Осень в Гельсингфорсе

Петр Александрович остановился на лестничной площадке, с радостью отметив, что прежде утомлявший его подъем на два пролета теперь сказался лишь слегка учащенным дыханием. Профессор подумал, что так счастливо на него действует ежедневный путь к дому по склону холма. Но он не мог не замечать и какой-то неуловимой внутренней перемены, которая заставляла его чувствовать себя свежее и моложе, так что даже теперь он улыбнулся невольно собственному отражению, мелькнувшему в широком оконном стекле. Грот встретил его в коридоре, отпуская очередного студента и издалека светясь приветливой улыбкой. — Армфельты велели звать тебя нынче на вечер, — крепко пожав руку Петра Александровича, с ходу проговорил он. Друзья часто называли свое общение непрекращающимся диалогом, который длился и тогда, когда они были врозь, и оттого считали приветствия в нем излишней формальностью. — Я, право, не уверен, — стараясь выглядеть тверже, отвечал Плетнев. Он впервые не выговаривал вполне своих чувств Якову Карловичу при таком прямом поводе и испытывал странный оттенок вины, но вместе с тем в нем нарастало потаенное, упрямое стремление не повиноваться светскому долгу, но поступить так, как хочется ему самому. Никогда еще перспектива душного раута не казалась ему настолько непривлекательной, как теперь. Проснувшись сегодня раньше обычного, вдохнув запах слегка прихваченной морозом хвои из приоткрытой форточки, Петр Александрович решил вернуться к роднику по Ульрикасборгскому шоссе. И намерение это, будто вытянувшее в струну весь его день, было до того крепким, что он отыскал в своем хозяйстве подходящий кувшин и велел уложить его в экипаже. — Графиня не примет отказа, — простосердечно улыбнулся Грот, подозревая в друге разве что разыгравшуюся меланхолию, лучшим способом рассеять которую он видел сделанное приглашение. Петр Александрович удержал в себе тяжелый вздох. Разумеется, он не мог так поступить с Яковом Карловичем, которого и без того ему приходилось невольно обижать недоверием. Законы света чужды простых человеческих движений и на все требуют прямого ответа: пренебречь гостеприимством без веского повода было невозможно, а выдумать таковой Плетнев никогда не смог бы себе позволить. Но и отказаться от своей желанной прогулки он не был готов и намеревался успеть сделать ее, хотя бы на несколько минут задержавшись на месте, обретавшем для него какую-то притягательную силу, становящемся точкой расхождения смыслов. Да, для того придется пожертвовать размеренным обедом, неторопливой сигарой за чтением столичных газет, что было его любимым ритуалом, будто встречей с далеким Петербургом. Но теперь чувство дома все вернее окружало каждый его шаг в холодеющем хвойном воздухе, прозрачном от мороза или затуманенном выдохами влажного леса. Сливалось с шелестом волн и криками перелетных птиц, и вдруг принимало очертания мягко очерченного профиля, который Петр Александрович различал среди контуров нагроможденных скал или гряды летучих облаков, отражавших краски клонящегося к западу солнца. «Как у Платона — прекрасные вещи становятся таковыми через прекрасное само по себе», — подумал он, желая определить происходящее с собой, дать ему какое-то названье, но еще избегая решительной откровенности. — Что ж, с графиней шутки плохи — придется украсить ее вечер своей усталой унылой физиономией, — налегке протянул Петр Александрович: расчисленный вид на предстоящие часы укрепил его в каком-то радостном, щемящем предвкушении, и он был уверен, что теперь ему достанет сил высидеть совершенно потерявший свою прелесть раут. — Не опоздаем ли мы на собственную лекцию, милый друг? — взял он Грота за локоть, заметив, что коридор кругом опустел, и все стихло, а из-за приоткрытой двери аудитории слышался негромкий гул. Пока Грот не без сдержанной гордости представлял профессора, перечисляя все его регалии, Петр Александрович подумал, что он едва ли не единственный человек, из уст которого слышать все это ему было по-настоящему приятно, без оттенка смущения или самоумаления, которые приходилось испытывать среди утомительных официальных мероприятий. Тогда он чувствовал себя случайным, совершенно не заслужившим все свои чины и звания, игрушкой мгновения, обязанным всем, что имеет, одним счастливым знакомствам, которые очень ценил и всегда искал. Общество Якова Карловича же внушало ему собственную ценность как человека и друга, и все прозвучавшие названья рядом с этим утверждением были лишь данью необходимости. — Что ж, профессор Грот просил меня дать вам пример разбора стихотворения, и, прежде чем приступить, мне хотелось бы понять вашу готовность к тому материалу, на который я рассчитывал, — начал Петр Александрович, окинув взглядом аудиторию и сосредоточившись на грифельной доске, будто рассчитывая, достанет ли на ней места для его задумки. — Поднимите, пожалуйста, руки те, кто имеет представление о древнегреческой литературе. За последнюю минуту Айна успела пережить такое множество сильных и противоречивых чувствований, что на мгновение ей показалось, будто она в самом деле пропала, спрятавшись за спинами студентов в соседнем ряду. В висках колотило одновременно желанием поднять глаза и смотреть вперед неотрывно, и вместе с тем — затаиться, не шевелясь, стать невидимкой, и только вбирать в себя каждый звук этого голоса, который таял тягучими каплями и покалывающим теплом разливался где-то повыше затылка. Он будто гладил ее по голове и растворял в подхватывающих, влекущих волнах. Айна услышала лишь одну фразу и не знала, как быть в предстоящих минутах. Она не могла проследить границ своего маленького сна — перерыв между лекциями обернулся короткой дремотой, и очнулась она от стука отодвигаемых стульев. Машинально поднялась вместе со всеми, приветствуя вошедших в аудиторию, и только потом, проведя рукой по глазам, вгляделась в стоящего за кафедрой. Голос Грота, представлявшего своего гостя, звучал откуда-то издалека, она обхватила ладонями лоб и чуть сдвинулась к окну, чтобы открыть себе лучший вид из-за сидящих впереди. Да, это было слишком похоже на грезу — мысль о нем, на которой она опрокинулась в сон, явилась живой и воплощенной прямо сюда, разбудив ее своим неоспоримым присутствием? С другой стороны, что же здесь удивительного: теперь она знала, что Петр Александрович — петербургский профессор, и его визит в университет представляется самым естественным. Только этот объясненный факт нисколько не развеивал ощущение чуда, проникнувшее аудиторию и сомкнувшееся вокруг Айны плотным сверкающим облаком. Девушка впервые пожалела о своем пристрастии к последним рядам — сиди она ближе, смогла бы наблюдать движения его лица, узнавать его, угадывать, что стоит за каждым словом, как их отпечатки оседают на сомкнутых губах. Но в следующую минуту она благословила свое место — так гораздо лучше, ей не стоит ни обдаваться такой опасно разящей красотой, ни выдавать себя так скоро и бесповоротно: и без того кажется, что окружившее ее сияние радости слишком ярко. Все это пронеслось перед Айной за те несколько мгновений, пока говорил Петр Александрович. Теперь опустевший воздух сделался будто чуть легче от поднявшейся волны в аудитории: кого-то ожидающая интонация профессора оторвала от собственных раздумий, другой вполголоса советовался с товарищем, третий уже уверенно тянул руку. Движение вокруг помогло девушке вернуться к течению настоящей минуты, и ей пришлось осознать, что этот густой сладкий состав, заставлявший ее лишь восхищенно застыть и предаваться, вылит в звучание голоса и обращен в вопрос, который относится и к ней. Конечно, ей бы хотелось думать, что к ней одной, но она избегала прямо смотреть на Петр Александровича, боялась встречи их взглядов как чего-то сильного и непоправимого. Отчасти поэтому она, взвесив свой опыт чтения античных авторов, нашла его слишком несерьезным и не стала поднимать руки. Непростое самостоятельное знакомство с отрывками из «Илиады» в переводе Гнедича, «Дафнисом и Хлоей» да несколькими стихотворениями Сапфо в ее глазах было крайне малым для того, чтобы равняться с воспитанниками университета, изучавшими греческую литературу целый семестр.  — Благодарю, господа, — вас чуть больше половины, примерно так я и располагал. Что ж, буду стараться сделать свой рассказ равно понятным и небесполезным и тем, и другим, и готов ответить на ваши вопросы, которые попрошу вас адресовать мне после основной части лекции. Петр Александрович был близорук и чувствовал себя непривычно в аудитории, которая была много просторней, чем в его университете, и устроена иначе — расстояние от кафедры до студентов казалось слишком велико. Он едва мог разглядеть лица в первых двух рядах и лишь бегло скользнул взглядом по остальным. Невольно задержался на благообразной белокурой головке, старательно склоненной над раскрытой тетрадью, — Грот рассказывал, что среди слушателей есть девушки, но впервые увидеть барышню за партой собственными глазами было сильным впечатлением для профессора. С растущей улыбкой обратил он внимание и на оживленное лицо юноши, поднявшего руку нерешительно, что выдавало внутреннюю строгость к себе, но с той замечательной печатью ума на чертах, которую Петр Александрович за годы научился различать. Но все внешнее, несмотря на видимую прелесть и новизну, лишь коротко касалось его обостренных чувств и увлеченного ума, не оставляя от себя отпечатков. Он был слишком устремлен к одной еще не свершившейся точке сегодняшнего дня, и это натяжение сообщало особенную силу его предстоящему разговору о своем предмете. Приготовляя лекцию с утра, он предался упоительному подъему и находил в ее теме соприкосновения с собственным настроением последних дней. Он был всецело обращен внутрь себя, желая делиться вдохновением, но не принимать к сердцу ничего извне, что могло бы составить часть его радости прежде. Но теперь он был переполнен прекрасным и хотел говорить от избытка. — Как ваше имя, молодой человек? — выйдя из-за кафедры и неторопливо приблизившись к первому ряду, Петр Александрович обратился к светловолосому юноше в очках, который показался ему подающим надежды. — Норманн, герр профессор, — суетливо приподнявшись, не без достоинства отрекомендовался студент. Растерявшись, как должно обращаться к столичному гостю, он спутал русский со шведским. — Господин Норманн, сделайте милость — перепишите на доску стихотворение из раскрытой книги, что лежит на моем столе. Юноша поднялся к кафедре, а Петр Александрович в своей манере размеренно прошелся вдоль первого ряда, окидывая взглядом аудиторию. Тускло-золотой отблеск, неясный, будто колеблемое отражение прибрежной березки в воде, мелькнул перед ним от дальнего окна. Пробиравшийся крышами луч скользнул по стеклу, выхватив лицо Айны. Она зажмурилась, не встретив обращенного на нее взгляда, лишь почувствовала вместе с коротким жаром осеннего неба на макушке, как тепло, много превосходящее солнечное, растет у нее внутри. «Полно, вашему превосходительству следует решительно взять себя в руки, — возвращался к кафедре Петр Александрович. — Будь то игра воображения, которому я так беспечно позволил взять власть надо мною, или действительность, несущая в себе и взыскуемую разгадку, и какую-то неотвратимую данность, перед которой я теряюсь, — теперь я должен посвятить себя другому».  — Благодарю вас, — отпустил он студента, любуясь невольно безупречной каллиграфией на доске и замечая: «Буквы чужого языка всегда пишешь более старательно, относясь с каким-то почтительным трепетом. Но в таком подходе сквозит что-то принужденное и холодное». Он вспомнил, как в письмах запальчиво советовал Гроту тонко и дипломатично, но неуклонно, на живых примерах доказывать студентам преимущества русского языка. Как считал это не просто преподавательской, но политической задачей, их общим вкладом в сближение с покоренным народом. Как мечтал, что в своих лекциях покажет блестящее воплощение собственной идеи. И подумал о том, как теперь он безалаберно готов пренебречь лучшими своими ценностями в угоду прихоти, прельстительной мечте, забравшей слишком много его душевных сил. Петр Александрович чувствовал, как мнимая или подлинная близость Айны здесь и сейчас смущает его, вопреки тем натянутым устремленьям, которые придавали ему творческую мощь одним невесомым воспоминанием о ее образе. Он решил не вглядываться более в последние ряды — благо отсюда, с возвышения у кафедры, среди них ничего нельзя было различить — и скрепить себя, обратившись всецело к предмету. Но маленькое волнение, не оставляя, покалывало в груди, обещая эфемерную, но так стойко убеждающую в себе символическую награду: совершив свой путь к пониманию красоты, проведя им других, — после так или иначе приблизиться к явленному ее воплощению. — Итак, некоторые из вас, быть может, уже прочли это небольшое стихотворение Гавриила Романовича Державина, которому автор дал название анакреонтической оды. Прежде всего следует здесь сказать несколько слов об Анакреонте и характере поэзии, в которой этот замечательный сын своего века обессмертил свое имя. Айна не убирала ладоней с горячего лба, будто это могло помочь ей справиться со всеми противоречивыми мыслями и намерениями. Побеждающим ее желанием было прикрыть глаза и предаться обволакивающему теплу голоса, забыв о лекции, ограниченной тающими минутами, и о самом ходе времени. Но с ним боролась потребность не упустить ни одного слова, сохранить каждое, сделав через них причастным себе того, кто их произносит, а после перечитывая, быть может, открыть новые смыслы, новые предметы для воображаемых разговоров с милым собеседником. И, наконец, ум силился изобрести вопрос, достаточно глубокий и тонкий, чтобы осмелиться быть высказанным. Да, Айна была твердо намерена после лекции подойти к Петру Александровичу, и одной искренности — попросить позволения списать с доски стихи, которых она не разглядела с дальнего ряда, например, — было для нее недостаточно. Ей хотелось удивить его, обратить его ум в свою сторону, оставить какой-то след своими словами в его воображении. И девушка едва ли не готова была признаться себе: все это она сделает для того, чтобы вновь увидеть то движение бровей, каким ответил ей тогда Петр Александрович. Возобновляя выражение его лица в памяти, она находила его одним из самых прекрасных явлений в жизни. И то было не одно упоение: в этом жесте, казалось Айне, проявилась его суть, его скрытое итсе, которое было слишком дерзновенным угадывать в другом, таком еще далеком, но она хотела рискнуть. Ей стойко верилось, что Плетнев именно так смотрит на мир: взыскуя чувства изумляющей радости, открытий приятно нового. И вместе с тем он готов делиться всем, уже накопленным и осмысленным, что ему довелось узнать — чутко и щедро. — Характер древних много лучше меня обрисуют слова замечательного нашего писателя ушедшего века, Михаила Никитича Муравьева, — продолжал Петр Александрович. — «Природа сияла тогда собственными своими красотами и не обременялась украшениями, которые думают ныне придать ей люди. Люди воспитаны были в лоне ее и не гнушались тем, что представляла им с младенчества любящая их воспитательница. Вкус их не был изнежен. Красоты природные преимуществовали над красотами условными. Роскошь не налагала насильственных и странных своих законов. Все таинства природы выражены у древних с тем восхитительным чистосердечием, которое не мыслит худого». Подбирая и выписывая эти слова, принадлежавшие любимому его классику, Петр Александрович живо представлял себе на месте древних греков нынешних финнов, живущих в бесхитростном согласии с природой, вплетавших ее суровые законы в свой диковинный быт, своеобразный характер и удивительную поэзию. И, произнося их, он не мог не обращаться в сторону Айны, что лишь привиделась его неверному взгляду и присутствовала незримо, или на самом деле слышала его теперь. Она казалась ему воплощенным соединением простоты и изысканности, наивности и тонкого ума, искренности и загадки, которое восхищало и притягивало, обещая новые совершенства. Здесь профессор вынужден был снова одернуть себя и вернуться мыслью к разбору державинской оды, к которому он уже успел перейти. — Мне кажется, не будь Анакреонт столь увлечен чувствительностью и воображением, он вместо поэта сделался бы философом. И здесь мы должны задать вопрос: какая философская мысль содержится в стихотворении Державина? — потому что он не изменил истинного характера оды. — Петр Александрович сделал было шаг, повинуясь старой привычке прохаживаться перед рядами, но тут же отступил обратно, держась своего маленького островка перед кафедрой. — Он хотел объяснить, что любовь есть такое чувство, которое в известном возрасте невольно начинает тревожить сердце человека. Сама природа разоблачает тайну, и душа узнает ее. Айна почувствовала, как запылало ее лицо, вжалась в спинку стула и обхватила плечи ладонями. Казалось, сердце бьется так близко к горлу, что вот-вот заговорит на своем неведомом языке. Быть может, тогда она узнает, наконец, о себе что-то большее, чем те изменчивые представленья, взятые наполовину из книг, наполовину из услышанных разговоров. Благоговейно прислушиваясь к Петру Александровичу, она с готовностью и благодарным трепетом открывала новое о действительности, искусстве и прекрасном, разлитом в них, но не могла предположить, что он выскажет вдруг столь сокровенную, волнующую ее мысль. Сама она боялась произносить про себя этих решительных слов — происходящее было так ново и вдруг захватило ее существо, не дав опомниться и осознать себя. Но определение любви из уст того, кто, быть может, видит ее теперь и говорит — пусть не к ней, но допуская ее внимательное присутствие — было слишком сильным, стихийным явлением. Слова эти будто сняли покров с тайны, перед которой она волнительно предстояла, страшась приоткрыть его наедине с собой и не справиться с этим знанием. Теперь все было названо и определено, сообщая Айне вместе со счастливым чувством освобождения, будто кругом нее треснула скорлупка, ощущение какой-то давящей силы. Словно после долгого, сладостно изматывающего щекотанья ее спину прорезали крылья, непомерно тяжелые, перераставшие ее, но дарящие упоение красотой и мощью, с которыми теперь все казалось воплотимым. Чтобы хоть как-то совладать с собой, девушка вертела на запястье тонкую медную цепочку, унизанную бусинками дроби — ее смастерил дядя Рейно, зная пристрастие Айны занимать себя во время чтения каким-нибудь отвлеченным движеньем. Она больше не прятала лица за спинами студентов, но сидела, выпрямив спину и вытянувшись позвонками вдоль спинки стула — ей казалось, бурю стоит принимать открытым сердцем. — Если бы подобное состояние души изображал не истинный поэт, он наполнил бы эту строфу описанием внутренних чувствований, томлением, непонятным желанием и тому подобным. Но поэт-живописец схватывает в своем предмете только те черты, которые, так сказать, осязательны. Он знает, что художник должен давать отчет о внутреннем состоянии души посредством наружных действий. Маленький звон прокатился от дальних рядов, но был едва расслышан Петром Александровичем, в увлечении своей репликой отмечавшим стихотворные строки. Нелюбимый им и по мненью многих лишенный мелодичности скрип грифеля о доску звучал неприятным фоном его стремительно воплощавшейся мысли. Айна подумала, что побоялась бы теперь увидеть свое отражение — ее без того порозовевшее лицо стало, должно быть, совсем пунцовым. Уши горели так, будто она окунулась в холодную воду и вдохнула соленой свежести майского залива. Едва удержав рассыпавшиеся дробинки на коленях, она завязала их в платок, отчаянно измяв его края, и неверной рукой потянулась к одной из бусинок, откатившейся в сторону.