Осень в Гельсингфорсе

Ленский смиренно устроился у ног профессора, и тот вглядывался в его внимательные круглые глаза, будто стремясь безмолвно выспросить у пса что-нибудь о его хозяйке. Несмотря на многолетний опыт преподавания, искусство задавать вопросы в эту минуту покинуло Петра Александровича. Он чувствовал себя немного взволнованным и удивленно оробевшим перед беззащитным профилем девушки, сосредоточенным на дороге. Она казалась хладнокровной, как молчаливое небо, затаившее дождь, но ничем пока не выдававшее себя. Шпиль Никольского собора уже показался над низкими крышами, где среди бревенчатых построек все чаще встречались покрытые черепицей. Петр Александрович молчал, не заботясь о скором окончании пути, которое даже не было обозначено между ним и его спутницей. Ему хотелось предаться этому неисчислимому времени предстояния дождю, мысль о котором из снисходительной усмешки сделалась в нем доверяющим знанием. — Петр Александрович, — повернула голову Айна, — куда вас отвезти? Спутник ее отозвался не сразу, и она осторожным взглядом скользнула по его виску, заметив тонкие серебристые пряди в русых волосах, небрежно забранных за ухо и выбившихся под ветром. Ей почему-то вспомнилась хрупкая паутинка среди дремлющих сосновых веток, поймавшая утренний луч. — Угол Николаевской и Богоявленской, — отвечал профессор, будто споткнувшийся в своих мыслях об эти слова наяву, — дальше довольно крутой подъем в гору, я проделаю его пешком. Решил поселиться на одном из самых возвышенных мест в городе, чтобы вдоволь налюбоваться лучшими видами. Айна лишь коротко кивнула и обратила взгляд на дорогу, легонько понукая лошадь. Петр Александрович не стал подавлять разочарованный выдох — он надеялся на какой-то встречный вопрос, продиктованный хотя бы этикетом. Но ему все полнее приходилось убеждаться, что эта девушка чужда всякой условности, но не настолько непосредственна, чтобы высказать подлинный интерес. Как ни нравилось ему собственное любование заключенной в ней тайной, ему хотелось получить какой-то уверительной залог того, что он сможет продолжить искать ее разгадки. Айна укрылась в себе — она переживала непонятный трепет в близости этого человека. Будто, налегке познакомив его с Ленским, она проговорила о себе гораздо больше, чем могла представить, и расположила его так же поделиться собою, но он остановился на полпути. И вместе с тем ей не давало покоя чувство припоминания, вызванное мягким светом из уголков его глаз. Внутренне усмехнулась, вспомнив миф о Гиперурании — нет, первая их встреча случилась гораздо ближе — в мире литературы, которую Платон так безжалостно называл копией с копии. Но Айна была стойко уверена, что словесные образы часто бывают сильнее и подлиннее самой действительности. Повинуясь привычке своего ровного приветливого нрава, она отвечала на вопрос Петра Александровича, но не решилась заговорить ни о чем сама. Она боялась, что невольный намек на тревожащее ее чувство пошатнет хрупкий купол доверчивости, окутавший их. До перекрестка, где профессору предстояло выходить, оставалось всего несколько десятков саженей. Повинующимся дороге жестом он сжал лежавшую на коленях шляпу — близость дома и невольно рисующиеся заботы впереди отвлекли его от настоящей минуты. Но, обернувшись к своей спутнице, он заметил каплю дождя в ее волосах, волнисто спускавшихся на плечо, и вгляделся в эту крохотку воды, будто она могла содержать в себе что-то, кроме отсвета тусклого неба. Тут же Петр Александрович почувствовал маленький холодок, оставивший влажные следы на его щеке и запястье.  — Дождь! — довольным, даже торжествующим тоном провозгласил профессор, будто это его предчувствие исполнилось. Воплощенность слов Айны в этом явлении природы, равно постигшем их обоих, показалась ему единственной ниточкой, тонко сотканной в воздухе, которую он решился задеть. — Все-таки он опередил нас, — девушка отпустила упряжь, и долгий выдох лошади показался в холодеющем воздухе облачком пара. — Но вы почти дома. — А как же вы? — сквозь гулкий стук капель о шляпу, которую он все вертел в руках, проговорил Петр Александрович, — вам еще далеко добираться?  — Я поеду к западному предместью, а туча идет на восток. Мы скоро разминемся, — задумчиво проговорила девушка, находя силы в безотчетной интуиции перед явлениями природы, которые казались ей гораздо понятнее движений собственной души. — Но ветер в соснах на этой горе не утихнет до утра. Он будет баюкать и беречь сон тех, кто долго копил усталость, — посмотрев наверх, вдруг произнесла она и подняла взгляд на профессора. Ощущая прохладную каплю дождя, стекающую по виску, Петр Александрович выдержал эти несколько мгновений встречной устремленности к его глубине, но совершенно потерялся в словах, которые можно было бы теперь произнести. Он мягко изучал очертания тайны, стоявшей в обращенном на него взгляде, но понимал, что нисколько не приближается к ней. Тут подала голос собака и сонно зашевелилась у его ног, и профессор отчего-то почувствовал себя глупо.  — Благодарю вас за заботу, — прищурив все же глаза в невесомой улыбке и прервав вгляденье первым, он спустился с повозки и надел шляпу. — И за приятные минуты, — чуть понизив голос, наклонил он голову. — До свиданья, дружок! — отнесся он к Ленскому, что сел у края повозки, меланхолически опустив голову на сложенные лапы. Мелкая морось ударяла в лицо, разгоряченное скорым подъемом в гору. Извилистые корни обвивали мшистые камни, а землю устилала прелая листва, шуршавшая под шагами. С каждой саженью кругом открывался вид на окраину города и все вернее выступавший из-за хвойного леса залив. Тонкие контуры строгой этой картины теперь были будто смазаны холодеющей взвесью, заткавшей воздух. Но великолепный вид, предстоящий никак не привыкшему взору, оттого ничуть не терял, напротив, ему сообщалась новая печальная сила, вселяющая особенный покой. Греясь лицом в пару собственного учащенного дыхания, Петр Александрович чувствовал, как все многотрудные намерения, которым он собирался посвятить вечер, тоже словно плывут перед его глазами, как неясные очертания дождевых облаков и сосновых ветвей. Ему показалось, что сейчас можно просто уснуть, как в детстве, ни о чем не заботясь, и тогда мир примет его за дитя и пошлет ничем не замутненный, исцеляющий сон. Он усмехнулся было собственным мыслям, пытавшимся романтизировать обыкновенную лень, и списал их на нежное влияние едва разомкнувшейся встречи, но не желал принимать всерьез. Подъем был преодолен, и профессор, по привычке оглянувшись в сторону города, подумал, что, несмотря на поэтический вид, со снегом ежедневный путь его приобретет существенное неудобство и даже опасность. У подножия холма он заметил знакомую повозку. Лица отсюда различить было нельзя, но он видел, как неподвижная фигурка, обращенная в его сторону, почувствовала взгляд и тотчас с усердием занялась упряжью. Ленский залаял, выдавая хозяйку с головой. Профессор улыбнулся со снисходительным трепетом, развернул шаги и, уже подойдя к дому, услышал скорой рысью удаляющийся стук лошадиных копыт. *** Поднявшись с постели и обратив за окно сонный взгляд приветствия новому дню, Петр Александрович подумал было, что сделался густой снегопад. Но, подойдя ближе, он разглядел свободную землю перед крыльцом, усыпанным хвоинками, и лишь очертания древесных стволов не более чем на сажень вверх — все таяло и пропадало в тумане, будто в спустившемся облаке. Профессору как петербургскому жителю, квартировавшему у самой Невы, часто приходилось наблюдать это явление и даже негодовать, когда заплутавший извозчик ссылался на непроглядность столичных улиц. Но в этом краю его пленяло все, и это заволокнутое, будто в парное молоко погруженное утро показалось ему неяркой и теплой улыбкой от мира. Усевшись в кабинете за первой кружкой кофе, обыкновенно заменявшей профессору завтрак, он занялся бумагами, на которые вчера, повинуясь необъяснимому наитию, даже не взглянул. Но, несмотря на неторопливое пробуждение и спокойную бодрость после хорошего сна, Петр Александрович чувствовал, что работа не идет, как обычно. Он улучал всякую минуту, чтобы поднять взгляд на окно, за которым покоилась неуловимо наползающая белизна. Воображение будто раздвигало рамки заключенной в нем картины и дорисовывало острые утесы, резкие контуры которых были сглажены плотными каплями тумана, и пугающие зияния каменистых пропастей, наполненных его густыми, как вата, клубами. «Каково теперь на море?» — задумался Петр Александрович, ведя пальцем по мягко подающейся кромке едва очиненного пера. И эта мысль, рожденная идеальной и лениво-поэтической в его заботливом уме, вдруг запросилась к воплощению. Профессор начал было противиться ее дерзновению — перед ним был расчисленный вперед план занятий, несмотря на выходной день. В Петербурге он бывал на заливе так редко, что едва мог вспомнить последний раз, и это всегда были заранее условленные поездки в компании знакомых. И, несмотря на то, что в столице и здесь его от моря отделяли те же несколько верст, теперь их преодоление казалось много более осуществимым. Петр Александрович не знал, радоваться или досадовать на столь рассеивающее влияние, совершавшееся на него странными силами этого края, и вдруг вспомнил два слова из вчерашнего дня. «Накопленная усталость — как это диковатое дитя столь верно выхватило самую мою суть, неужто это так и написано у меня на лице?» В этих мыслях профессор поднялся с кресла, выпустив перо из привычно напряженных пальцев, и принялся ходить по комнате. Расслабив руки и глядя перед собою, он ступал по мягким половицам, и они отвечали каждому его шагу, еле слышно поскрипывая. Он пытался перебрать в памяти все свои должности и обязательства, связывающие его жизнь, и уже насчитал десяток. Сколько раз он зарекался не брать на себя больше, но всегда что-то пересиливало это робкое намерение. То хрупкое чувство собственной значимости казалось находившим утоление в новом общественном или научном бремени. То сложно было отказать уважаемому и почтенному человеку. То участие в каком-то деле вроде редактуры очередного издания казалось Петру Александровичу частью его большого стремления — доносить через слова к людям свои представления об истине, красоте и благе. Да, он даже не пытался давать иные названья платоновским формулам. Профессор был убежденным идеалистом. Но эти гельсингфорсские каникулы, как он про себя называл проходящее время, все вернее склоняли его к желанию не пройти по итогам выборов на ректорский пост. Тогда, быть может, у него достанет сил и решимости переменить свою жизнь, отказаться от большей части служебных забот и сделаться мирным жителем какого-нибудь приютного уголка. Будет ли это в Финляндии или ближе к Петербургу — он пока определиться не мог. Теперь же решительным шагом робко взбунтовавшегося против своих обыкновений Петра Александровича было провести этот день согласно собственным желаниям, а не долгу. Он оделся скорее привычного и позволил себе оставить в своем внешнем облике маленькую небрежность. Поглядев на часы, профессор испытал смесь удивления, разочарования и тут же разрешающего примирения: он понял, что долгий сон и неторопливое утро сделали невозможным совершить поездку к морю прямо сейчас. Обедать он обещался у Грота, и по заведенному между ними обычаю он являлся на час пораньше, чтобы друзья могли спокойно побеседовать до прихода возможных гостей. И теперь времени оставалось ровно столько, чтобы неторопливым шагом дойти до Мариинской, где квартировал Яков Карлович. Брать извозчика в такой день казалось каким-то преступлением против красоты. Когда Петр Александрович сделал несколько шагов к склону холма, где стоял его дом, и поглядел вперед, ему показалось, что предстоит спускаться наощупь, сверяясь каждым шагом с едва отступающей светлой пеленой. Но очертания лежащей внизу долины и расходящихся окраинных улиц с движением вниз все вернее вырисовывались перед глазами, лишь туман обнимал путника и смыкался за спиной, непроницаемо закрывая от него собственные следы. Профессору вспомнились картины Каспара Давида Фридриха, но он не чувствовал себя их частью, скорее — случайным наблюдателем, стоявшим за рамой сюжета. Он не был романтическим героем, но всего лишь литературным критиком, растолковывающим публике его порывы, чувствования и устремления. Объясняющим его поступки и холодно разбирающим детали его художественного мира, зовущегося двоемирием. Да и романтизм в России со смертью Лермонтова погас, подобно болотному огоньку — не то неуловимому явлению природы, не то одному из вымыслов этой поэзии. Как ушли с годами почти все близкие Петру Александровичу люди, с которыми он проводил молодость, разделял радости и обретал смыслы. Чувствуя себя пережившим новую эпоху и никем не понятым, профессор не мог ожидать, что журналистское знакомство с молодым очеркистом Гротом перерастет в такое дружество, которое сумеет восполнить его чувство неприкаянности и отчужденности. Несмотря на то, что Яков Карлович принадлежал другому поколению, в личности его было что-то такое цельное, зрелое и устремленное, что заставляло его старшего друга порой чувствовать себя едва ли не учеником перед ним. Да, будучи в звании профессора, Петр Александрович не переставал желать учиться — у книг, у природы, у собственных студентов. И в этом непрекращающемся поиске смыслов сказывалась потребность его души в обретении чего-то большего, разрешающего и снимающего все вопросы. Того, что едва ли вмещается в пределы мира и способно открыться здесь вполне. Но так убедительно говорит о себе сквозь предметы, слова и людей, что заставляет продолжать двигаться к нему.