свою радость.       Поводом прихода Саши обычно служило присутствие в доме Даши. Однако я, улучая моменты, просилась играть в различные игры, на манер тех же шашек, домино и прочего, лишь бы привлечь к себе её внимание с целью провести с ней подольше времени. Просто эта маленькая девочка была способна на большее. Для меня она была как родная дочь: обнимать её, целовать в маленький лобик перед сном, когда ночует у нас, готовить завтраки и есть его за столом вместе... Ах, как жаль, что я не могу удочерить её! С ней приятно, интересно и, что для меня до сих пор открытие — с Сашей безопасно. От неё во мне ни разом не промелькало чувство боли, недоверия или печали. Наоборот: детский восторг, сильное желание обнимать её, целовать где заблагорассудится... Такое счастье для меня! С этой милой девочкой любой спор одно удовольствие; любая тема беседы — глоток свежего воздуха; любое проявление язвительности — просто повод улыбнуться и прижать к себе. Она...нравилась мне такой, какой себя являла мне вне зависимости от своих недостатков, которые в ней мне нравились ровно так же, как и достоинства.       И хотя я понимала, что Саша нужна мне, что мои чувства к ней очень тёплые и неудержимо сильные, единственное влечение к ней было материнским...даже если некоторые проявления них ставились под твёрдое сомнение...       Настоящее время.       Всё ещё не веря в услышанное, уточняю:       — А? С-Саша…ч-что ты т-только что ска-зала?       Мне было страшно услышать ответ, но он прозвучал:       — Я люблю вас как женщину и хотела бы встречаться с вами!       Она не отводит сияющих решимостью глаз, нахмуренными бровками глядя мне в лицо, дожидаясь моего приговора.       Моё долгое молчание заставило её сделать соответствующие выводы.       Выдохнув, Саша объяснила:       — Простите. Видимо, я сказала это слишком резко. Вы сильно удивлены. Это скоро пройдёт. Просто вам необходимо прийти домой, подумать и...ответить честно: как дальше поступить. Я не стану вас винить или ещё как-то упрекать, что, мол, вы мне отказали и теперь вы плохая. Нет, — покачала она головой, — я не настолько глупа и наивна, чтобы так подумать о вас. Нет. У Вас столько времени в запасе, сколько необходимо. Главное, чтобы ответ был честным и прямым. Другого не прошу.       Минуты три мы в молчании простояли точно. Она не сводила глаз с меня, а я — с неё.       Так, втянув с трудом кислород в лёгкие, я вымолвила на выдохе свой ответ:       — Милая, я люблю тебя не как девушку, а как свою дочь. Прости, но мы не можем быть вместе, — ладонь, которую я положила ей на щеку, была смиренно принята ею: Саша коснулась поглаживающей её кожу кисти, прикрыла устало глаза и, сказав мне тихое: — Понимаю, — убрала руку и поцеловала в ладошку так, будто то была не ладонь, а губы. И совсем на мгновение моё сердце больно забилось, ответно выдав реакцию стоном, невольно сорвавшимися с похолодевших на улице уст, пока мои глаза были прикованы пристальным взглядом к той, к которой я питала нежные чувства, о которых ей высказалась.       И, несмотря на то, что желание прижать её к себе и поцеловать в лобик было сильным и неимоверно желанным, я сдержалась, будучи не только под властью своего принципа, но и того очарования, которое оказала на меня в тот момент Саша своим поцелуем моей холодной ладони.