Осень в Гельсингфорсе

Фарфоровый звон гулко отдался среди высоких сводов, прорезав величавую тишину. Петр Александрович осторожно выпустил из рук хрупкую кофейную чашку, поставив ее на блюдце и выплеснув пару капель. Перед ним была развернута утренняя газета, но взгляд профессора был обращен к широкому незанавешенному окну. Низкое небо было пронизано моросью, так что вышедши из дома, с вершины холма он увидел город спящим под полупрозрачной пеленой. Несколько дней дождь то лил, то затихал, то обращался в ту неразличимую взвесь, что наполняла теперь влажный похолодевший воздух, будто насыщенный приблизившимся морем. Погода такая очень напоминала петербургскую и вызывала в Петре Александровиче если не радость узнавания, то тепло следования привычке. Для полного сходства с обыкновенным для него видом из университетского окна недоставало только беспокойной глади Большой Невы, покрытой то гребешками разошедшихся волн, то смазанными росчерками смелых чаек, и лишь изредка – отблесками небесных лучей, пробивавшихся сквозь толщу туч. Здешний университет стоял среди длинной улицы, одной из главных в городе, которая большей своей частью была отдана под его строения, и напротив высилась светлая громада здания сената, отделенная мощеной площадью. Утренняя суета и оживление были благодетельны для поисков рассеянности, позволяя взгляду увлекаться их видом, а уму будто скользить по поверхности собственных размышлений. До открытой лекции по филологии, куда Грот пригласил Петра Александровича выступить перед вольнослушателями, оставалось еще с четверть часа, и профессор не стал отказываться от любезного предложения ректора подать ему кофе в библиотеке. Прежде тот не без торжественности провел столичному гостю экскурсию по своим владениям, и Плетневу довелось сделать немало живых и любопытных замет на лету, несмотря на некоторую суховатость рассказа господина Урсина. Университет был достаточно камерным, по размерам и численности студентов уступал петербургскому, и все здесь было устроено со шведской аккуратностью и уважением двухсотлетней традиции. Но и причастность к империи говорила о себе через многие детали: вензель императора Александра, имя которого носило учебное заведение, украшал фасад здания, а мраморный бюст его помещался на площадке главной лестницы, против другого, изображавшего королеву Христину – основательницу. Перед взглядом поднимавшегося по лестнице, устланной красным ковром, вырастал парадный портрет ныне правящего государя, выполненный в полный рост. Эти приметы были милы Петру Александровичу, частому гостю Зимнего дворца, и помогали ему чувствовать себя здесь не на чужой стороне, что иногда случалось на улице или в собрании из-за повсеместного звучания незнакомого шведского языка. И пусть он оставался официальным в университете, первые шаги были сделаны – кафедра русского языка и словесности, на которой преподавал Грот, была создана по их общей инициативе, одобренной августейшим Канцлером, и Петр Александрович не мог не чувствовать собственного вовлеченного участия в этом месте. Проходя просторными коридорами, бегло замечая свежесть и аккуратность отделки здания, профессор внимал рассказу Урсина и невольно смотрел по сторонам, с особенным увлечением разглядывая проходящих студентов. Ему всегда было любопытно сравнить, как ведут себя юноши на лекции и «на свободе», и у себя в университете ему доводилось наблюдать несколько таких занятных сцен и отголосков бесед, но теперь встреча с ректором неминуемо обращала всех, идущих мимо, в самых смиреннейших и почтительных существ. К тому же, при таком поспешном движении сложно было бы выхватить взглядом какую-нибудь живую черточку, и Плетнев больше полагался на предстоящую лекцию – в выражениях лиц слушателей под его словами ему тоже порой доводилось читать нечто обогащающее собственный опыт. Теперь его интерес был особенным – публичных лекций в Петербургском университете еще не было заведено, нынешний ректор сторонился таких нововведений как опасной либеральной диковинки, но в Гельсингфорсе шли в ногу со временем и успешно повторяли пример Сорбонны. И в тоне Урсина, несмотря на сдержанность, нельзя было не различить некоторого горделивого снисхождения перед коллегой. Он явно любовался собственными достижениями, показывая Плетневу химическую лабораторию, оснащенную новейшими приборами и аппаратами, и на лице его была видна не только профессиональная радость (сам он по специальности был медик-физиолог), но и торжество руководителя, которому был вверен передовой университет, глядящий скорее на Европу, чем на Петербург. Петр Александрович был чужд какой-то либо предвзятости, когда улавливал в других такие оттенки чувств – его наблюдательность исходила лишь из потребности изучать человеческое сердце, которую он называл одним из главных свойств мыслящего существа. Он склонен был называть себя беспристрастным собирателем характеров и черт, потому что, постоянно имея дело с разбором литературных произведений, не мог не видеть их живой связи с образцом и предметом их – действительностью, и оттого считал ежедневный, обратившийся в привычку труд свой даже небесполезным. Размышляя об Урсине и дорисовывая в уму его личностный портрет, профессор решил расспросить о нем Грота и тем самым подтвердить или опровергнуть свои соображения, и радостно было заметил, как мысли его сегодня последовательны и верны себе. Но уже в этом отчете перед собой содержалось отклонение от их прежде обыкновенного хода, и Плетнев не мог не признать, что вновь вспомнил об Айне. В последние дни ее образ сопровождал Петра Александровича почти постоянно – он то позволял себе обратиться к этим мягким привлекательным чертам и предать им свое воображение, то просто смирялся с его невесомым присутствием, продолжая привычные дела и лишь мгновениями коротко улыбаясь, будто чувствуя незримое дуновение на веках и в уголках губ. Он возобновлял в памяти ее близкий, непосредственный и задумчивый взгляд, негромкий ясный голос и все сказанные им слова, улыбку – тихую, как высокогорное утро. Он замечал, как внутри себя обращается к ней, - приготовляя лекцию, вычитывая статью или отдыхая над поэтическими строками, всякий раз, когда ум его встретит что-нибудь любопытное, сильное или достойное умиления. Все это было для Петра Александровича странно, сладко и щемяще ново, но он не спешил давать названье своим чувствам, лишь хотел длить их власть над собой и сильнее прежнего старался отогнать от себя мысли о ректорских выборах и необходимом возвращении в Петербург. Плетневу удалось еще раз поговорить с Гротом и задать ему накопившиеся вопросы, но эти сведения едва ли могли помочь ему приблизиться к Айне и разгадать ее. Он и не питал таких надежд, но теперь ему хотелось еще больше узнать о диковинном, непонятном крае, вырастившем ее и все вернее покорявшем себе его. Яков Карлович рассказал, что образованность среди финнов распространена повсеместно, и родителям со всей строгостью предписано обучать грамоте детей – вплоть до того, что к причастию допускаются лишь те, кто умеет читать. Сами пасторы раз в год объезжают свои приходы, принимая на себя обязанности экзаменаторов. Но большая часть населения говорит на шведском, реже – исконном, финском языке, русский же распространен лишь среди чиновничества и купцов, поселившихся здесь не так давно, после присоединения земель к империи. Книжная торговля в Гельсингфорсе развита еще очень слабо, особенно по части русских изданий, так что большинство заинтересованных выписывают их из Петербурга. При этом Петр Александрович не мог с радостной улыбкой не напомнить Гроту о том, как они могут гордиться, что в этом городе проживают целых шестьдесят восемь подписчиков «Современника». Плетнев не уставал благодарить друга за то, что его усилиями – публикацией статей о Финляндии и собственных переводов из шведских поэтов – он помогает их маленькому, но любимому детищу становиться известным в таком отдаленном уголку империи. «Быть может, это дитя выросло в русской семье, и моей ошибкой было принять ее за чухонку? – раздумывал Петр Александрович, глядя на тяжелую телегу с хворостом за окном, переводя взгляд на лепной императорский вензель у потолка, - но я отчего-то не готов расстаться с первым моим убеждением: в ней было такое, что сродни больше природе, чем обществу людей – естественность, непокоренность, но такая тихая, будто небесный след отразился на ней, как в озере, и застыл неярким отблеском». На днях они с Гротом ездили к предместью Скаттуден – в интересе Плетнева к этому месту не было ничего предосудительного, гельсингфорсская аристократия часто упоминала его как прекрасный повод для недалекой прогулки. Главной славой западной окраины был крупный мыс, с которого открывался вид на здание морских казарм, вписанное в абрис залива. И зрелище это было воистину стоящим восхищенного внимания: вид рукотворного строения, заключенного в дикую, непознаваемую, кругом обступившую его природу внушал трепет и будто говорил об умалении человека перед превышающей его стихией. Но Петр Александрович все обращался в сторону, силясь вглядеться в населенную часть предместья, повинуясь внутреннему убеждению, что взыскуемое им, неопределимое прекрасное, обретавшее живые черты, где-то рядом. Стоял бледный послеполуденный час, что с каждым днем все скорее оборачивался прозрачными сумерками, густеющими на глазах. Контуры невысоких холмов были будто оплавлены и таяли под кромкой тумана, стиравшего границы между долом и небесами. От подножий до теряющихся высот все усыпали, сливаясь пестрым полотном, разнообразные жилища, отделенные одно от другого расчерченными линиями заборов. Дымные струйки затейливо вились из труб, сливаясь над крышами сплошной взвесью, донося до побережья едва различимый, влекущий к дому запах натопленных печей. Зажженные окошки горели приветно, но сообщали знакомую тоску Петру Александровичу, под этим скромным светом вдруг ощутившему свою бесприютность много острее, чем случалось ему испытывать под величавым холодным сияньем столичных особняков. Но тут другая мысль, внезапно отогревшая сердце, заступила место неясного сожаленья: это скопление домиков на склоне холма живо напомнило профессору картину из сказки «Конек-Горбунок» - вылитое Чудо-Юдо, рыба Кит, носящее на мощной покатой спине маленький город, есть даже хвост-мыс, протянутый к морю. Образ этот увлек Плетнева к событиям недавних лет, когда он занимался изданием книги этого талантливого, совсем юного поэта, собственного студента. Он подался было поведать о своем воспоминании Гроту, но почувствовал, как что-то остановило его. Привыкший делиться с Яковом Карловичем всяким движеньем ума и души, Петр Александрович поглядел внутрь себя настороженно и даже с опаской. Но на глубине он знал, что дело все в том же - в той же – он вновь желал бы рассказать о своем наблюдении Айне. Его наполняла какая-то странная уверенность в том, что это произведение ей знакомо и она живо поймет его слова – скорее, оттого, что уловил в недолгих, но открытых ее взглядах какую-то необъяснимую себе сонастроенность. И оттого каждое такое помышление, рожденное в близости ее образа и, быть может, даже благодаря ему, профессор хотел сберечь в самой потаенной, никому более не доверяемой своей сокровищнице. Петр Александрович не мог ответить себе – пустое то ребяческое мечтанье или внутренняя убежденность в том, что воображаемые эти разговоры смогут когда-нибудь воплотиться. Он не готов был еще верить в возможность счастья, казавшегося таким легким, почти достижимым хотя бы в сухом раскладе рассудка. Плетнев слишком привык поклоняться красоте в самых недоступных, издалека нисходящих формах, и полагал такое служение ей единственно для себя верным. Оттого теперь он особенно переживал свое смятение: взволнованный и затронутый душевно, он готов был принять этот свой порыв, благодетельный для поисков поэзии – так Петр Александрович называл не только стихи, но и всякое явление, превышающее обыкновенность. Но в охватившем его чувстве таилось что-то еще – слишком от мира сего, непозволительно земное, зовущее, чего он сторонился в себе и не знал, как примирить это влечение с собственными строгими правилами жизни. Нарастающий гул голосов и шагов вывел профессора из задумчивости – он вытянул руки перед собой, повертел головой, разминая усталую шею, и, допив остывший глоток кофе, поднялся с кресел. Шум в коридоре обозначал короткий перерыв перед следующей лекцией, а ему предстояло еще подняться на третий этаж и отыскать аудиторию Грота. *** Перспектива улицы Союза или Унионского проспекта, как называли ее на европейский манер, прослеживалась из широкого окна на полверсты вперед. Заканчивалась она мощной скалой, которую венчала принадлежащая университету трехбашенная обсерватория. Рядом с нею была устроена смотровая площадка, с которой Гельсингфорс представал перед глазами весь, захватывая старый город Гаммальстеден, укрытый среди утесов, прибрежный Ульрикасборгский парк и краешек залива. Айна часто поднималась туда, всякий раз стараясь отыскивать новую красоту в привычном виде, но более всего ее завораживало плотное стекло здания, за стенами которого недостижимость звезд умели истолковать, а сами небесные тела – приблизить взыскующему взгляду. Сто миллионов сфер Облака иных атмосфер Дивный блеск вертикальных рек Телескопов трубы навек На высоких горах Но следить ход светил оставалось лишь своими простыми смертными, ничем не вооруженными глазами. Будто в согласии с этой мыслью, взгляд Айны выхватил смотрящую в окно с площади луковку-купол Никольского храма, облитого ярко-голубым цветом с россыпью светлых звезд. - Итак, продолжим нашу тему, - прозвучало с кафедры, и девушка, бросив короткий взгляд на блик, сверкавший с крыши здания сената, вернулась к своим записям, стараясь сосредоточиться. Профессор закончил длинный ответ на вопрос, сделанный на шведском, к которому Айна, не зная языка, не прислушивалась, и вернулся к разговору о Карамзине. Аудитория публичных лекций была довольно разнородной, но большую ее часть составляли студенты кафедры русского языка и словесности, для которых эти часы шли в счет дополнительных занятий. Было несколько шведов – как молодых людей, так и в возрасте, которые посещали университет постоянно, и лица их девушка со временем запомнила. Но бывали и случайные персонажи – однажды явился господин, приведший с собой собаку, которая вдруг посреди лекции начала подавать голос, немало смутив и слушателей, и профессора. Финнов здесь Айна не встречала совсем, а из девушек кроме нее посещала лекции только одна барышня из зажиточной шведской семьи, которую сопровождала компаньонка, встречавшая ее едва ли не в дверях аудитории. «Он преобразовал книжный язык русский, звучный, богатый, сильный в сущности, но уже отягчалый в руках бесталанных писателей и невежд-переводчиков. Он двинул счастливою новизною ржавые колеса его механизма, отбросил чуждую пестроту в словах, в словосочинении, и дал ему народное лицо». Айна зажмурилась в невольной улыбке, когда профессор назвал автора этих слов о Карамзине – конечно же, Марлинский, она сразу угадала этот вычурный, прихотливый стиль, которому создатель «Фрегата «Надежда» и «Лейтенанта Белозора» был верен даже в своих критических разборах. Почему-то это счастливое попадание, свидетельство ее маленького, но верно растущего кругозора, так обрадовало ее теперь - когда стремление глубже изучать с детства увлекающую русскую литературу слилось с желанием сблизиться через эти знания с личностью Петра Александровича. Ей хотелось бы спросить у него, почему Марлинский, говоря о простоте, которую провозгласил Карамзин, сам выражался так темно и громоздко? На самом деле она готова была слушать его голос, о чем бы он ни говорил, будь он даже профессором физики, в которой она ничего не понимала. Нет, конечно Айна знала, что все происходящее с ней, пусть оно останется лишь книжной историей с отголоском одной встречи, почти сном представлявшейся из-за пелены дней, сложилось из слов и благодаря словам, которые им обоим по какому-то чудесному совпадению были небезразличны. И она готова была положить все свои силы, чтобы сквозь них увидеть полнее и четче уже откровенно обожаемый образ. Шелест страниц и стук отодвигаемых стульев перекрыли голос профессора, и Айна успела поймать лишь : «… во второй части мы несколько отступимся от предмета, господа, - пока не стану открывать вам обстоятельств, но обещаю, что она не заставит вас скучать». Девушка не стала придавать особенного значения этим словам, услышав в них обыкновенный преподавательский прием. Довольство собой сменила маленькая досада – она все же отвлеклась и не услышала даже, как Яков Карлович закончил речь о Карамзине. Решила никуда не выходить из опустелой аудитории и посвятить ближайшие минуты своим размышлениям и мечтам, надеясь, что так они станут снисходительнее и отступятся, когда нужно будет вновь отдать все внимание лекции. Айна опустила голову на сложенные руки, вдохнула запах засыхавших чернил и, взглянув сквозь ресницы на солнечный отсвет в оконном стекле, закрыла глаза.