Осень в Гельсингфорсе

Предместье Скаттуден казалось равно принадлежавшим земле, морю и небу. Скалистый мыс, глубоко выдающийся над заливом, образовывал великолепный вид, что делало эту окраину местом частых паломничеств гостей Гельсингфорса и прогулок местной знати. Здесь же помещалось просторное классическое здание морских казарм, отчего окрестности, с самого утра пробужденные барабаном, всякий день наполняли командные выкрики и звуки пальбы. Но по большей части здесь располагались самые непритязательные жилища, которые теснились вдоль побережья, повинуясь его прихотливым каменистым изгибам. Дом стоял на склоне холма, и расположение его обязывало жителей к маленьким хитростям по обустройству своего хозяйства, не только примирявшим с неудобствами, но даже заключавшим в себе некоторую выгоду. Заметно потрепанный ветрами и временем, фундамент своей причудливой формой выравнивал все здание, а огород был разбит внизу участка, что позволило устроить оросительную систему, облегчавшую трудности с поливом. Низкие деревца тоже выражали свое согласье с природой и смотрели не вверх, а стелились невысоко над землей и росли в сторону, простираясь извилистыми ветвями. Мелкая морось, частившая с утра, заволокла взгляд мутной пеленой, и очертания ближних домов с садами казались смазанным акварельным полотном. Яркие крыши и багрянистые россыпи на деревьях терялись среди сонной картины убранных земель, которые кое-где пестрели пучками пожухлой травы, оставленными в беззащитном предстоянье зиме. Закончивши дела во дворе, Айна по привычке задержалась на крыльце. Пряча озябшие пальцы в широкие рукава, она смотрела на дальний утес, где высилась одиноко устремленная сосна, будто обнаженная в своем бесстрашии перед возможным ударом молнии. В детстве они с двоюродным братом часто взбирались по скалистому склону и играли у его вершины, называя это место потаенным уголком, известным им одним, а возвращаясь из города, издалека замечали приближение дома, стоявшего под этим природным маяком. После, прочтя у Лермонтова «На севере диком», Айна не видела этой сосны иначе, как героиней прелестной и правдивой картины, созданной из слов. Обращая себя во взор, девушка не могла не расслышать отголосков беседы, доносившейся из дома, и пыталась угадать, кто бы мог посетить их в этот час. Больше всего ей хотелось бы скользнуть в свою комнату незамеченной и, отогревшись у печки, с накопленным блаженством предаться своим любимым занятиям, весь день отлагаемым заботами по хозяйству. Если это кто-то из соседей, отдающих визит вежливости, — вполне можно будет, поприветствовав гостя, извиниться и уйти к себе. Но если пожаловали приходские знакомые матушки, то сделать так будет невежливым и огорчит, в первую очередь, ее, чего Айна желала бы меньше всего. Эти раздумья и колебания и удерживали девушку на пороге, но становилось холодно, и отлагать более решительный шаг начинало казаться бессмысленным. Негромко войдя в тамбур, она поглядела вокруг себя и не сдержала облегченного вздоха. Сквозь неплотно закрытую дверь лилась тонкая сияющая полоска, и в тускло освещенном уголку были сложены мешки с зерном и овощами, а поверх красовалась связка пристреленных уток, перья которых отдавали прелым запахом болот. У самого порога высились огромные сапоги, подобные которым Айна помнила с детства, но и теперь не переставала дивиться мощному впечатлению, которое производили они. Казалось, их обладателю нипочем ни топи, ни чащи, ни скалы, окружающие залив, и, куда бы ни завела его причудливо проложенная тропа, он непременно вернется домой, как обещал, и не с пустыми руками, а нагруженный дарами леса. Быть может, таким почти сказочным предметом рисовалась девушке эта обыкновенная, разве что выдающегося размера, обувь оттого, что принадлежала дядюшке Рейно, голос которого уже узнаваемо звучал из комнаты. — Видишь, Эльса, теперь я никак не могу допустить, чтобы эта несносная хрюшка ушла от меня — сколько я ее подкармливал, твоими трудами, так что не успокоюсь, пока она не станет ветчиной, — говорил грузный мужчина с растрепанными седыми волосами, вытирая усы от пены — перед ним стояла широкая кружка с подогретым пивом. Айна рассмеялась тихонько — дядюшкина идея в их доме стала уже притчей во языцех: старый охотник Рейно решил непременно добыть кабана, лежку которого выследил в лесу к востоку от Абовской дороги. Для того чтобы задобрить зверя, он несколько раз привозил на то место по мешку яблок — из-за сильного ветра целое дерево за ночь осыпалось, и побитые плоды, негодные для варений и сушки, Эльса отдала брату для его затеи. Собеседники обернулись, и девушка встретила глазами их не разошедшиеся улыбки. Она подумала вдруг о том, что эти лица были и остаются для нее самыми милыми и близкими, и она всегда считала мать и дядю единственными родными себе существами на земле. Но теперь к ней вновь подступился образ, окатив волной изнутри, от ребер до кончиков пальцев — взгляд, сдержанный смех, которые ей сделалось необходимым вызывать в памяти. Свежие, не изглаженные черты Петра Александровича рисовались в ее воображении так неуверенно и полупрозрачно, что Айна едва удержала в себе звучный выдох заговорившей тоски по их воплощенности. — Здравствуй, красавица! — со всегдашним добродушием приветствовал ее дядюшка, и она, силясь улыбнуться, спрятала лицо на его спине, обняла мощную шею и почувствовала смесь запаха табака, ружейного масла и палой листвы. — Ты, верно, хотела позаниматься? — внимательно подняв глаза на дочь, проговорила Эльса — стройная женщина с бледным лицом и золотистыми волосами, крупной косой уложенными вокруг головы. Айна лишь молча благодарно кивнула, умоляюще глядя на мать. — Только выпусти прежде Ленского на двор — он, бедняжка, весь истомился. Будто почуяв, что о нем, наконец, вспомнили, пес издал жалобный звук. Девушка посмотрела на него, в элегической позе лежавшего около печки, заметила направление его взгляда и поняла, что ему не терпится прорваться в тамбур, на запах свежей дичи. Торопливо набросив едва снятый капот, Айна увлекла за собой спаниеля и, хладнокровно скомандовав ему идти строго рядом, проводила до крыльца. Пес, отчаявшись поживиться утками, устремился воплощать свой охотничий инстинкт к огороду, где ему могло посчастливиться поймать крота — среди грядок моркови и свеклы то и дело появлялись следы его подземной жизни. Девушка снова задержалась на ступеньке, впитывая холодеющий воздух сумерек, ставших еще на оттенок ближе к ночи. Она смотрела на размытые случайной, ветром высеченной слезинкой огни, поднимающиеся по холму, будто земные звезды. Синий с рыжим, обжитой вечер стоял над предместьем, дыша покоем. Ущербленная луна едва касалась боком сосновой кроны на утесе, набираясь силы и высоты, чтобы осветить залив. Прикосновение тишины растаяло на горячих губах Айны, которая услышала собачий лай и вернулась в настоящую минуту. Она удивилась тому, как теперь не заметила Ленского, хотя прежде, входя в комнату, всегда сперва находила его взглядом. Она вбирала в себя воздух и чувствовала, как что-то мешает ей вдохнуть глубоко, будто внутри стало тесно от разросшегося сердца. Приподнялася грудь, ланиты Мгновенным пламенем покрыты, Дыханье замерло в устах, И в слухе шум, и блеск в очах… «Нет, быть не может. Не со мной и не сейчас. Впрочем, зачем же я отнимаю у себя драгоценные минуты, когда могу вернее приблизиться к моей догадке, и тогда, быть может, мне сделается яснее, что со мной?» В комнате было тепло, и свежие ветки ельника, разбросанные в уголку, распространяли запах леса. Айна внесла тяжелую, наполовину оплывшую сальную свечу и зажгла от нее шесть тонких огоньков на медном подсвечнике простой работы. Колеблемые в утихающем движенье лучи выхватили дощатый стол, покрытый льняной салфеткой, на котором помещался чернильный прибор, разложенная, наполовину исписанная тетрадь и всюду обступавшие этот маленький островок стопки книг и журналов. За окном стемнело совсем, лишь мерцали далекие отсветы, и стекло становилось зеркалом, отражавшим даже в полумраке пылавшее лицо Айны и букет сухоцветов, переплетенных с колосьями, на подоконнике. Но девушка не вглядывалась в свои черты, подернутые трепетным смятением: она слишком долго ждала этого момента — на самом деле, всего лишь со вчерашнего вечера, когда принесла от матушки старую подшивку «Современника», но, усталая от переживаний и множества других просмотренных номеров, оставила ее дожидаться завтра. Но за прошедший день ум ее пропустил сквозь себя столько противоречивых догадок, прельстительных идей и нелегких сомнений, которые сложно было бы поместить в одни астрономические сутки. Но они лежали теперь на ее опущенных плечах тяжким, но сладостным грузом. Айна чувствовала, что в ней приоткрылись какие-то новые силы, заставляющие превышать самое себя и в то же время неизъяснимым образом подступаться ближе к той себе, которой ей приходилось становиться лишь моментами, скоро рассыпающимися, как искры, и тающими, как пар дыхания на стекле под кончиками пальцев. Той себе, которую ей бы хотелось узнать, удержать и не разделяться с ней боле. Апрельский нумер тридцать седьмого года, первый по смерти Пушкина — девушка была уверена, что цель ее поисков где-то рядом. Имя Петра Александровича и та улыбка краешком губ, выдавшая глубокое внутреннее ликованье, которой он встретил ее слова о Ленском, заставили припомнить давний образ, сложившийся в ее уму из стихотворных строк и портретных черт, но скрытый за чередой других слов и картин. «Опекунский совет сообщает о передаче прав редактора «Современника» ординарному профессору российской словесности Императорского Санкт-Петербургского университета…» Взгляд Айны выхватывал строчки рвано, нетерпеливо, будто повинуясь гулким ударам в груди, которые отдавали в голове и звучали шумом крови в ушах. Она сначала угадала и затем увидела начертание его имени и положила на страницу дрожащую ладонь, будто боясь, что оно растает от следующего взгляда. «Петр Александрович Плетнев известен как стихотворец, опубликовавший в конце 10-х — 20-х годах множество пьес в тогдашних журналах «Соревнователь просвещения и благотворения», «Благонамеренный», «Северные цветы», и других», часто за подписью «П.П.» Подперев ладонью горячий лоб и стараясь унять дыхание, Айна вспоминала, как самозабвенно проводила часы за чтением этих изданий, собранных когда-то матерью и с трепетом причастности к тайне переданных ей. Как перед ней проходили поэтические строки, слагаясь в насыщенные жизнью образы, а создатели их, заключенные лишь в именах или часто одних инициалах, становились в ее глазах небожителями, недостижимыми в своем совершенстве. «Статский советник Плетнев принимал деятельное участие в издании сочинений покойного А.С. Пушкина, в частности, знаменитого «Евгения Онегина», который и был посвящен поэтом другу своему и сподвижнику». Айна очнулась, почувствовав на ладони упавшую слезинку, и поглядела перед собой, на неровно плывущие огни свечей. Нетерпеливый подъем поиска, торопливое волнение — все улеглось в ней. Образ сложился, будто белые царапинки-контуры, взрезавшие стылую темную гладь озера Пяйянне, составили из замерзших осколков зеркально-прекрасное целое. Она знала, что на следующей странице помещен портрет — квадратик рамки просвечивал сквозь тонкий лист бумаги. Но Айна почти не трепетала перед ним — теперь она была уверена в каждой еще не увиденной черте, и лицо Петра Александровича, сбереженное памятью вчерашнего дня, вдруг ярче высветилось в ее воображении. Но главное было заключено в словах, как всегда — девушка даже улыбнулась, повинуясь нарождающемуся ликованью, с несоразмерной минуте легкостью сделав перед самой собой такое замечание. «Онегин» был ее любимейшим романом с детства, она помнила еще истрепанные книжечки отдельных глав, которые выписывала мать сразу по выходу их в свет, и толстенький том-осьмушку, подаренный ей на восемнадцатилетие. Стихи эти сопровождали ее вседневность, и приметы природы в ее следовании годовому кольцу переплетались на глазах девушки с их поэтическими описаниями. Часто противоречивые собственные чувства становились ей яснее и проще, соотнесенные с переживаниями пушкинских героев. Но строфа-посвященье с каждым новым прочтением все сильнее привлекала ее внимание и овладевала умом — сквозь эти несколько строк перед Айной вставал образ самый симпатичный, всеобъемлющий и загадочный. Быть может, налегке набросанный с натуры гением автора и вдруг сделавшийся для нее таким притягательным, самым проникновенным голосом заговорившим к сердцу: Души прекрасной, Святой исполненной мечты, Поэзии живой и ясной, Высоких дум и простоты. Айна выросла в странном смешенье финского язычества, которого держались ее предки, и христианства, которому сделалась после одного события в юности близка ее мать, так и не решившаяся переменить веры формально. И идея единой бессмертной души, оживавшая перед ней на страницах Гете и Жуковского, соединялась в воображении девушки с народными представлениями о трех ее элементах. Луонто — гений-хранитель внутреннего человека, всегда казался Айне тем незримым покровителем, которому она старалась поверять каждую свою значительную мысль или намерение. Именно он позволял ей моментами совпадать с той взыскуемой лучшей частью себя. И слова о святой мечте удивительно созвучно отозвались в ее уму, питавшемся образами и склонном наделять свои созданья поэтическими определениями. Ей казалось, что едва ли смертное существо может стоять за этими строками — скорее, такой же гений, приведший Пушкина к лучшему из его произведений. Но теперь перед Айной будто явился земной его отголосок, слишком прекрасный, чтобы надолго задержаться рядом, но давший себя разглядеть и услышать, и теперь, с помощью слов, оставленных им, как путь — приблизиться к его познанию. Осмелевшей рукой, повинуясь новому порыву, в котором слились смятение и счастливая уверенность, девушка перевернула страницу. Неподвижные черты были узнаваемы, но с уловимой печатью погрешности перед живыми. Айна знала, что разглядеть в другом итсе — человеческую самость и суть, можно лишь тогда, когда он не видит своего наблюдателя и находится будто наедине с собой. Потому ни на одном из портретов ее следа не найдешь. Девушка опустила глаза с лица изображенного на гравюре, и взгляд ее выхватил крупный перстень на указательном пальце. Знакомая, сладко принимаемая дрожь прошлась по сердцу, Айна невольно зажмурилась и вспомнила его широкие бледные ладони, лежавшие на коленях, полупрозрачные прожилки, на которых она остановила взгляд лишь мгновенно и тотчас отвела. Закусив губу, она открыла глаза и посмотрела на отражение своего неуловимо переменившегося лица, обрамленное рыжими каплями пламени в сини сгустившейся темноты. Она приветствовала себя новую, уже не сомневавшуюся в том, что происходит с ней. Узнаю тебя, жизнь, принимаю «Петр Александрович», — выпустили ее раскрывшиеся губы невесомо и тихо, но наполненно, от избытка. Айна никогда не находила свой голос красивым, но в эту минуту она любовалась послевкусием собственных слов. Казалось, теперь ее слышал луонто.