Резонанс частот: тысяча и одна...мысль!

      Настоящее время.       Александра       Попрощавшись с Еленой Сергеевной и её ухажёром, задумчивая бреду по лестнице в квартиру.       «Её отказ бы более чем ожидаем. Разумеется, мне стоило в таком случае отступить, как-то иначе подступаться, молчать… Но я бы так дальше не выдержала. Не настолько сильная… Но и не настолько слабая. По крайней мере, теперь у меня есть все основания, чтобы ныть в подушку и не скрывать свои чувства в последующих встречах, — засунув руки в карманы чёрных брюк, досадно улыбаюсь, чувствуя лёгкое облегчение вперемешку с привкусом недовольства самим собой. — Неудивительно: она ведь наверняка никогда и не думала об отношениях с девушками; а уж о том, что подруга её дочери может влюбиться в неё и любить несколько лет тем более.       Чёрт, — потрепав себя рукой по голове, стараюсь успокоиться. — Ощущаю себя виноватой. Наверняка теперь будет винить себя в том, что отвергла меня. Зная её характер, она точно попытается как-нибудь поговорить об этом. К тому же, ей явно будет неловко сидеть со мной за одним столом. Может, на какое-то время прекратить наши частые посиделки и, сославшись на приход Зарастры и предстоящие экзамены, просто уединиться и обо всём подумать?       Да, такое мне подходит. Я обязательно этот вариант рассмотрю», — остановившись у двери дома, решительно выдохнув, дёргаю ручку на себя, намеренная на время отложить мысли о любимой и сосредоточиться на новоявленном госте.       Девять лет назад. Зима.       Елена Сергеевна       Рано утром, как обычно, зашла в комнату дочери, чтобы разбудить и успеть накормить прежде, чем уйду на работу. Но она, забившись в угол кровати клубком под одеялом, кашляла и фыркала носом, явно задерживая таким способом скатывавшиеся ко рту сопли.       — Милая, что с тобой?! Ну-ка, покажи лицо! — быстро пройдя к дочери, сажусь на коленки, приобнимая ту, осторожно стягивая с её личика одеяло.       — Я… Я… — едва оставшись без «защитного плаща», она, посмотрев на меня, что-то несдержанно подхватывая ртом, чихнула два раза подряд, заёрзала в постели, схватилась за мою юбку и пожаловалась, хлюпая носом: — Мама, голова болит! Чихаю! Кашляю! Мне плохо! — и, заплакав, прижалась к коленке, быстро увлажняя ткань юбки.       — Ох, милая, — нежно приняв дочь в свои объятия, поглаживаю по спине, целуя в волосы.       Позвонив на работу, сообщаю, что сегодня не смогу прийти. На удивление, жена начальника радостно поддержала меня, завопила, что сама будет всё делать, а мне велела сидеть с Дашей и сообщать, если не смогу и завтра появиться в кондитерской.       Какие странные всё-таки со мной работают люди. Радуются, когда у меня выходной, жалуются, если перерыв не беру…       Как бы то ни было, я живо ушла на кухню за медикаментами. Сейчас сама дочь обследую.       Проведя осмотр как педиатр, назначила диагноз, укрыла Дашу под одеяло, ушла ставить чай, достала из ящичка в комоде таблетки, сироп, мёд, имбирь и ещё несколько важных ингредиентов на всё время, пока моё маленькое солнце не выздоровеет.       К обеду, почувствовав себя лучше, дочка уселась на кровати и пообедала куриным супом. После чего, улегшись поудобней, отхлебывая чаю, начала проверять свои соцсети.       Спустя несколько минут, когда я было собиралась уходить, услышала её злой крик:       — Чтоо?!! Ни одного сообщения?!! Да как она могла?! Мы же подруги!!! — быстро стуча пальцами по клавиатуре телефона, начала фурычить носом. — Вот! Пусть знает в каком я состоянии! Может, хотя бы поволнуется теперь, что ли?! Совести у неё нет! Все в школе уже знают, что я болею: пишут сообщения, интересуются… А она..? Никто меня ещё так не бил в спину!       — Даша, что случилось? — потихоньку теряя ангельское терпение по отношению к её частым импульсивным выкрикам, интересуюсь у дочери, шагая к той.       Чуть приподнявшись на месте, она протягивает ко мне руку с телефоном и показывает:       — Вот! Ты только глянь! Она ни слова мне не написала! А ведь в сети была полчаса назад! Что это за подруга такая, что даже время на смс-ку выделить больной подруге не может, а?! Мы же лучшие с ней подружки! — едва удерживая свой готовый разбиться вдребезги злой взгляд, сломалась-таки под натиском чувств дочка: — Саша — дура! — выплюнув это слово, закашляла дочка.        — Так, быстро ляг! — отобрав у больной мобильник, укрываю дочь под одеялом, как, едва повернувшись к собеседнице спиной, ловлю быстрый уведомительный звук на телефоне.       — О! Наверное, она! — быстро спрыгнув ко мне, забирает телефон, читая вслух сообщение, по мере чтения которого её радостное состояние, исходя из снижающегося по мере чтения тона, сводится к минимуму: — «Не злись попусту, только нервы потратишь зря. Лучше пей таблетки и лежи в кровати. Станет лучше – подыши воздухом через окно, всё равно на дворе зима. И да, не пиши мне просто так. Глаза испортишь. Выздоравливай».       Даша, конечно же, обиделась от таких наглых и бестактных слов лучшей подруги, но я не могла унять расползавшуюся по лице улыбку от сообщения вечно угрюмой девочки.       На первый взгляд сразу покажется, что она это пишет, чтоб от неё отстали. Но… На самом деле…       Более чем полчаса назад, ещё к восьми утра...       Елена СергЕвна, здравствуйте. Буду краткой. Пожалуйста, кормите Дашу картошкой для прогревания грудной клетки; пускай пьёт Геделикс, Доктор Мом...       Спустя строчек семь, она закончила перечисления и добавила:       Напишите мне, пожалуйста, как только ей станет лучше.       Когда, несмотря на пропущенную букву в своём отчестве, вызвавшую во мне обиду, я ту проглотила, в ответ спросила: Почему сама ей не напишешь?, девочка ответила через несколько секунд: Пускай отдыхает. Не хочу её беспокоить своими не нужными сообщениями о здоровье.       Мне ничего не оставалось кроме как улыбнуться этим словам и продолжать ухаживать за приболевшей дочерью.       В субботу, при усиленном соблюдении всех строжайших правил лечения, Даша, почти не кашлявшая, временами хлюпавшая носом и практически не чихавшая, оповестила меня о своём намерении прогуляться.       Я же, как лазутчик Саши, написала ей сообщением, что дочери стало лучше, и та собирается выходить на улицу.       Спустя пару минут мне ответили: Задержите её, пожалуйста. Я скоро буду у вас.       И она пришла.       С красными щёчками, запыхавшаяся, в красной куртке, чёрных спортивных брюках, без перчаток и с красной шапкой, покрытой снегом, вошла на порог, снимая свои зимние угги.       — А за окном ещё холоднее, чем мне казалось.       — Сашенька, — взяв её щеки в ладони, чувствую как пробегает по телу холодная дрожь, — сильно замёрзла?       Она, покраснев ещё больше, пробубнила:       — Отпустите, пожалуйста. Это неприлично так хватать человека ни с того ни с сего.       Почувствовав укол стыда, отступаю назад, вымолвив тихое:       — Прости.       Из ниоткуда подбежавшая Даша заорала на угрюмую подругу:       — Чтооо?!! Гадина! Это ты должна извиняться! И не только перед моей мамой, но и передо мной в первую очередь! Понятно?! Сейчас же проси прощения!       Не дрогнув и мускулом, Саша ответила раньше, чем я успела раскрыть рот:       — А тебе не жирно будет, а, болеющая? — достав из кармана мандарин, протянула дочери: — Хотела принести побольше, но тогда бы мне впихнули пакет яблок, лимона, имбиря, жаропонижающего, градусник, ещё кучу всего, а поверх дали бы перчатки и шарф. Так что радуйся этой мандаринке или я его сама...       — Я съем! — быстро взяв с ладони подруги цитрусовый плод, добавила обиженно: — Ну? Почему ты мне не писала сегодня?!       Пока они разговаривали в комнате, время быстро склонилось к вечеру. Муж вернулся, начал целовать ещё на пороге, никак не позволяя мне забрать у него сумку и пройти на кухню.       Холодный прижимался небритой щекой к моему подбородку, осторожно прижимая к стенке, целуя, где можно, без разрешения, почти незаметно стягивая вниз кофту. Даже тихие уговоры, слова о присутствии в доме детей и отталкивания не спасали, сколько не пыталась.       Думала, сейчас оставит след на шее, но не тут-то было.       — Что вы делаете? — искренне не понимавшая такую близость спросила Саша, стоя у двери в комнату дочери.       От её внезапного появления я вздрогнула всем телом.       Нехотя отошедший от меня Костя, кашлянув в кулак, кинув в неё полный презрения взгляд, грубо ответил:       — Не твоё собачье дело. Что ты здесь потеряла?       Она никогда ему не нравилась, а он ей в ответ. Из-за этого очень обидно было на душе. Они часто ссорились, словесно дрались друг с другом и практически никогда не шли на уступки. Против таких их отношений не была только Даша: ей нравились их, так называемые, спарринги, в которых она болела то за подругу, то за отца.       — Пришла проведать подругу, — вечно выигрывавшая словесные поединки спокойно вымолвила Саша.       — А к входной двери подошла зачем? — муж нахмурился.       — Услышала шептания и частые чмокания; стало любопытно, что происходит, — пожав плечами, честно ответила девочка.       — С-Саша, ты не могла бы забыть о том, что только что видела? — наклонившись к девочке, убрав прядь волос за ушко, попросила я.       — Это так важно? — удивлённо заморгала та почти просиявшими глазками.       — Да, — кивнула я, еле держа улыбку на лице, тем временем покрываясь волной стыда и желания просить прощения за то, что позволила такому инциденту произойти на глазах ребёнка.       — Тогда нет, — внезапно уверенно ухмыльнулась девочка.       — Что? — не сразу до меня дошёл её почти властный тон.       — Если это так значимо для вас, значит, я точно не забуду, — сложив руки крестиком на груди, со всезнающей улыбкой заглянула мне в глаза.       Её резкая смена линии поведения заставила меня покраснеть и неуверенно попятиться назад.       — А? Что такое, Саш? — примчалась из комнаты дочка. — Убежала, оставила меня одну листать ленту, — увидев отца, вдруг преобразилась в лице: — Папочка! Привет! — прыгнув ему на живот, распахнула объятия дочка, на которые муж поспешил ответить.       — Как ты, малышка?! — взлохмачивая волосы Даше, улыбался он.       — Ещё пара дней и от болезни следа не останется! — улыбалась дочка, нежась в объятиях отца.       И пока эти двое разговаривали друг с другом, я поспешила тихо уточнить у Саши:       — Что ты имела в виду, милая, когда говорила о том, что точно не забудешь?       Ухмыльнувшись, ответила:       — Вы забавная, вот и всё. Ваши телодвижения я разгадаю за секунды, — снова заглядывая в мои глаза, теперь вся светилась девочка. — Но иногда мне трудно читать ваши мысли, хотя в предсказуемости вам не откажешь.       «Почему её слова звучат как оскорбление?»       — Так вот, к чему это я? — поселив руки в карманы брюк, заулыбалась шире…злобно: — Как насчёт взятки за молчание?       Я чуть не застонала от удивления:       — Ч-что? С-Сашенька, ты разве не собиралась стать рукой закона? Твои родители — люди законопослушные, очень хорошие, служат в правоохранительных органах.       — Да, но это-то ко мне как относится? — пожав плечами, посмотрела на меня исподлобья. — Я всего лишь хочу плату за молчание, — поставив палец у своих губ, показала свои тридцать два зубика. — Что скажете?       — Хочешь денег? — едва удерживала смех, вырывающийся из груди: настолько она вела себя непривычно. К тому же, меня шантажирует маленькая девочка, подруга моей дочери. Как я до такого докатилась?       — Нет, — покачала она головой.       Поставив руки на коленках, предполагаю:       — Может, чтобы мы сходили на какую-нибудь научную выставку?       Поколебавшись с секунду, сглотнув, собеседница покачала головой.       — Тогда лыжи? Сейчас как раз зима. Или…на каток? Коньки?       Она покачала на все варианты головой, чем заставила меня сесть на корточки, взять её за потеплевшие ручки и, поцеловав её костяшки пальцев, поинтересоваться с искренней улыбкой на лице:       — Сдаюсь. Чего же ты хочешь, маленькая шантажистка? Скажи мне, милая.       Вот ведь: уже и забыть успела, что желания у неё могут быть и не детскими. Если это что-то не научное, значит, дело серьёзное. Обомлев на несколько секунд, Саша-таки ответила:       — Е-ещё раз! — обиженно-наигранно поглядывая на меня, затараторила девочка.       — Что «ещё раз»? — переспросила я у неё, и та, метаясь из стороны в сторону, чуть подрагивая пальцами на моих ладонях, пробасила мне:       — П-поцелуйте мои руки е-ещё раз! П-пожалуйста! Э-это плата за моё молчание.       Чуть удивлённая её желанием, непроизвольно улыбнулась, обнимая её нежным взглядом. Прикрыв глаза, позволяя улыбке быть обнаруженной, целую костяшки пальцев маленькой угрюмой девочки, краснеющей и дрожащей всем телом, вздыхающей и выдыхающей, едва мои губы коснутся кожи её детских рук и стоная от каждого чмока, едва почувствует касание моих уст на своих безгрешных пальцах.       Это так…мило!!! Она смущается и отводит взгляд! Ни то чтобы я чувствовала себя хозяйкой положения… Просто она сейчас такая беззащитная… Хочу поддразнить её, ведь обычно это она потешается над всеми. Одновременно стремлюсь заставить её почувствовать неловкость и в тоже время сделать приятно. В конце концов, я так хотела с ней поладить, а из-за её злодейской улыбки боялась. Но сейчас она вовсе не выглядит такой нелюдимой, вечно замкнутой в своём коконе отшельницей. Наоборот: пугливая, желающая быть принятой кем-то, кто будет с её чувствами осторожен, и без сомнения…она умеет очаровывать не только своим превосходным умом, но и реакцией тела на такие раздражители-возбудители, как лёгкие поцелуи в адрес её милых дрожащих кистей.       Я бы, наверное, ещё долго целовала её маленькие нежные костяшки пальцев, если б не голос мужа, вернувший меня к реальности.       — Лена, ты что делаешь?       Я было вздрогнула от страха, когда вместо меня ответ дала Саша. Спокойная, честная, открытая, она сказала не отводя взгляд от мужа:       — Ваша жена даёт мне взятку. Натурой.       Последнее явно было лишним. Костя чуть не взвыл:       — Чтоо?!! В смысле натурой?! Ты, мелкая, хоть понимаешь, что это такое, а?! — он схватил Сашу за вороты чёрной рубашки, и я поспешила его остановить:       — Дорогой, постой! Ты всё не так понял! — едва заставив его взять себя в руки, обращаюсь к подруге дочери, пока дочка стояла в недоумении от развернувшейся ситуации: — Сашенька, объясни, пожалуйста, что то, о чём ты говорила, не было тем, что ты имела в виду. Правда ведь?       Саша, ничуть не вздрогнув, поправив вороты одежды, подняла глаза сначала ко мне, потом повернула его на Костю и тогда спросила:       — Прошу прощения, вы, верно, глухой, да? Или, возможно, у нас произошла подмена терминов. Давайте вы сейчас мне скажете, как вы поняли мои слова, а потом я вам скажу, что имела в виду под этими же словами? М? Хорошая идея?       Муж, будто удерживая себя от жажды убийства, весьма и даже слишком сдержанно ответил почти что ласково, хотя было видно и по тону, и особенно по выражению лица, что он взбешён:       — О, конечно. Я сейчас тебе всё растолкую, — кивая собеседнице, наклонялся к девочке, Костя. — Растолкую, а потом мы пойдём к твоим родителям и узнаем из какого теста сделаны они, что позволяют своей дочери так интимно выражаться! И даже более того, практиковать непристойности противозаконного, омерзительного, обесчеловечевающего характера!       Ожидая, видимо, от Саши какой-нибудь реакции наподобие рыданий, крика или ответного жестокого слова, муж совершенно не ожидал, что подруга дочери парирует ему абсолютно спокойно:       — Я не понимаю о чём вы. Но, знаете, пополнение вашего словарного запаса весьма и весьма меня впечатлило. Вы продвинулись в своих познаниях русского языка гораздо дальше, с точки зрения этики, богатства слова и оцензуривания речевых оборотов в более общественно воспринятое, чем я того ожидала. — похлопав в ладоши, заключила: — Вы молодец. Отличная работа над собой.       Ошеломлённый ответом оппонента…в очередной раз, муж, тяжело вздохнув, подытожил:       — Хрен с тобой. Пофиг на твои заумные жаргоны. Главное скажи, что ты имела в виду, когда говорила о том, что ты взяла у моей жены взятку натурой?       Не знаю, как так получается у Саши, но, после разговоров с ней, Костя либо был зол, либо выглядел просто уставшим, либо уставшим от жизни, либо уставшим до поседения. Сейчас была стадия «просто уставший».       Я с нетерпением ждала ответа моей маленькой угрюмой девочки, и он наконец последовал:       — Я пожелала, чтобы в ответ на моё молчание за недавний инцидент, она поцеловала мои руки. Это приятно. Вот и получается, что за мою услугу она платит натурой. А вы что имели в виду?       Часто заморгавший муж вытер пот с лица, облизнул высохшие губы, ответил:       — Уже ничего. Неважно. Забудь. И вообще, пора уже ужинать, а я голодный. Что у нас там в кастрюле, Лена? — быстро переобувшись, заторопился на кухню Костя.       Тихо смеясь в ладонь, не замечаю, как за моим личиком пристально наблюдает Саша. А когда догадавшись, озираюсь на неё, та честно признаётся:       — Пытаюсь понять, почему вы смеялись над мужем.       — Не совсем так, — положив руку ей на плечо, улыбаюсь: — Просто это была смешная ситуация.       Задумчиво помычав, Саша погрузилась в свои мысли.       Настоящее время.       Зарастра.       Войдя в дом, совсем незнакомый мне, осторожно прохожу по комнатам, интуитивно останавливаясь на той большой, в которую, приняв за гостиную, пакую свой небольшой багаж. Покуда хозяев нет дома, я посчитал, что будет этичней подождать кого-нибудь из них, прежде чем позволять себе вольности доставать привезённые вещи. А потому, взяв на себя смелость, войдя на кухню, допустил развязность только с двумя чашками кофе, посчитав, что за это меня хотя бы пощадят.       Так, просидев на той же кухне с несколько часов, занимая себя игрой с самим собой в шахматы и попутно прерываясь на «Нравственные письма к Луцилию» Синеки, не заметил, как время клонилось к закатному вечеру, партий было проиграно не менее четырёх, а страниц книги прочитано более двухсот.       «Где её носит? Я начинаю волноваться, — закрыв книгу, поворачиваю взгляд к окну. — Может, позвонить? — чеша затылок, подхожу к окошку, как одёргиваю себя мыслью: — Нет. Скорее всего, её допрашивают как очевидца. Хотя…вероятно, та девушка ещё не очнулась просто. Ну-ка? — посмотрев на золотые часы на левом запястье, заключаю: — Отлично, дам ей фору в полчаса и буду трезвонить. В крайнем случае, поеду за ней. Мало ли…»       Полчаса прошли, а её всё не было. «Что ж, заставлять людей нервничать она умеет. — нервно заметил я, вставая с места. — Самое время…», — не успел договорить: кто-то потянул за ручку двери, и та отворилась практически бесшумно.       Ни секунды не думая, я почти выбежал в прихожую и остановился только, когда увидел в ней свою слегка изменившуюся маленькую соперницу. Удивительно, она ни капельки не изменилась, ну, за исключением ободка на голове: она стала менее....пугающей..?       — Волновался? — снимая накидку, повела она атакующе бровью.       — Само собой, — признался я, сознавая, что замечать состояние собеседника по одной лишь жестикуляции для неё обычное дело. — Как насчёт кофе? Или ты предпочтёшь пойти отдохнуть?       — Нет, — устало покачала она головой, повесив пиджак на руку, — Но, я бы не отказалась от хорошего ужина. Что скажешь? Или скажете? — сняв обувь, в упор смотрела собеседница на меня.       — Скажу, что раз у тебя есть силы на ужин, то их хватит и на кое-какие объяснения. Что думаешь? — аура светского аристократа мгновенно испарилась рядом с этой угрюмой девушкой. Забавно, за столько лет я и она вовсе не заметили как начали обращаться друг к другу то на «ты», то на «вы». На место моим светским манерам и речи удачно пришла моя уверенная ухмылка, ничем не уступающая проницательности собеседницы. — И да, обращайся ко мне на «ты»…когда мы одни, — улыбнувшись ей мягко, чуть приподнялись мои брови.       Александра       Устроившись на диване в гостиной, незаметно начали задушевный разговор, совершенно далёкий от научной терминологии, заумных тем и особенно касавшийся его работы как таковой.       Мельком пройдясь по деятельности в Германии, отметил только то, что довёл своё зрение по состоянии галлюцинации и конъюнктивита. А стоило ему выздороветь физически, как, немедленно собрав всё необходимое ему заграницей, решил отправиться к единственным, как он искренне признался, родным ему людям, чтобы провести с ними свой отпуск, который он взял силой, так как начальство не желало отпускать такого хорошего специалиста на его же законные отпускные.       — Гулять одному по берегу моря, кататься на яхте в одиночку, читать книги в уединении, делать очерки в тихом номере отеля, посещать научные центры подобно отшельнику — звучит печально и всё равно что работать. Мне уже не двадцать и уж тем более не тридцать. По крайней мере, скоро будет сорок. Всё время после университета я посвятил работе и больше ничему. Иногда кажется, что даже женился я совершенно случайно и только для галочки.       — И это вы поняли только, когда восстановили своё здоровье. Вот почему вы внезапно взяли отпуск и сообщили о прилёте впопыхах, — заключила я, продолжая за него, выдвинув после страшный приговор, который «вскрыл ему вены», потому что потом у него открылся рот: — У вас появилось твёрдое осознание потери времени. Вам стало вдруг ясно, что, проделав очень многое за свою жизнь, вы не сделали самого главного — не почувствовали её вкуса. А когда ваш организм отказался подчиняться, и вы страшно забеспокоились о своём зрении, то наверняка задумались о смысле жизни, — закусив губу от удивлённого взгляда собеседника, часто заморгав, смотрю вниз, на ковёр, продолжая, будто не знаю куда девать свой мощный импульс отрицательной энергии, скопленный за весь сегодняшний день: — Господин Зарастра — вы очень одинокий человек. Неужели вам было так сложно сказать моим родителям, что они вам дороги? В том, что они единственные родные для вас люди я ни капельки не сомневаюсь: ведь несколько лет назад именно у них вы позволяли себе заливистый смех и потрясающую улыбку. И та вольность, вперемешку с аристократическими манерами, которые вы так умело совмещали в тот день на даче… Вы не поверите, но с того дня я подумала, что тоже не одна. Можно сказать, вы стали кем-то вроде моего друга, только чуть ближе. К тому же, — я подняла к нему свой взгляд: — вы могли провести свой отпуск с коллегами, с которыми более тесно общались все эти годы, нежели с моими родителями, но делать этого не стали. Я…всё правильно сказала, господин Зарастра?       Он некоторое время смотрел на меня молча. Его рот никак не хотел закрываться, а глаза не сводились с моих. И только потом, сглотнув, собеседник наконец откликнулся:       — За несколько лет нашей переписки…ты сумела превзойти меня. А я даже не углядел.       — Все ваши рекомендованные к ознакомлению книги, монографии и статьи я читала сразу, старалась практиковать, — призналась я, после чего добавила: — То, что я превзошла вас в некоторых областях знаний, только ещё больше говорит о том, что вы великолепный учитель, господин Зарастра.       Несмотря на то, что он разрешил мне обращаться к нему на «ты», когда мы один, я не могла говорить с ним иначе, когда дело доходило до важных вещей. Этот человек мне очень нравился. Нравился в интеллектуальном смысле. Общаться с ним можно было о чём угодно, но только сегодня я впервые поняла, что за исключением слов родителей несколько лет назад ещё в день нашего с ним знакомства, и пару моментов во время переписки, ничего о нём не знаю, но при этом почему-то считаю, что он мне очень дорог просто потому, что мы с ним чем-то очень похожи. Говоря тремя словами — он мне нравится.       — И ещё… — стоило раскрыть мне губы, как он мгновенно посерьезнел, — вы бы не хотели покинуть свой пост учёного и работать где-нибудь в другом месте? Близко к нам? По соседству? Возможно, даже повторно пожениться? Завести семью? Что скажете?       Заморгав ресницами, облизнув пересохшие губы, мужчина ответил:       — Звучит фантастически. Бросить всё над чем я работал только ради простой семейной жизни.       — На двух стульях не усидеть. Либо работа, либо семья. Что-то одно всегда будет выше другой, — покачав головой, быстро добавила я с сожалением глядя на друга.       — Хах, звучит смешно и…иронично, — неловко хмыкнув, почесал за затылком собеседник. — Мужчина сорока лет решил поселиться рядом с единственными друзьями, потому что у него больше никого нет.       — Это лучше чем жить в одиночестве всю жизнь. Подумайте об этом, пожалуйста.       Он только не глядя кивнул, и мы надолго замолчали.       Когда напряжённая вокруг нас атмосфера наконец ослабла, Зарастра заговорил первым:       — Саш, я могу задать тебе вопрос?       — Разумеется, — кивнула я, скрестив руки на груди.       — Расскажи мне о том, кто твой возлюбленный. Ты в машине попросила меня тактично умолчать, и я подчинился. Теперь хочу знать. Ты не против?       Сглотнув внезапно застрявший в горле ком, отвечаю согласием.       Честно дав собеседнику только характеристику любимой, ждала, что он удивится, попытается подумать, кто это может быть, или хотя бы спросит меня об этом, но он только задумчиво замычал, фыркнул, смешливо заглядывая мне в глаза, и прокомментировал:       — Вот как. Значит, тебе нравятся мужчины в возрасте. Интересно. Хотя, учитывая твою взрослую наружность это неудивительно.       — И вы даже не спросите кто это? Не потребуете, чтобы я вам всё выложила? — злилась я на свой просчёт в его реакции.       — Зачем? За словом в карман лезть не хочу. Когда будешь готова — сама поведаешь. А пока я могу и подождать, — тепло улыбнувшись мне, заметил: — Этому человеку несказанно повезло. Главное только, чтобы он сам понимал это везение. Иначе ты знаешь мой номер.       Я засмеялась и он вслед за мной. Потом, спустя несколько секунд, собеседник вдруг изменился в лице: непонимающе смотрел на меня, приблизился, протянул руки к щекам и завалил вопросами:       — Что с тобой? Саша, ты плачешь. Почему? Что такое? Саша? Я сказал что-то не то? Сейчас. Постой, — быстро достав из нагрудного кармана сложенный в треугольник платок, защебетал: — Вот, вытри. Прости. Что бы я не говорил, прости. Довёл тебя до слёз.       Я же, слегка прикоснувшись пальцами к коже, ощутила как быстро и горячо скатывались по моим щекам солёные струйки слёз, которые, сколько я не старалась вытирать, продолжали течь, покуда напомнившие о себе мысли о Елене Сергеевне камнем лежали на сердце.       Взвыв, прикрыв глаза тыльной стороной кисти, завопила: то ли от того, что я ей призналась почти без подготовки, сдавливаемая Машей, тёзкой и не слушавшими команды мозга телом, то ли от того, что любимая не приняла моих чувств, не ответив взаимностью, то ли, что ещё больше меня беспокоило из-за того, что это от меня не зависело ещё когда меня зачали, что я как минимум не мальчик или, что было бы явно гораздо лучше, не мужчина возраста возлюбленной, у которого гарантированно было бы больше шансов, нежели в этом подростком возрасте в теле девушки, которая только и может, что рассчитывать на времяпрепровождение с ней. А теперь…теперь всё стало ещё хуже! В этом жалком теле, имея столько неограниченных возможностей, я, тем не менее, стеснена решением Бога лишить меня права быть счастливой с человеком, который мне важнее собственной жизни!       «За что же ты, Создатель, так меня испытываешь?! — в бессилии задыхаясь от потока слёз и громких стонов боли, стираю влагу на коже, но безрезультатно. — Я думала, что даже если она мне откажет в чувствах, я буду к этому относиться как к чему-то само собой разумеющемуся. Ведь это было так очевидно — она не может быть влюблена в меня, в девушку, а уж тем более в подругу её дочери. Это невозможно. Но тогда отчего..? Отчего я плачу так, скажи мне?»       Вопреки своим словам о том, что что бы с тобой не произошло, во всём виноват только ты сам, я впервые так серьёзно и совершенно по-детски обвинила в произошедшем сегодня собственного Создателя. Как глупо…но остановить свою обиду на Него, равно как и поток слёз, застилавших мне глаза, я не могла, как бы сильно не пыталась.       Зарастра, поняв свою беспомощность в данной ситуации, осел рядом, выждал несколько минут, пока я не стану лишь скулить, потом тихонько притянул к себе, обнял, прижав к груди, разрешая вцепиться в его плечи ногтями, и, когда мой скулёж стал почти неслышным, шептал, поглаживая мою голову:       — Чщ, чщ, всё хорошо, не плачь. Всё хорошо…       Но дело в том, что как минимум внутри меня было не всё в порядке...потому что внутри всё горело и полыхало, выражаясь снаружи горячими солёными слезами, громкими рыданиями, всхлипами и дрожью в пальцах.       «Что мне...теперь делать..?»