в огне

— Что, простите? Мне сейчас послышалось, да?       Люси чувствовала себя хуже, чем во второй-третий день месячных — и если кто-то скажет, что может быть что-то хуже, нежели ужасные боли почти по всему телу, желание проблеваться, озноб, усталость и постоянная грусть-печаль, то она только кивнёт, подтвердив: «Милости прошу, всего лишь одно новое знакомство и вы можете понять весь спектр этих чудных эмоциональных качелей в одну сторону».       Люси было хуёво. И мерзко.       Она стояла посреди этого кабинета с овальным столом и чертовски милыми шторами, смотрела сквозь людей и предметы в окна, выходящие на «нелегальную» часть Бруклина, держалась мёртвой хваткой за спинку ближайшего стула и не хотела даже допускать себе подобного факта. Её сознание кричит: «Нет же, ты всё придумала. Когда ты принимала свои таблетки, Хартфилия? Может ты спишь? Прошу, милая, проснись», а на лице эта дурацкая улыбка и недоверчиво-насмешливый такой взгляд, будто слышит очередной бредовый факт от Нацу.       Отрицание? Нет, просто сложно поверить, когда пятнадцать минут назад ты слушаешь чуть ли не научный, блять, трактат на тему «Король червей единственный из королей без усов в стандартной карточной колоде», а потом на, Люси, пожуй блинов с говном, ты ведь этого хотела? Нет? Но ты пожуй, чего ты. В курсе же, что стеклянный шар подпрыгнет выше резинового?       Она всё ещё улыбалась так по-глупому, как девочка, всё ещё моргала через раз и думала чего бы сказануть такого. — Меня действительно зовут Эрза Скарлетт, Люси. Приятно наконец познакомиться лично.       Пожуй, милая. Как тебе? Вкусно? Добавки не хочешь? — Вы, вероятно, издеваетесь надо мной? — У нас нет причин для издёвок, Люси. — Нет, извините, но я на такое не поведусь. Я за этот месяц прекрасно поняла, что настоящая Эрза пропала ещё очень и очень давно. — Боюсь, что нам пришлось прибегнуть к этой небольшой теории, чтобы выйти с тобой на контакт, Люси, — женщина напротив указывает ей на свободное место где-то справа, деловито кивает и пытается доброжелательно улыбнуться, при этом оставаясь в своём образе.       Пропавшая сестра, Драгнил? Пропавшая, мать его, сестра?       И Грей с Джувией здесь. Забавно. Блондинка хочет сделать шаг назад, к двери, тянет руку туда, где стоял до этого Нацу и сжимает в кулак воздух, удивленно косясь на его силуэт ближе к окну: так одиноко стоял, отодвинув штору, глядел в никуда и бездумно водил пальцем по стеклу. Нет же, он удивлён не меньше её, всё в порядке. Выдыхай, Люси, вы ведь в одной лодке. Почему же по эту сторону стола она стоит сама? — Мы рады, что ты добралась сюда в целости и сохранности, особенно если учитывать достаточно буйный характер твоего спутника. Временами мне даже хотелось прекратить операцию, чтобы успокоить его, — она говорит так спокойно и вдумчиво: может, это семейное? Она ли это вообще?       Скарлетт сидит прямо, с этим высоким хвостом и алыми волосами, ниспадающими на белоснежную рубашку. Красивая. Властная. Женщина выглядит как типичная начальница-стерва с тяжелым прошлым из какого-то фильма, такая вся неприступная и уверенная в себе, но при этом хранит уж точно немало тайн. Ученая, способная спасти мир, так ведь о ней откликалась Леви до того как узнала, что она далеко не собирается этого делать? Кажется, что-то именно в этом духе. — Давай сразу разрешим один вопрос: я юрист, Люси. Окончила Гарвардскую школу права ещё очень и очень давно, Грей у нас известный в узких кругах публицист, Джувия достаточно высококвалифицированный психолог, а Нацу твой коллега. Вероятней всего, ты знаешь его по псевдониму Невилл Дракман.       «Ебаный поттероман», — в голове пусто, только крутятся эти имена и чёткое осознание того, что она здесь далеко не ради того, чтобы обсудить увеличение налогов на мясо, которое хотят принять через месяц.       Что делать? Хартфилия, что ты собираешься делать? — И как же это относится ко мне? — Для этого ты и здесь, Люси. Чтобы обсудить некоторые моменты.       Она понимает, что что-то далеко не так: возможно, ей вовсе не угрожала опасность, но это моральное давление со стороны и от себя самой, это осознание неправильности, мерзости к ней добивало, уничтожало. И пусть часть сознания упрямо говорила, что в этом нет ничего такого, что у них явно есть причины к такому поведению, но Хартфилия… Хартфилия готова была в любой из моментов развернуться и уйти, посильнее подосрав им жизнь в отместку.       Ох, как же она была зла. — Что за хрень, Нацу?! — блондинка дышит громко-громко, смотрит сквозь его глаза прямо в его душу и не может понять почему. — Как удобно, что нашлась твоя сестра, неправда ли? А то как бы вы обсудили со мной некоторые моменты? — Я… Лю, извини. Чёрт, — Драгнил хочет сказать что-то ещё, давится воздухом и прикрывает лоб рукой, — Люси, я ведь… чёрт. — «Чёрт»? Серьёзно, Нацу? — Извини, я…       Он так и не поднимает взгляда, достаёт с кармана куртки ту самую пачку сигарет, которую они купили меньше часа назад, довольно сильно бьет стекло кулаком и просто уходит. Вот так берёт и уходит из комнаты, оставив её один на один со всем происходящим.       Люси с этого тихо смеётся, потом раскрыв рот в молчании, сильно-сильно кусает щеку изнутри и поворачивается к остальным, окидывая их медленным взглядом: Эрза всё также сидела со сложенными в замок руками на столе, Грей без всякого интереса игрался ручкой, а Джувия и сама была в недоумении. Сочувствует или пытается вызвать сочувствие, чтобы Хартфилия им открылась? — Чего вы хотите? — выходит как-то слишком грубо, но блондинка скрещивает руки на груди, смотрит на них сверху-вниз и пытается хоть как-то сдерживать себя. — Ты ведь не глупая девочка, Люси. ФБР управляет поселениями, прессой, телевидением, даже связью. А если появляется или существует что-то, чем управлять нельзя, они над этими вещами издеваются посильнее, пока не получится. Так что такой вопрос, Люси, — Скарлетт делает небольшой поворот на стуле, поднимает всё ещё сложённые в замок пальцы к подбородку и совсем немного наклоняет голову, глядя на неё так хитро-исподлобья, — Как ты думаешь: чего же мы хотим? — Как конкретно я отношусь к вашим желаниям? Я не собираюсь выслушивать эти красивые речи с кучей ненужной информации. — Что ж, Люси, это хорошо, что ты у нас человек дела.       Она выдыхает, устало проводит рукой по челке и поправляет мешающие пряди. — Миру нужна революция. Людям нужна революция. Нам нужна революция. Мы хотим вернуть демократию и прежнюю жизнь. И ты нам для этого нужна, Люси. Ты нужна всем, Люси. — Нет, не надо речей! Я не какая-то идиотка, способная начать революцию чисто «за идею», — Джувия, словно очнувшись, берет чёрную папку и одним чётким движением пускает её по столу, довольно вернувшись в прежнюю позу, когда папка всё же остановилась на краю. — Что здесь? — Ответы. Наш подробный план того, что мы собираемся делать.       Блондинка нервно дёргает плечами, берёт эту самую папку в руки и быстро пролистывает содержимое, смотря на всякие графики, досье, тексты и прочее: подготовились. — Пойми, Люси, всё ведь достаточно просто: чиновники управляют людьми, а чиновниками управляет ещё один человек. Ты ведь знаешь Зерефа Драгнила не хуже нас, верно? Сколько боли тебе причинил сам Зереф, а, Люси? Неужели этого недостаточно?       Люси-Люси-Люси-Люси.       Это её имя. Почему?.. Скарлетт ведь не имела права постоянно его повторять. Уж точно не после того, что они наделали. Зачем она тогда каждый раз зовёт её, будто действительно нуждается. Очередная психологическая уловка? Ну да, чудесное предательство Нацу она не переплюнет, но почему бы и нет, пусть постарается. — Мы собираемся свергнуть Зерефа и его диктатуру. Нам известно, что помимо всего остального, он также и держит ученых в одном месте, не давая им возможности банально жить и эксплуатируя все лучшие умы только в качестве каких-то своих экспериментов. — И вы взяли меня, потому что знали о том, что я разделяю такую же позицию? — Мы взяли тебя не только по этой причине, Люси. Однако это было одним из ключевых факторов.       Скарлетт рассказывает об их плане, так трепетно кричит-молит о помощи, будто умирает, так искренне говорит о проблемах, что Люси и самой тяжело не потеряться в её ораторском искусстве. В голове проскакивает: «А игра ли это?», но только слушает и слушает, иногда кивая. Женщина не медлит, вываливает всё как есть, не врет и с проблемами финансирования, и с проблемами связей, и с проблемами вообще почти во всём: это не игра, серьёзные действия с серьёзными последствиями. Кажется, Люси уже ищет в голове варианты решения, пока не слышит: — Мы не знали кто ты, потому что о тебе нет особой информации, поэтому пришлось устроить вам с Нацу встречу. Прости за какие-то подозрительные моменты, поскольку он действовал по моим указаниям.       Блондинка чувствует, как ноги перестают держать, а сама она только оседает на пол, зарываясь пальцами в волосы: так это правда, не надумала. Она в один миг ощущает тысячи осколков в руках, таких, что колят только сердце и только внутри. Тугая боль замирает чётким осознанием месячного пиздежа и притворства. Видимо, добавки она всё же получила — явно побольше привычного рациона.       Вкусно, Люси? Или лучше сказать Лю?       Но ведь технически, они правы, и Люси это прекрасно понимала. Она ведь идеальный кандидат: женщина, зачистившая Новый Орлеан, потеряла большую часть отряда и даже на пару месяцев стала символом нескольких штатов, выступала против диктаторства и тирании, писала достаточно неплохие и самое главное актуальные статьи для массового производства. Она даже приняла тот факт, что в их положении поступила бы примерно также, но… неужели все эти слова Нацу про отношения, подслушанные диалоги и её тайны были только для того, чтобы донести в штаб? Неужели ему было плевать на смерть Джетта и Дроя, неужели он подтолкнул её начать встречаться лишь по приказу, неужели эта неделя в Нью-Йорке вообще ничего не значит? Неужели она ему неприятна?       Нет. Не сейчас, Хартфилия.       Она выдыхает, отпускает волосы и тихо считает до десяти, стараясь прийти в себя. — Пойми, Люси, у нас нет выбора. Что ты с нами, что ты против нас, мы возьмём твоё имя и наглухо привяжем к нашим речам, а потом приклеим и твоё личико ко всему, что происходит. Каждой революции надо лицо, Люси, и у этой будет твоё. Я не спрашиваю, я ставлю перед фактом.       Хартфилия медленно-медленно встаёт, плавно поворачивается к ним спиной, и, даже поборов в себе это желание кинуть стул или хотя бы показать как минимум два фака, уверенно идёт к двери: может не с идеальной походкой, прической и одеждой, чувствовала себя во всех смыслах лучше и выше их, достойней. Сжимает пальцами эту несчастную дверную ручку, не нажимает вниз, только не в силах сдержать эту дрожь от напряжения мышц, всего на пару мгновений замирает. — Я в деле.       И уходит.       Да уж, звучало лучше в её голове: кажется, она даже недостаточно сильно хлопнула дверью, просто оставив её открытой, но в этот момент в голове было столько мыслей, что блондинка тонула и тонула в них, не зная куда деться. Люси ведь никогда не умела плавать, а тут и спасательного круга нигде нет.       Блондинка идёт по коридору, придерживаясь за стену, даже не обращает внимания на кипящую жизнь в стенах офиса в столь поздний час, проводит пальцами по этим обоям с цветочками, вроде как посылает нахуй несчастную и невиноватую ни в чем секретаршу и только выходит на балкон, тут же падая головой на собственные руки.       Согласилась.       Люси погружается глубже и глубже в пучину собственного безумия, надрывно смеётся и снова путается пальцами в волосах, понимая: это правильно, то, чем они тут занимаются. Мир уже давно нуждается в чем-то настоящем, с целью добра ради добра, чтобы ослабить эту удушающую руку правительства на шее. — Чёрт, — она вытирает рукавом кофты нежеланные слёзы, аккуратно промокает глаза и сильно-сильно кусает пальцы, пытаясь хоть так перебить эту боль внутри, душевную, — Уроды. — Урод, наверное. Ты ведь про меня? — она аж подскакивает, прикрывает ладонью глаза и снова надрывно смеётся, пытаясь хоть так не зарыдать в голос. Не сейчас, нет. — Про тебя в первую очередь, Нацу. Или тебе будет привычней Невил? — он мотает головой, отводит взгляд.       Драгнил не говорит ничего, достаёт две сигареты и пододвигает к ней пепельницу, что так символично балансировала на перилах балкона и никак не падала: ни в пропасть ночного Бруклина, ни на холодный бетон этого офиса. Она берет одну из сигарет, благодарно кивает на небольшую помощь с прикуриванием, закрывает глаза и боится их открыть; впереди развалины вперемешку с жилыми домами, потому что налоги и не смогли выехать в безопасную зону. Там реальность, с голодом, частыми визитами отрядов Яблок, как бы это символично не звучало, безработицей и всё той же жизнью. — Ты хороший актёр. — Да, наверное. — Уж не поверишь, но свою роль несчастного влюблённого ты отыграл на отлично. — Знаешь, мне не всегда приходилось играть, — Люси хихикает так, непривычно и вовсе не весело, скорее истерически. — О да, знаешь, мне тоже не всегда приходилось осознавать, что я впервые за столь долгое время открыла кому-то своё сердце и позволила себе любить. — Оу, чёрт… — Оу, чёрт, Нацу, — так наигранно пародирует его фразу, что и смешно даже, — Какой же ты все-таки мудак.       Хартфилия это шепчет, контрастно и так хрипло, что по спине — мурашки, а на душе это осточертелое чувство собственного достоинства, перемешанное с дерьмом. Ничего, заслужил. — Да.       Нацу протягивает это «Да» скорее не веря, остерегая самого себя: ну же, прими уже тот факт, что ты повёл себя как скотина, она ведь как-то справилась.       За их спинами всё тот же офис с ночной работой: кажется, что-то случилось, поэтому и копошатся все тут как в клоповнике. Ну и пусть, этот шум издалека даже как-то успокаивал, будто они просто вышли на перекур посреди рабочего дня, так, поболтать о жизни и пофлиртовать немного; почему-то Люси казалось, что они неплохо вписались бы в Офис — американский, не британский, конечно же. Чем не Джим с Пэм, разве что она менее стеснительна, да и он не особо влюблён в неё.       Пиздец, Хартфилия, в своём уме вообще? Ты в курсе, что с тобой сделал этот человек или последний час прошёл просто так?       Блондинка жмурится, снова хочет укусить себя за пальцы, но только делает затяжку посильнее. Так тихо-тихо, с музыкой их сердец и дыхания: и почему у неё не получается его ненавидеть сейчас? Странно, горечь есть, но разочарования и ни капли. — Ты читал мои статьи? — Каждую. Некоторые мне даже понравились, — Нацу отвечает слишком быстро, так, будто ждал этого вопроса, — Ок’ей, большинство. — Значит, я действительно не так безнадёжна. — Слушай, Лю, я… понимаю, что действительно поступил как мудак, но я хочу, чтобы ты знала: эти полтора месяца, что я провёл с тобой, они были незабываемыми. Я много думал о том, что скажу тебе сейчас, но, честно, действительно не могу связать и двух слов. Я рад, что встретил тебя. — Какой же ты мудак, Нацу, — тишина, — Почему так? Почему не просто написать или?.. Я не знаю, почему вы решили, что влюбить в себя женщину с пост-травматическим синдромом и потом просто вкинуть ей информацию о том, что это всё на благо человечества — абсолютно нормально? — Мы ведь не знали кто ты. А вдруг ты работаешь на правительство? Всё-таки, тебя с неделю пытали, а потом ты приезжаешь в Нью-Йорк и просто спокойно работаешь журналистом. Нам надо было, — он замирает, стараясь подобрать правильные слова, — показать серьёзность наших намерений. — Я бы согласилась и так. Без всех этих… игр. — Я знал. Читал в твоих статьях. Жаль, не все здесь умеют нормально читать. И слушать. — Все равно ты мудак, Нацу. — Да. Извини.       Люси тихо смеётся, тушит свою сигарету и достаёт с кармана мятные леденцы, протягивая ему один — сомневается, но всё же берёт; ему нравились именно эти леденцы, Нацу ещё в самом начале их знакомства с удовольствием забирал их из машины себе, пока Хартфилия не видела. — Ответишь на один вопрос? — Это меньшее из того, что я могу сейчас для тебя сделать. — Просто скажи мне: что между нами?       Драгнил тихо прыскает: надрывно так, истерически. — Ты сказал мне тогда, что у тебя нет времени на игры в «Я не знаю». Так вот, теперь его нет у меня. Даже, если я прощу тебя, будет ли смысл продолжать это, если ты не будешь знать, что между нами двумя? — Ох, Лю, — он впервые за всё это время поворачивается к ней, смотрит глаза в глаза, душу в душу, и это настолько поэтично отзывается в её сердце, что она и сама сомневается в своих мыслях, ловя этот чуть ли не убитый горем взгляд серо-зелёных глаз, — Я не знаю, в этом и проблема. Скажу, что люблю, и совру, но скажу, что не люблю, и снова совру.       Он хочет это всё как-то дополнить, теряется в собственных мыслях и только слишком громко дышит, в итоге через чур медленно и громко разворачивая леденец; рассматривает голубую упаковку, крутит в руках. — Ты мне нравишься, Лю. Это я могу сказать уверенно, но что будет дальше и будет ли это дальше вообще? Не знаю. — Понятно. Зато честно. — И снова я мудак, да? — Разве что немного. И если не врёшь. — Уже нет смысла. Мы вывалили тебе все свои козыри.       Она кидает быстрый взгляд на него, аккуратно и сбоку пытается понять что действительно происходит и что он чувствует. Наверное, оно неправильно вот так спокойно разговаривать после всего произошедшего, наверное Драгнил поэтому и жался так в себя только потому, что не знал чего конкретно от неё ожидать. Может она вообще его тут зарежет втихаря? Заслужил, чего. В плане, это было бы справедливо. Относительно. — Выглядишь не очень. — Зато ты даже очень как для человека, которого только что… — Ничего. Послужит тебе уроком. — Было бы неплохо обойтись без подобных ситуаций. — Есть немного.       А может, всё не так и плохо? Нацу ведь действовал не совсем по своей воле, что от него вообще Эрза требовала? Судя по услышанному, только знакомство, сопровождение и информация, поэтому, если упустить странные вопросы «А что, а как, а где, а когда» и эту его истерику с «Либо мы встречаемся, либо мы расходимся», то всё ведь у них хорошо было. Да и они даже не переспали, так что в этом плане мужчина чист.       Стоп, Хартфилия, а какого хуя ты его вообще выгораживаешь?       Она одергивает саму себя, снова кусает за щеку и считает до десяти, приводя мысли в порядок: спокойно. Нацу задевает рукой перила, отчего застежка на рукаве его куртки звенит слишком громко для этой тишины между ними, они смотрят друг другу в глаза, пытаются прочесть как можно больше, понимают друг друга. Люси снова тонет, теперь уже от этой боли внутри него: не казалось, Драгнил действительно сожалел, что так поступил, но хватит ли ей этого сожаления?       Она ведь и не знала. Мозг кричал о том, что он мудак, а сердце разрывалось от мыслей, что это нормально.       Соберись, Хартфилия, тебе тридцать лет. Почти что. — Как же ты прекрасна.       Она вдыхает, замирает после этого вдоха и ищет хоть каплю фальши в этих словах: чувства-мысли-эмоции, всё перемешивается вместе и буквально кричит, что это взаправду. Люси улыбается как идиотка, грустно-печально, на грани, но при этом так по-настоящему и нежно, что и Нацу застыл в неверии: а заслужил ли вообще говорить ей такие слова?       Люси божественна, вот какова.       Она хватает его за воротник джинсовки, встаёт на носочки и целует, растворяясь: пусть до сих пор тонула в себе, в ситуации, но сейчас ей даже и не хотелось искать спасательный круг. Нацу не противится, только одним движением прижимает её к себе, целует так самоотверженно, будто в последний раз, не может насладиться. Их поцелуй с привкусом слёз, буквальных и не буквальных, с мятными конфетами и этой болью какого-то особенного во всех смыслах предательства.       Хартфилия в один момент отрывается, дышит ему в губы и боится поднять взгляд, всё ещё находясь в крепких объятьях. Мужчина сильно-сильно прижимает к себе, целует макушку и отпускает, позволяя ей уйти — она и не противилась, молча исчезнув с балкона, оставаясь шлейфом своих любимых духов. Этот аромат, он и был её олицетворением: такой сладкий-наивный и девичий, но при этом с чётким пониманием стойкости и уверенности носителя.       Жаль, что она не могла прочитать его мысли тогда, иначе её бы полностью заполонила одна фраза.       «Какой же я всё-таки мудак».

***

      Квартира без Нацу не была одинокой: нет, привычной, может даже тихой, но не одинокой; не для Люси. Вообще, странно было находить какие-то из его вещей и постоянно складывать их подальше, ругаясь на саму себя и тот факт, что нигде не было нормальных ящиков, тех, что закрываются и не остаются коробкой на видном месте куда не прячь. Наверное, это и было тяжелее всего: осознавать, что произошедшее правда, и тот диалог на балконе тоже имел место быть.       Она ведь действительно как подросток — по самому настоящему влюбилась и теперь закрывала глаза на все недостатки. Вот же дура. А Нацу ведь совестно теперь за её чувства, неловко получится, если на почве этого он и сам начнёт к ней чувствовать что-то более, чем симпатию. Или вполне неплохо?       Беременность? Нет, революция — вот же реальный стимул для крепкой любви.       Хартфилия отмахивает подобные мысли, ругает саму себя за подобное и возвращается к закипевшему чайнику, вздыхая: обожглась. Женщина недовольно обрабатывает ожог, не понимая даже зачем — никогда ведь не занималась подобными бытовыми травмами, отчего тогда сейчас?.. Она садится на пол, закрывает лицо ладонями и позволяет себе хоть немного поплакать, впервые за эти дни. Кажется, становилось легче.       Она ведь сама свалила это всё на свои плечи — чего плакать? А Люси ведь действительно не понимает почему: сегодня так много дел, а она сидит тут и всё. Так странно.       Хотя, скорее странно было чувствовать себя частью чего-то настолько секретно-масштабного, вчитываться в предоставленные бумажки и помечать недостатки, анализировать, пусть это и несложно вовсе — им, как оказалось, всего лишь надо найти несколько инвесторов, а всё остальное она способна решить и сама, так сказать, уже со своих контактов. Да и финансирование легко привлечь, если постараться. Именно эта лёгкость и пугала её, намекала печальными исходами затеи и почему-то отталкивала, заставляя снова и снова вчитываться в бумажки чёрной папки. Вот же оно — через почти что полтора месяца конвенция на тему выбора нового заместителя самого Императора, где он будет выбирать кто из его двенадцати шавок достоин чуть больше похвалы, чем остальные: удивительно, кто же отсосет своему боссу лучше; какой же идиот откажется от возможности устроить парочку мирных протестов длиной в неделю-полторы в парке прямо возле Капитолия.       Спойлер: точно не они.       Ещё один спойлер: её прозвали Огненной Люси с отсылкой на Китнисс Эвердин и «Голодные игры».       Хартфилия оставляет свои попытки на нормальный завтрак, быстро сьедает пару ложек овсянки с клубникой и подолгу стоит у своих вещей, не зная даже что надеть: кажется, руки сами тянутся к привычным штанам карго, джинсовке и майке, но в итоге приходится перебирать джинсы с футболками, искать что-то под настроение. Она думает, что одета слишком по молодежной моде, ещё и с этим эко-пакетом, так что в метро ловит достаточно мужских и девичьих взглядов, читая книгу (в этот раз пыталась продолжить «Замок» Кафка, но за месяц не помнила большинство). Чёрт, и о чём она вообще думает?       В офисе достаточно мрачно и скучно, но, если учитывать то, что это её офис — ничего особенного, здесь всегда было так. Её рабочее место привычно не убрано и с кучей зелёной живности, которую чудом не забыли поливать: кажется, заслуги всё той же Лаки. Так-то, работы особо и нет, поэтому она усердно делает вид, что пишет статьи, пока сама пользуется доступом к интернету и накидывает пару слов для будущей встречи, выписывает разные цифры, пытаясь запомнить как можно больше, ищет какую-то нужную информацию.       Их план был достаточно прост: помимо уже убежденных групп типа тех же хиппи, студентов и ярких демократов, добить менее радикальных преследователей, публично выступая на разных конференциях, тв-шоу и дебатах, косвенно намекая, что что-то «не так». Основная опасность и была в том, что личность должна быть достаточно публичной и медийной, чтобы её не грохнули после первого же громкого заявления, а поскольку с этим статусом Люси хоть и косвенно, но справлялась, так что… их ставка была на то, что её не убьют.       Хотя бы до самой конвенции, а там уже её смерть даже на руку им ляжет в случае чего.       Чёрт…       Блондинка уходит после обеденного перерыва с Олиеттой, даже не прощается с остальными и снова исчезает в метро: лица вокруг, казалось, смотрят только на неё, осуждают, сочувствуют, ненавидят. Она теряется в толпе, садится не на тот поезд и просыпается от этого состояния только возле финансового района, даже не рядом с Чайна Тауном. Понимает — это уже перебор.       Хартфилия выходит на первой же остановке, оглядывается по сторонам и, даже не подумав особо, идёт в Батарею. Там вокруг люди, живут своей жизнью, пьют дорогой кофе из ларьков и просто сидят на траве, болтая о разном; над водой туман, так символично. Она и сама ведётся, покупая итальянский капуччино за дорого, садится прямо на траву, наплевав на лавочки вокруг и действительно выдыхает.       Просто забыла какого же это — жить для себя.       К Хартфилии подсаживается какой-то парень, играет ей на гитаре Стинга и поёт «Moon over Bourbon street», а потом исчезает, подарив улыбку напоследок. Вот же он — Нью-Йорк, в таких мелких встречах без имен, вечном поиске себя и дерьмовым кофе, если ты заранее не закажешь «по-итальянски». Да уж, скучала ли она по этому? А как же. Блондинка гуляет по городу аж до вечера, ужинает этой дешевой пиццей с какой-то мелкой забегаловки и кайфует от метро после час-пика, когда тихо, немноголюдно и всегда с интересными историями или книгами.       Домой она приходит с какими-то тюльпанами, купленными на последние деньги в карманах: разноцветные, с неодинаковой длиной и раскрытыми лепестками, но они так пестрили своими красками, что женщина не удержалась, трепетно неся их чуть ли не с два квартала и улыбаясь прохожим. В подъезде она ещё с минут десять болтает с какой-то из соседок, долго-долго обсуждает с ней морковный пирог с корицей и даже записывает себе рецепт, ухватив с несколько кусков на тарелке — как и за что так и не поняла, но ещё с минуту благодарила эту женщину и хотела было принести ей какую-то из своих побрякушек из других штатов, но буквально-таки забыла обо всём, когда поднялась на свой этаж.       Что за хуйня? — Удобненько? — Чё? — тушкой у её двери лежал никто иной как Драгнил. Ну серьёзно? Прямо под дверью? Он же знал, что Люси хранит запасные ключи под ковриком, зачем тогда?.. — Давно сидишь тут? — Смотря который сейчас час. — Не знаю. Больше семи точно, — он встаёт, потягивается и хрустит шеей, довольно улыбнувшись. — С четырёх плюс минус.       Она хмыкнула, как-то именно по-женски и с толикой удовольствия, достала из своей сумки-пакета ключи и замерла прямо с ними в руках, кинув на него застопорившийся взгляд через плечо. — А ты не подумал, что я могла просто зайти, не разбудив тебя? — Ну, я же подпер ногой дверь, чтобы ты не открыла, — мужчина гордо приподнимает подбородок и даже сам выпрямляется, победно так улыбаясь.       Блондинка вопросительно поднимает брови, и, провернув ключи три раза против часовой стрелки, смело толкнула дверь вперёд, открывая её в квартиру. Внутрь квартиры, не в подъезд.       Нацу вмиг переживает красочный спектр эмоций на лице, разочаровавшись далеко не только в самом себе. — И зачем же ты меня ждал? — она облокачивается спиной к стене, скрещивает руки под грудью и даже незаметно делает шаг вправо, становясь на ступеньку — именно сейчас ей почему-то хотелось казаться выше, и эта идея показалась самой реалистичной.       Молодец, Хартфилия, может ещё попросишь его подождать, пока ты сходишь переобуешься в каблуки? — Тут такое дело… ладно, не буду тянуть резину. У меня есть два билета на «Холодное сердце»… мюзикл! Не хочешь сходить? — Драгнил как мальчишка, так мило покраснел и так смешно опустил взгляд в пол, при этом конечно же не забыв чесать макушку в привычной себе манере, что Люси прямо на той несчастной ступеньке и опешила.       Женщина неловко спускается вниз, подходит к нему близко-близко и невзначай заглядывает в глаза: немного боли, сожаления, надежды и всё тех же смешинок, что и раньше. Даже не забавно, скорее непривычно. Нацу не выглядит как человек, издевающийся над ней, ровно как и не похож на теперь уже вроде как коллегу по работе.       О, нет, это была далеко не игра и не просьба Эрзы. И она это, несомненно, понимала. — Господи, что же мне с тобой делать, — Люси это выдыхает и произносит на этом же выдохе, приподнимает ладонью чёлку и прикрывает глаза на пару секунд, думая: «А стоит ли?».       Мозг активно кричит «Скорее нет, чем да, но, поскольку монетку подбросить мы не можем, то остановимся на «Иди нахуй», а сердце только и тычет всеми возможными силами на тот факт, что дверь уже открыта. Зайти внутрь и оставить всё на рассмотрения Драгнила? Этот из разряда тех людей, что ещё часа два простоят под буквально открытой дверью, пока не устанут и сядут.       Да что же делать, блять?       А ведь она всё ещё держала в руках тюльпаны и тарелку морковного пирога с корицей. Стоп, серьёзно? Да, держала. — Да, глупо было надеется на что-то после того, что произошло, — он неловко качается вперёд назад и так забавно пожимает плечами, перебирая что-то в кармане толстовки. — Ты называешь это глупо? — Это если цензурно. — Господи, я об этом пожалею, — блондинка, даже не поднимая взгляд на тут же повеселевший вид Драгнила, заходит к себе, ногами снимает обувь (кому-то теперь придётся мыть задники кроссовок!) и поворачивается к нему: стоял и смотрел как нашкодивший ребёнок, ей богу, — Ну заходи, пока я не передумала.       Нацу залетает, не заходит, забирает у неё вещи с рук и по-хозяйски несёт всё это на кухню, уже, судя по звукам, заваривая её любимый чай. Нет, ну нормально? Она внимательно разглядывает два красочных билета на тумбе и только хихикает себе под нос, понимая: запомнил ведь, что она хотела попасть именно на этот мюзикл. Женщина думает: «Это твоих рук дело, Хартфилия. Довольна?», но на самом деле только наигранно хмурится и внимательно наблюдает как он старается на её кухне, листая какой-то из журналов со стола — раз уж такая ситуация, чего это она должна париться? — Как дела в штабе? — она хватает с фруктовой корзины пару виноградин и как бы невзначай смотрит на его реакцию: хмурится, даже немного кривит губы. — Вроде нормально. Не знаю, я разгребал дела в редакции, всё же, мне ещё платят зарплату. Ну, я имею в виду должны платить. — Неужели у вас аж настолько плохо с деньгами, что ты получаешь только за статьи? — Вообще да, но ты не подумай, на основной работе мне хорошо платят. Стой, — он ставит на стол две чашки — её и свою, купили ещё во второй день здесь, — садится напротив и подозрительно так щурится, глядя прямо на Хартфилию, — только не говори, что тебе поручили разгребать наши денежные проблемы? — Нет, конечно, — он выдыхает, — я сама решилась. — Лю!.. — мужчина всего на миг застывает со странной гримасой, будто сейчас должно было произойти что-то ужасающее, не меньше, а потом только грустно так садится, смотря ей прямо в глаза — Нахуя? А главное зачем?       Люси хихикает, наливает себе зелёного чаю и хватает с тарелки кусок этого самого пирога, с корицей и морковкой. — Камон, эта революция ведь и в моих интересах. Или ты всё это время действительно только тусовался рядом со мной для галочки? — Я ведь уже говорил, что вне рабочих моментов я действительно с тобой «просто тусовался». — А я ненавижу зелёный чай. — А можно говорить что-то менее очевидное? Я ведь пытаюсь тебе доказать, что я не такой уж и сильный мудак. — А ты не пытайся.       И это «А ты не пытайся» звучит так легко и вскользь, будто и не имело никакого значения — такое невесомое, бисерное. Простила? Нет, но вполне может позволить себе закрыть на это глаза. Хотя бы сейчас, когда не было времени решать проблемы между друг другом — оно утекало сквозь пальцы бланжевым-планшевым песком, рассыпалось на мириады ситуаций.       Люси не кричала о своей боли — банально не умела. Сидела на полу совсем рядом с ковром и смотрела на Манхэттен стеклянными глазами, забавно шевелила пальцами ног и колыхала в руках бокал, думая о своём. Она прижимает к себе колени и не включает отопление, постоянно поправляет волосы, но не убирает их с лица, пытается хоть как-то ощущать себя живой.       Было за полночь, а Нацу уже давно ушёл домой, оставив после себя помятую бумагу на столе и вымытую посуду. Он и казался таким — летний ветерок с толикой грусти и веселья, но прощально обнял её, исчезнув в темноте лестничных пролетов.       Время не лечит, нет, даёт немного на подумать, немного на пострадать, но в целом не лечит — разве что до того момента, пока ты не начнёшь лечить себя сам: по крупицам, собирать осколки и стучать пинцетом по фарфору, склеивая себя воедино, с разводами, алебастровыми полосками-шрамами на коже.       На записке подробно расписанные моменты когда он перед ней «провинился», начиная от поручений Эрзы (смотреть: заставить встречаться, чтобы вы не разошлись) и заканчивая украденными конфетами из машины. Так и пробирает на улыбку, ведь знает — он писатель, такой же как и она, мог настрочить что угодно, но решил как всегда то, что гложет душу: и её, и его, — вместе.       Кажется, до этого момента она только охуевала — не совсем понимала, пыталась себя убедить, что прекрасно всё осознаёт, но только снова терялась где-то и почему-то, не зная ответов. Оно и так, эмоциональные месячные только-только закончились, реальные вполне скоро начнутся, а на носу революция — анекдот от жизни в трёх словах без панчлайна. Да уж, Люси точно смешно не было.       Время не лечит — позволяет вобрать в себя свою боль и провести сквозь сито, рассматривая каждую из струек: нефритовые, карминовые, они сияли адским пламенем и вырисовывали ответы в людях вокруг. Так кого она выберет, вот её дилемма. Хартфилия не открывает окно, но представляет перед глазами снежные пучины, снова раскладывает пальцы ног веером и внушает себе этот холод вокруг; лучше моря. Она ведь всегда так делала, закрывалась ото всех и ждала, когда пройдёт, всегда приходя с ответом, разве что-то изменилось сейчас? Скарлетт властная и крутая, да, у неё и цвет волос чермной такой, багровый, она держит эту организацию на своих плечах и не просит помощь, просто ставит перед фактом, что ты становишься их частью.       Даже без имени — они ведь буквально нигде не подписывались своим названием или типа того, да и это «Начало» звучало немного убого.       Скорее всего, именно поэтому она и накидала какие-то глупые дизайны плакатов в стиле тех же «Голодных Игр» (ну а что, стоит пользоваться своими же прототипами, если можно так сказать). Но ведь она не Китнисс, вряд ли сможет быть такой же идеальной и без грехов, даже зомби своего первого убила ценой жизни другого человека — до сих пор не смела произносить его имя, оставляя в памяти только лицо. Она когда-то сказала ему, невзначай: «Не бойся замарать руки в этой погребной яме из дерьма. Или просто не вылезешь», ещё до всей еботни с зомби и во времена, когда Люси была частью уголовных расследований, а спустя года замерла при виде первого же мертвяка, позволив мужчине быть укушенным.       Тогда он спросил: «Сколько мне осталось?» и все последние часы своей жизни играл с сыном в какие-то войнушки на больничной койке; совсем не осуждал.       Женщина вытирает слёзы, теряется в альмандине вина и обёртке чёрного шоколада, в огнях небоскрёбов вокруг. Что ни история — новая драма, хоть книгу пиши.       Ей говорят: наверное, в этом и смысл — отстранить от себя других, чтобы не было этой пытки потом. А Люси смеётся с этого, потому что потом и нет пытки, потом ты через день хоронишь людей, вместе с новобранцами и этой их «грязной работой», потому что они тоже люди, а чин не освобождает от отвественности; её — в разбитых судьбах, в разбитой себе, в мечтах. Потом ты отстраняешься не потому, что боишься потерять кого-то, к кому привяжешься, а потому что боишься принять, что ты не почувствуешь той боли, когда потеряешь. Тебя нет — закалён и уничтожен, ты становишься таким открытым и радостным только для того, чтобы обмануть самого себя, вот же жизнь, ты живешь, ты не существуешь.       У неё глаза цвета этой самой жизни — такая себе палитра между умброй жжёной и коричневым марсом, залитая всем что было и прошло.       Потом приходит осознание правды, когда хватаешься за кого-то одного, не такого кволого как ты, но тоже побитого, потому что другой и не поймёт. Цепляешься за него и не отпускаешь несмотря ни на что, закрываешь глаза на любое дерьмо в свою сторону, ловишь все плевки и понимаешь, что живешь. Твой спасательный круг без спасения, тот самый соулмейт из фильмов, к которому привязываешь себя сам и потому, что хочешь нутром, телом. Просто находишь в нем отдушину.       Потом не чувствуешь лопаты и влажной земли с червями, не видишь трупы зомби-людей и не слышишь крики о помощи.       Потом убегаешь в Нью-Йорк, потому что там не было твоих зачисток и этот город отзывается сериалом «Секс и Город» из моментов, когда вы с Каной искали кассеты, чтобы пересмотреть.       Потом кошмары по ночам.       Хартфилия ложится поздно, потому что часами может смотреть в потолок без мыслей «А что дальше», потому что каждый миг знает что там, за стенами, а что тут, в стенах, потому что не хочет врать хотя бы себе и потому что пишет эти дурацкие статьи, чтобы не врать остальным. Она живет истиной всё это время, давится аксиомой о «недолго и несчастливо» и не может закрыть на это глаза.       Такая смешная: жалуется на других по отношению к себе, но при этом становится на их сторону.       Вернется к своему постулату за логикой, но исходное положение, допущение, принимаемое без доказательств, всё равно покажет, что она шла к этому, что шесть лет назад, что два.       Её выбор совершить революцию, её выбор не убивать себя.       Люси оставляет напиток здесь же, уходит к себе в спальню и ложится спать, закрывая глаза: пустота. Лёгкая и приятная пустота.       Так ведь оно и работает — выговориться?

***

      Их совместное путешествие без явных обид началось с того момента, как Люси очень не тонко намекнула, что название у их конторы — дерьмо. Все, на удивление, её поддержали, тут же укоризненно глядя на Скарлетт и предлагая какие-то свои варианты. И пусть такой момент казался ей необычным и странным, но такая дружеская атмосфера пока только настораживала, даже после того, что они решили выдвинуть все возможные варианты и проголосовать за лучший. В плане, они ведь серьезная организация, готовая пойти на такие меры ради общего блага… разве могут люди здесь быть настолько расслабленными и веселыми, что ли?       И, глядя на все эти их постоянные развлечения, на дружескую атмосферу, Люси и самой становилось дурно, потому что буквально не верилось: она точно туда попала? То самое место удивляло, снова, и в этот раз возможно и в приятную сторону, но бдительность она так и не утратила, желая поскорее покинуть здание. Больше туда и не являлась.       Да и миссия у неё была другая — теперь они именовались «Пятьдесят первый штат» (с учётом того, что Пуэрто-Рико уже давно стёрт с лица Земли) и даже так намекали на в какой-то степени радикальность своих действий, так что и Хартфилии пора приступать не только к бумажкам и договорам.       Пришлось снова с неделю ходить на обычную работу и вечерами сидеть дома с Нацу, болтая о журналистике, фильмах, прошлом — обо всём, что приходило им в головы. Как и до этого, собственно говоря. Возможно, даже после недели Нью-Йорка (если быть точнее, Бруклина) уже с перспективы Драгнила, а он даже заставил покататься с ним на скейте и постоянно возил только на шумном мотоцикле с языками пламени по бокам, ничего между ними сильно и не поменялось, однако некоторые моменты для женщины всё же прояснились, позволяя спокойно выдохнуть в некоторых вопросах самой себе, но всё это всё равно казалось странным, ненормальным.       Ну и, конечно, всё закончилось тем, что она заставила натянуть Нацу смокинг и помогать ей выбирать нужный наряд, всучив бейджик «Пресса» и потащив его на «…супер важное мероприятие, от которого зависит почти всё, так что, пожалуйста, улыбайся, маши всем ручкой и делай вид, что тебе очень и очень интересно, договорились?».       Это самое мероприятие было, скажем так, не очень: действительно нудно, пафосно и слишком карикатурно, будто из каких-то фильмов или книжек, где все очень красивые, богатые и добрые, пусть и срут друг друга за углами. Из плюсов — Люси в шикарном длинном золотом платье с разрезом на бедре и тонкими бретелями, которые были спущены на плечи, чем подчеркивали всю её миниатюрность и аккуратность, и это вполне компенсировало тухлую атмосферу вокруг. Даже если учитывать, что она постоянно говорила с какими-то толстыми и серьёзными мужчинами на светские темы и попивала без остановки алкоголь, слабо ему улыбаясь во время смены бокалов. Ну а что он? Он активно делает вид, что просто наблюдает, пока сам пытался работать — не все ведь попали сюда по списку гостей (не все также будут знать как же он мысленно ругал Хартфилию, когда она подошла и шепнула ему на ухо успокоиться и просто наслаждаться, потому что этот самый бейджик был только для вида).       Хотя, сказать честно, здесь было забавно. Относительно. И если закрыть глаза на реально странные ебала богатеньких людей вокруг, здесь действительно было… неплохо.       Богатая зала с кучей золотых украшений в стиле классического рококо мерцала в глазах светом канделябров под высоченными потолками и блеском бокалов, мигающих вокруг на подносах официантов. Фуршет и вправду был в стиле подороже-побогаче, с кучей, причём, почти буквально, разных блюд и напитков, достать которые было не так уж и легко, поэтому Нацу пару раз пытался узнать у блондинки откуда же у неё пропуски на такого плана мероприятие, но их редкие встречи у тех же столов с едой оставались только встречами, после которых женщина игриво улыбалась и снова исчезала с громкими воскликами-приветствиями с всё новыми и новыми людьми.       Вопрос с ответом «Иди нахуй», так сказать.       Поэтому Драгнил, наслушавшись какого-то чёрта джаза, который здесь конечно же играли именитые музыканты, переключился на контингент, ненавязчиво влезая в чьи-то разговоры двумя-тремя фразами и оставаясь в на некоторое время в разных компаниях, чтобы внимательно слушать очередную сплетню и достаточно яро реагировать: женщины мнимо принимали его в свой круг, то ли считая геем из-за цвета волос, то ли считая геем из-за его наигранных реакций. Но, в итоге, даже такое развлечение вскоре наскучило, отчего он начал считать плитку, какие-то узоры и прочую ересь, пытаясь хоть как-то себя занять — а ведь прошло всего с два часа.       О, Нацу готов был забрать все свои мысли назад, потому что как же здесь было откровенно-говоря душно. Это просто ужас. Буквально и не буквально, но он чуть ли не сдыхал от того насколько же это место его заебало. — Хей, — где-то справа появляется Люси, кокетливо поправляет выпрямленные волосы и чмокает губами, ставя бокал на стол. — Хей, — мужчина и сам ставит свой напиток где-то рядом с её, поворачивается к ней и снова осматривает с ног до головы: ох, ну как можно выглядеть настолько сногсшибательно? Господи, спасибо, это лучше всех этих актрис с фильмов по типу Анджелины Джоли, которых все боготворят за красоту. — Скучаешь? — И как же ты догадалась? — он распрямляет скрещённые до этого руки под грудью, и сам становится ровнее, выше. — Такая музыка хорошая, — женщина в ожидании приподнимает брови, привлекательно-маняще мнёт губы и дотрагивается своими пальцами к его, намекая.       Он стоит с пару секунд, смотрит глаза в глаза и недоуменно так моргает, пытаясь уловить смысл. Она типа… хочет поговорить? Или это какая-то кодовая фраза, о которой его не предупредили? — Я бы даже сказала танцевальная. — А, — он тут же хитро ухмыляется, галантно протягивает руку вперёд и чуть наклоняется, — Подарите мне танец? — С удовольствием.       Она обхватывает его локоть и вместе идут ко всем этим танцующим парам, становятся так, ближе к краю, и неспешно смыкают руки, дожидаясь конца мелодии — с десяток секунд, смотрят друг другу в глаза и слышат только своё дыхание, тихое-тихое, воздух немного пьянящий и дурманящий, а люди вокруг сливаются яркими пятнами-огнями, кружащими без остановки. Мини-оркестр начинает новую музыку: легкую, ненавязчивую и словно невесомую вообще. Нацу кладёт свою руку ей на талию, пальцами скользит вверх, к лопатке, и застывает так, совсем легко-легко и будто не прикасаясь вообще, она обхватывает его руку где-то возле плеча и так изящно раскладывает пальцы, будто была рождена ради этого; они подходят поближе друг к другу, но держатся на расстоянии, оставляя после себя это желание сомкнуться-разойтись, находясь на переферии этих двоих понятий, балансируя между близостью и вечным прощанием.       На сцене певица протягивает первые слова «Body and Soul», с такими почти что мотивами Морганы Кинг и интимными напевами, что и кажется вовсе, что это для них двоих. Они не кружатся как все, делают эти маленькие шаги в такт вперёд-назад, словно парят, смотрят только друг на друга, глаза в глаза, губы в губы, да и вообще находятся рядом-далеко, что и вовсе не от сюда. У неё спина искрит золотом волос, сливается с блеском платья, сияет контрастом на фоне всех этих вычурных нарядов вокруг.       Драгнил сильнее подхватывает её меж лопатками, позволяет достаточно резко откинуться назад и медленно-медленно, сантиметр за сантиметром, сделать это движение вправо на его руке — также резко поднимает вверх и лишь на секунду замирают, находясь непозволительно близко друг к другу, соприкасаются губами-дыханием и вмиг расходятся — он поднимает её правую руку и, всё ещё удерживая также невесомо уже за талию, раскручивает вокруг её оси. Люси снова отклоняется назад, в этот раз совсем несильно и лишь на миг, сама же опускает их руки и закручивается в правую сторону, отходя и возвращаясь назад: снова смыкают руки, переплетая пальцы, снова подхватывают друг друга где-то у плеча и на лопатке, снова держатся где-то между далеко и близко.       Они отдаются лёгкой мелодии вокруг, делают эти маленькие шажки и сами не замечают как оказываются уже ближе к центру, блондинка снова кружится в этих движениях, закрывает глаза и замирает спиной к нему: плавно поднимает руки вверх и чувствует аккуратные движения снизу вверх по своему телу. Она откидывает голову назад и как-то странно обхватывает-обрамляет его голову с шеей своими руками, поворачивается лицом к лицу и остаётся губами к губам.       Скользит ладонями вниз по спине и снова чувствует чужие пальцы на талии: в этот раз сжаты крепко и надежно, они не казались дымкой прикосновения, нет; она поднимает руки обратно к его лицу, кладёт их куда-то между шеей и скулами, щекочет невесомой дымкой прикосновений пальцев. Ноги сами двигались в такт музыке, делая эти маленькие шажки чуть ли не на месте и разворачивая их по уже въевшемуся квадрату своих движений.       Они теряются в плавных па, взмахах вперемешку с беззвучно-горячим дыханием друг друга и этих пристальных взглядах. Музыканты играют одни из последних нот, и Люси это знает, легонько закусывает нижнюю губу и выдыхает слишком рвано, не так как до этого. Драгнил не спрашивает, и сам дожидается последней нити этой мелодии, последнего вздоха неизвестной леди, протягивающей «…my body and soul», сокращает эти несчастные сантиметры и целует, так аккуратно-нежно и с привкусом легкого алкоголя.       В зале повисает небольшая пауза, и им кажется, что только для них — так интимно и трепетно, Хартфилия отстраняется и всё ещё замирает с этими приоткрытыми губами, падает лбом ему в грудь и тихо-тихо хихикает, не желая отходить. Кажется, она противоречит своим же чувствам — как минимум, их половине. — Не думала, что ты умеешь танцевать, — он загадочно усмехается и ведёт её обратно к фуршетному столу, под взгляды других и уже новые мотивы джаза. — Посмотрим что ты скажешь, когда мы повторим ту самую сцену из «Грязных танцев», — она хватает его за руку, где-то выше запястья, наклоняется поближе и удивленно так смотрит, не веря. — Не может быть, — Драгнил всё ещё ухмыляется, загадочно хмыкает и пожимает плечами, мол, нет так нет, — Ну уж нет, ты не можешь вот так это сказать и всё. Ты сейчас серьёзно? — Вполне. Я занимался танцами с Эрзой в старшей школе, когда она готовилась на конкурс, так что… — Знаешь, если бы ты сказал мне об этом в самом начале нашего знакомства, я бы отдалась тебе ещё на том балконе. — Самый большой промах в моей жизни.       Люси легко улыбается, съедает ровно две клубники с фруктовой тарелки и как-то слишком грустно выдыхает, рассматривая собственные носки туфель. Драгнил обеспокоенно кладёт ей руку на плечо, молча пытается спросить что же произошло и ждёт хоть какой-то реакции: стоит и стоит, не обращая абсолютно никакого внимания.       Потому что у неё проснулась, мать её, совесть, которая снова ругалась с головой и собственными чувствами, ведь нельзя же целоваться с человеком, который вроде как тебя предал, но одновременно с этим и можно, потому что он ведь не предал, а вполне объяснился, да и вообще просто выполнял поручение.       Женщина тут же успокаивает саму себя мыслью о том, что уже разрешила самой же себе дать ему второй шанс, снова противоречит этой же идее, и вяло улыбается, возвращаясь к нему. — Кстати говоря, я сумела договориться о личной встрече с нашим главным инвестором. Он не сильно богат, но когда вкладывается в проекты, то другие сразу же захотят ущипнуть кусочек его доли.       Драгнил отпускает её, неловко мнёт манжеты своего пиджака и пытается понять такую резкую смену темы. — Так вот чем ты занималась всё это время. — Ну да, не все же могут позволить себе тыняться без дела, — блондинка потирает ладони и выхватывает у ближайшего официанта два бокала с белым игристым, протягивая один ему: который уже был по счету? Кажется, кто-то сегодня напьётся. — Неправда, я нашёл себе пару замечательных подружек, — он кивает головой куда-то в сторону, но там стояло так много людей, что женщина и не пыталась рассмотреть хоть кого-то конкретного. Да и какая разница? У неё есть дела поважнее, к примеру, ещё немного шикарнейшего просекко или не менее шикарный мужчина напротив. Нет, Люси, хватит думать о мужиках, поправка, о мужике, буквально есть дела поважнее. — Старше за шестьдесят или за семьдесят? — Не надейся, я не раскрою их возраст. Некрасиво раскрывать возраст женщины, между прочим. — Что, свой ты тоже не сказал? — Я смотрю у кого-то хорошее настроение.       Она хихикает, скрывая улыбку за бокалом, щурится немного и забавно пританцовывает плечами в такт музыке. Люси сияла ярче этого дурацкого канделябра ценой с целое состояние. Мужчина и сам подхватывает это настроение, играется с ней бровями и мимикой лица. — Тебе не кажется странным, что тусовка устроена ближе к классическому стилю, но играет джаз? — блондинка на этот вопрос фыркает, уверенно наклоняет голову набок и кивает. — Здесь нет стиля, только пафос. Это ведь Пегасы, — она пожимает плечами, — Хотя сегодня ещё достаточно тухло, обычно такие штучки здесь выкидывают, что мне даже сильно жаль потраченные деньги. — Пегасы? — Ты что, не догадался? — Хартфилия довольно улыбается, кладёт свою руку на обратную сторону его ладони. — С почином тебя, милый. — Я виделся с Пегасами только раз, и, хочу тебе сказать, их начальник пытался облапать мою задницу. — Я бы поступила также на его месте. Что? Не смотри на меня так. — Женщина, вы что, домогаетесь ко мне? — Что? Ну уж нет, дай тогда хоть задницу потрогать, а уже потом обвиняй. Я не хочу получить статью просто с ничего. — Мне уже бежать за копами?       Хартфилия загадочно сверкает глазами и делает ещё один глоток, специально выдерживая эту паузу в разговоре: оба смотрели друг другу в глаза и так легко поддавались этой игривой атмосфере вокруг, флиртуя без остановки. — Люси! Душка, как же мы давно не виделись, — к ним подходит женщина в фиолетовом платье и высокой кудрявой укладкой с просто невероятным зачесом, тут же захватывает просто лилипутскую по сравнению с ней Хартфилию в объятья и рассматривает с ног до головы. — Дженни, милая, как дела? — Всё просто супер. Как ты сюда попала? Точнее, почему пришла? Я думала, что это приглашение тоже полетит в мусорку. — Ну, сегодня ведь день рождения Ичии, как я могла пропустить? — Как это мило с твоей стороны.       Женщины ворковали друг с другом ещё минут пять, пока эта самая Дженни не удалилась искать своего ненаглядного, взяв с Хартфилии обещание пообедать с ней и разбрасываясь какими-то названиями стиля «что-то на богатом» даже, когда отходила от них. На Драгнила она так и не обратила внимания, кстати говоря. — Раз уж эта стерва здесь, то скоро и мы наконец сможем встретиться с нужным нам человеком, — он удивленно поднимает бровь и ещё раз глядит в сторону Реалайт, потом поворачиваясь обратно к уже своей блондинке, — Ну а что? Она стерва, не буду ж я от тебя этого скрывать. — Мм, женская драма. Увела твоего парня? — Увела мой материал. И ушла в модели, как ни в чем небывало. — Сучка. — И не говори.       Они успевают постоять в разных частях зала и поесть с разных фуршетов, посмеяться-похихикать с каких-то знакомых и незнакомых людей, посекретничать и даже немного посплетничать, хоть как-то развлекаясь на этом мероприятии. О да, всё же здесь было душно — за деловыми разговорами Люси думала, что ей просто казалось, но даже находясь с Нацу, мнение не особо изменилось: ноги уже болели от слишком высоких каблуков, на грудь давило чёртово ожерелье, а уши устали от этих дурацких серёжек для подобных встреч, да и что говорить о том, что она давно уже замёрзла, а алкоголь в последнее время вообще не согревал.       Было уже давно за полночь.       Они стоят у окна, прячутся ото всех в портьерах и всё равно с чего-то смеются, со своего, личного. Нацу смешит её странными движениями и пародиями на эти песни, что без остановки играли с другой стороны залы, она наигранно кутается в шторы и дополняет его импровизации, время от времени присоединяясь к этим странным танцам в тесном пространстве окна, скрытые от глаз других тяжелыми бархатными тканями и темнотой ночи, только вдвоём. Драгнил уже и не поет, просто кружит её и проговаривает тексты знакомых песен, стихами-лирикой завораживает сердце и чуть было не доводит до слез таким трепетом. А ведь Люси ненавидела поэзию.       В зале становится шумнее, от чего они аккуратно выходят из своего укрытия и, переглядываясь без остановки, присоединяются к общей толпе. Хартфилия пытается внимательно выглядеть кого-то среди кучи лиц, дергает мужчину за рукав и шепчет ему на ухо, куда смотреть: он, как назло, глядит куда угодно, но не на нужного человека, поэтому блондинка только тянет его куда-то ближе к туалетам, затягивая в коридор с бархатно-альмадтиновыми коврами и огромными портретами неизвестных ему людей на всех стенах. Позолота переплеталась с этим ненастоящим богатством, с этой безвкусицей и нереалестичностью вокруг, но Нацу только то и делал, что глядел на женщину впереди: ходила вперёд-назад и говорила что-то себе под нос, пару раз сделала подобие упражнений для разработки мышц лица и речи, а потом ещё размяла шею с плечами, недовольно скривившись от этого хруста. — Сейчас мы поздравим господина Котобуки — нет, не спрашивай, имя реально странное, — с днём рождения, а потом я представлю тебя. Надо будет сказать что-то на подобии: «Мы хотим помочь другим, для этого и существуем». Обязательно говори что-то про людей, а не контору, иначе он не будет заинтересован, — она взволновано берет его за руки и смотрит так пристально в глаза, словно предупреждая, — Когда зайдём в кабинет, спроси чем так вкусно пахнет. Обязательно. — Понял-принял. — Я не шучу, всё серьёзно. Да, он немного странный, но он хороший человек и всегда готов прийти на помощь, так что замолвит за нас словечко перед Бобом и, может, даже устроит личную встречу. Хотя, лучше без встречи. Лучше ведь без встречи? — Боб это тот, который немного лысый?       Хартфилия на миг замирает, немного шокировано улыбается, неприлично раскрывая рот, и даже прикрывает губы ладошками, будто не веря. — Тебя пытался полагать за задницу Боб? — женщина хихикает так, слишком громко и удивленно, ждёт заветного кивка и действительно сильно бьёт его в плечо, тут же утыкаясь в руку лбом. — Господи, Драгнил, только с тобой могло такое произойти. — Наш козырь и инвестор это человек, который пытался полапать меня за задницу на глазах у более, чем сотни людей? Я веда правильно понял, да? — Ух, всё больше и больше подробностей.       Люси не в силах остановиться, подтрунивает над ним без остановки и ведёт себя как бестия. Ещё раз он ей хоть что-то расскажет — это ведь невозможно терпеть. Он невольно портит свою прическу, без конца теребя свои волосы, прислоняется к стене и скрещивает руки на груди, требовательно глядя на блондинку и ожидая, когда же закончится этот поток «юмора» про харассмент, папиков, его должность в газете и прочее-прочее. Видимо, не скоро. Хотя, на самом-то деле, ей надоело уже через пару минут, когда она начала поправлять вначале свой внешний вид, заставляя Драгнила искать чуть ли не каждую складку или лишнюю волосинку, а потом и вовсе чуть ли не заново укладывать уже его волосы, перевязывать бабочку и делать прочую подобную ересь. Вот хоть убейте — до него не доходило от слова совсем зачем же так сильно прихорашиваться для встречи с её вроде как друзьями. Да, судя по всему немного странными, избалованными, лишёнными чувствами стиля, богатыми, но всё же с друзьями. Не все ведь знакомые должны быть такими же крутыми как Кана, Стинг или тот же Роуг, могут же иметься в запасе парочка… необычных вариантов.       Господин Котобуки появился с кучей сексуальных полураздетых охранников и ещё троих достаточно молодых парней модельной внешности, оказавшись… очень и очень низким человеком с крашеными рыжими волосами по плечи и в белоснежейшем костюме — такого точно в рекламу стирального порошка или подобной утвари, все домохозяйки будут пищать от восторга, выстирав футолки до чистейшего белого.       А потом накинулся на Хартфилию с объятиями, ловя кучу чмоков-поздравлений и радостных визгов от этой женщины, которая буквально без умолку что-то ему говорила или чем-то хвасталась — Нацу разбирал этот лепет с божьей помощью, не меньше. И, сказать честно, с этой же божьей помощью пытался не рассмеяться, когда от силы сто шестьдесят семь (на каблуках) сантиметров Люси наклонялись, чтобы ещё пару раз обнять этого мужчину сто шестьдесят от силы. От большой силы. — Ичия, познакомься, это Нацу Драгнил, мой ну очень хороший друг. Но, думаю, ты знаешь его как Невила Дракмана, — она кладёт ему руку на грудь и прикладывает ладонь ребром ко рту, будто рассказывая секрет, — он просил этого не говорить, но мне еле удалось вытащить его из редакции, и, знаешь что? Как только я сказала чей именно это праздник — он тут же согласился. — С днем рождения и приятно с вами познакомиться, господин Котобуки. Присоединяюсь ко всем замечательным словам мисс Хартфилии, — Драгнил подходит поближе, чтобы пожать руку и просто выпадает из вселенной, задерживая посильнее дыхание. И Люси… обнимала его раз шесть? — У вас чудесный аромат.       Ага, стоит стеной уж точно на целый этаж, если не больше. Господи, как будто освежителем для туалета в лицо брызнули, аж глаза выедает. — Ох, какой же он душка. Скажи, Люси? — она кивает и здоровается уже с теми тремя парнями сзади. — Я лично разработал этот чудесный парфюм, но с тобой готов немного поделиться. Ну же, говори, где ты подобрал эту душечку? У меня нюх на эти дела, так что и не думай увиливать от ответа. — Боюсь, скорее она меня «подобрала», чем наоборот. — И не говори, Люси у нас такая. Правда, парни? Люси ещё та чертовка.       Вся компания снова загалдела-зашумела, начала что-то рассказывать непосредственно про Хартфилию, только вот одновременно и вчетвером, так что Нацу пришлось только кивать и иногда даже говорить какие-то дежурные фразы по типу «Ничего себе» или «Не может быть», чтобы слышать удовлетворительную похвалу со стороны их главного — Ичия то и дело находил место, чтобы переспросить что-то у своих парней или похвалить себя самого через других, но в итоге спохватился и только потащил их к кабинету, приказав этой своре охранников ждать снаружи и обустроить им напитков с закусками по красоте. Котобуки ещё с минут десять водит их по собственному кабинету и показывает разные штучки, потом садится в высоченное кресло возле гостевого дивана и сливается с ним этой же белизной костюма. Господи, Нацу готов был отдать душу за номерок его химчистки. Счастье в мелочах, так сказать.       А ещё, кажется, ему теперь понятно, почему Люси пыталась так серьёзно приготовиться к этой встрече — банально настраивалась морально на этот пиздец. Даже энергичность Хэппи казалась просто несчастным первым уровнем по сравнению с этим боссом восьмидесятого как минимум; кажется, знакомства Хартфилии хоть и могли сыграть им на руку, но пока у них больше шансов разве что свести весь штаб в могилу, если учитывать, что это просто маленькая шавка в разнообразии богатых друзяшек. Господи прости иметь такое состояние с кучей фетишей-странностей в придачу.       А в чем дело, собственно говоря? А собственно говоря, Котобуки-то принялся их нюхать, интересуясь чем они пахнут, как и откуда.       Приятный бонус от встречи с надеждой на спонсорство. — Что за ароматный кусочек ты принесла для нас в этот раз? — мужчина в кресле забавно дернул ногами, ещё раз к чему-то принюхался и замер в ожидании. Нацу кинул недоверчивый взгляд на через чур уж расслабленную Хартфилию — немного странный? Да он пиздец какой фрик. Лишь бы Драгнил сейчас ошибался и у неё не все друзья такие. — Ох, Ичия, есть у меня тут кое-что горяченькое. — Насколько? — Невероятно горячее, — она делает слишком гламурный и непривычный для неё взмах рукой, — Ты слыхал о такой организации, как «Пятьдесят первый штат»? — Люси, душка, ты как всегда умеешь меня заинтриговать. — У них есть кое-что, чего вам не сможет дать никто в этом мире. — Ну же, не томи меня, душка. — Революция. Настоящая.       Ичия опешил, так и замерев в ожидании подтверждения этой информации от самой «душки» — та сидела нога на ногу и хитро-с намеком улыбалась, стреляясь глазками. Действительно чертовка. — Душечка, боюсь, я не совсем понимаю. — Я встретила очень и очень талантливых молодых ребят, которые также как и мы ну просто задыхаются от этой руки правительства у нас на шее, — Люси говорит манерно и обиженно, так театрально-непривычно, но завлекающее, что мужчина только поправляет свой белоснежный пиджак и проявляет это сострадание в легком прикосновении к её ладони, — Когда ты последний раз покупал себе ароматы Шанель? Все мы довольствуемся старьём только потому, что их продают в Эл-Эй. — Ох, Люси, милая, ты как всегда читаешь мои мысли. Ну же, продолжай, что то за чудесные люди. — Скоро будет конвенция, какие-то очередные дела Зарефа, но не о том. Если мы сможем убедить людей не боятся выйти на митинги, то у них просто не будет шанса, как принять наши правила. И никто не пострадает. — Это гениально. Действительно гениально. — Ах, это не всё. Это большой секрет, но мы с Нацу уже состоим в ней, и, — внимание, — он даже был одним из её основателей. — Это просто ОМГ! О мой господи! — Нацу думает: «А разве это именно так должно?..». Ладно, думать вредно в этой ситуации. — И я не шучу, Люси, душка, такую сенсацию для меня могла найти только ты. — Не стоит, Ичия, я просто не могла не рассказать этого тебе. И, между прочим, ты вообще первый, кто об этом знает. — Мы в деле, Люси, я тебе гарантирую это два миллиона процентов. Наш журнал, наш канал — мы везде будем крутить намёки про ваше существование, я тебе это обещаю как коллега коллеге. — Если бы, насколько мне известно, сам Зереф заморозил все их счета и ребята остались вообще без денег, — Хартфилия также наигранно вздыхает и снова кладёт Драгнилу руку на грудь, состроив такую грустную-грустную мордашку, поэтому он невзначай щипает её куда-то за бедро: он ведь так и привыкнуть может к подобным жестам, — Но Нацу молчит как рыба. — Если это окажется правдой, то это действительно двойной ОМГ! — Нам нужна финансовая помощь. — Нацу, не молчи. Что хочет ваша организация? Всё, что угодно в честь моего дня рождения.       Драгнил ловит уверенный кивок блондинки всё ещё где-то под плечом, даже немного вздрагивает под настойчиво-ожидающим взглядом Ичии, который чуть ли не задушить его готов был от радости. Так, видимо самое время сморозить что-то благородное. Как там говорила Хартфилия? — Мы хотим помочь другим, для этого и существуем. — ОМГ! Три раза ОМГ! Парни, запишите это! Я хочу видеть это во всех заголовках! Но не цитатой, ни в коем случае, пусть это будет комментарий со стороны, — он тут же садится за стол и выхватывает чистый лист, начиная что-то увлеченно писать, — Люси, душка, можете на нас рассчитывать. Это тройное «да» от меня и от Боба, и мне плевать, если он откажется, потому что я сказал тройное «да». — Я знала, что тебе можно довериться, Ичия. — Уж мне-то можно, поверь. — А у вас… не найдётся позвонить?       Котобуки лишь махнул им рукой в качестве прощания и кивнул одному из парней, намекая: выполняй. Русый парнишка неспешно выпроводил их из кабинета, и, поцеловав руку блондинки на прощание, указал рукой в сторону соседней двери, где, судя по всему, был телефон. Охранники, стоявшие до этого под дверью целой кучей, забрели в кабинет, оставив Хартфилию и Драгнила один на один с отголосками джаза издалека.       Они смотрят друг другу в глаза, улыбаются как идиоты непонятно с чего (то ли было радостно, то ли было смешно от самого Ичии), но в итоге только бросаются с объятиями, так, что Драгнил поднимает женщину в воздух и кружит, кружит, кружит. Ставит на землю, Люси даже визжит тихо-тихо, повторяя это «Получилось!» под нос. И замирают, вот так: в своих-чужих объятьях, глядя глаза в глаза; она тонет в этой дымке, которая окутала зелень, он не может насытиться этим оттенком. Она выдыхает, рвано, дико, делает шаг назад и поправляет и без того идеальную прическу, пряча локоны за ухо и слабо улыбаясь. — Я отойду ненадолго? Всего один звонок. — Да, конечно. Я подожду тебя в холле, если ты не против. — Нет, конечно. Я недолго.       Идиот-идиот-идиот. Такой момент… мог и поцеловать.       Она смотрит ему вслед, прикладывает вечно холодные ладони к щекам (хоть какой-то плюс) и выдыхает уже спокойней, на миг прикрывая глаза: что же с тобой творится, Харфтилия?       Блондинка заходит в эту комнату, не включая света находит телефон и тратит с минуты две на то, чтобы просто смотреть в окно на луну, на огни Манхеттена, искрясь в собственных мыслях и ощущениях: чувства к Нацу, вперемешку с всё ещё непонятными ей самой обидами, ответственность за свои действия, которая будет далеко не сейчас, эта революция, спонсорство. Она ведь не больше Леди Гаги, а столько всего свалилось на её плечи. Нет, это необходимо — пусть как не оправдывала себя мысленно типа «Это из уважения к ней», но в первую очередь Люси делала это для себя.       Набирает знакомый сердцу номер, нервно мотает на палец провод телефона и только слушает эти гудки в трубке, невольно начиная снова сомневаться: нужно ей самой, но надо ли другим?.. — Ciao? — Кана, это я, Люси. Не спишь? — Sei fuori di testa? Люси, два часа ночи, конечно я не сплю. Indubbiamente! — женщина по ту сторону телефона ворчит без остановки, так, что блондинка только улыбается и радуется от осознания того, что это та самая Альберона, родная и такая домашняя. — Не ругайся, мне надо тебе кое-что сказать. Это очень важно. — О, sì, именно в два часа ночи. Sicuro, Люси! — Я устраиваю революцию. Нас много, целая команда. Но, поверь мне, пока всё хорошо и у нас замечательный план, так что всё будет хорошо. — La rivoluzione? — Да, революцию. Самую настоящую.       Альберона предательски молчит. — Idiota! Donna stupida, stupida! Умереть вздумала? Как только мой отец в городе, я тут же выезжаю к тебе! Не обговаривается! Nessuna obbiezione! — Как скажешь. Спасибо тебе. — Мы поговорим об этом по моему приезду. Не вздумай умереть! Понимаешь, dimenticare. Могу по слогам произнести. — Конечно.       Шатенка так резко вздыхает, со всхлипом, явно закрывает ладонью губы и сдерживается, чтобы не зарыдать. — Кана, ты ведь понимаешь, что мы победим? Всё будет как прежде. — Прости, Люси… я должна была помочь тебе ещё два года назад. — Кана, милая, всё хорошо. Я люблю тебя. — Ti amo. Пожалуйста, не умри там до моего приезда. — Я ведь в Нью-Йорке. Здесь безопасно. Разве нет? — Donna stupida, stupida…       Хартфилия смеётся, на самом лишь подсознании угадывает перевод и смысл, поражаясь, как она умудрялась так гармонично вкидывать итальянский меж слов даже спустя года. В этом и была вся Кана — с горячим нравом и вечным желанием поругаться, она обладала и безмерным похуизмом, ворча обо всём только для виду и морального спокойствия (которое также идеально компенсировалось алкоголем). — Fino a, у меня тут партейка в покер незавершенная, так что я побежала. — Ты же возмущалась, что ты спишь? — Я для виду, donna. Это же очевидно. — Давай, срывай там куш побольше и вали скупать все запасы вина в Яблоке. Жду тебя. — Fino a!       Хартфилия выдыхает, обхватывает себя руками и падает на ближайший диван, так и застывая: так хорошо; она была с ней. Женщина лежит так с минуту, промокает совсем чуть-чуть влажные глаза и быстрым шагом идёт в холл — мужчины там не оказалось, поэтому блондинка только выдыхает и спускается вниз, находя Драгнила у своей машины. Он улыбается, ждёт её, чтобы открыть дверь и улепётывает за водительское сидение, ловя придирчиво-недовольные взгляды: да, здесь нет поля и всё такое, но машина-то не его. — Ты не против заехать к ребятам? Они должны ещё работать, так что обрадуем их этой новостью, — Нацу клацает радио и останавливается на волне с песней Леди Гаги, облокачивается руками на руль и ждёт ответа блондинки, уже не терпя того, чтобы поехать. — Только, если ненадолго. Иначе я засну прямо в офисе. — Супер! А потом я отвезу тебя домой. Кстати, будем ехать медленно, потому что я как бы ещё пьян. Да и ты тоже. — Чёрт, я совсем забыла… — Да не парься, я и не в таком состоянии водил.       И пусть это звучало не очень убедительно, скорее в духе «Ну, мы либо разобьёмся нахуй, либо разобьём только машину», но она испытала так много всего за этот день, что только молча махнула рукой, пристёгиваясь и прислоняясь лбом к стеклу: так тихо вокруг.       Манхэттен словно заснул, отзываясь одинокими фигурами через квартал и тусклыми вывесками, которые, казалось, и сияли только по случайности, отражая свет луны. Словно спит. Хартфилия водит пальцем по стеклу, рисует какие-то узоры и растворяется в этой прохладе. Тишина. — Сегодня было круто, — Драгнил выезжает на мост, поглядывает время от времени на сонную блондинку и улыбается самими лишь уголками губ, — если не учитывать, что немного душно. — Да, было круто… Я уже и отвыкла от подобного плана мероприятий. — Ты у нас светская дама? — Немного. Надо же как-то реализировать себя в журналистике. Не у всех есть образование и нагретое местечко в Журнале Уолл-стрит. — Камон, Нью-Йорк Таймс покупает твои статьи. — Не всегда же.       Они снова молчат, слушают какой-то новый трек по радио и просто сидят, рядом и беззвучно: так спокойно. Люси жадно вглядывается в жилые улицы легального Бруклина, в таких же редких прохожих и ещё меньше количество каких-то вывесок, только эти разноцветно-кирпичные домики, характерные этому району, да пустота вокруг. Ну конечно, четвёртый час уже пошёл, все либо уже спят, либо ещё не встали. Не верится аж, что ты в Нью-Йорке.       К штабу они подъезжают как-то слишком быстро, без этой возможности достаточно насладится ветром одиночества и без остановки зевая: что Драгнил, что Хартфилия, оба сейчас не могли остановить эту усталость. Он придерживает ей дверь и пропускает внутрь, после подгоняя сзади этими до жути нечестными щипками за спину-руки, под девичьи визги и возмущения, но они все же поднимаются на третий этаж, заходят в офис и быстро пробегают к кабинету Скарлетт, под удивленные взгляды секретарши (она хоть иногда спит?) и тихие разговоры откуда-то с канцелярской комнаты. — У нас хорошие новости! — Нацу довольно заходит внутрь, заваливается на диван именно так, чтобы полу-спящий Грей должен был подвинуться и довольно закидывает руки за голову. — Приветик, — Джувия приветливо машет рукой и отходит от стола начальницы, целуя их по очереди в щеки, — Что, вы сходили на нормальное свидание? — Что? — Джу, — Нацу требовательно смотрит на хихикающую подругу и виновато улыбается Хартфилии, мол, я здесь не причём. — А ты, головешка, вижу и часами пользоваться не умеешь. До утра было вообще невмоготу подождать, да? — Фулбастер, словно ребёнок, пытается спихнуть друга с уже нагретого места, но в итоге только закидывает на него ноги, развалившись на всю длину дивана. — Слышь, умник, я, в отличии от тебя, делом занимался. — А, то есть я здесь сидел и дрочил в пустоту, по твоему? — Слушай, давай не будем обсуждать твои сексуальные предпочтения и фетиши при всех. — Ну да, а то если переключимся на твои, то это надолго застрянем.       Драгнил хмыкает, величественно расправляет плечи и смотрит на него так поверхностно, словно на челядь. — Вот знаешь, в английском языке больше миллиона слов, но я никогда не смогу связать нужные, чтобы доступно обьяснить насколько же сильно я хочу сейчас ударить тебя стулом. — Ты просто двух слов связать не можешь, умник. — Хуюмник. — Нацу, Грей! Люси, рада тебя видеть, — Эрза бьет ладонью по столу, и сама встаёт с насиженного места, поправляет свою юбку и разминает шею, подходя к ней, чтобы пожать руку. Блондинка смело принимает это рукопожатие и всё ещё мнётся у двери, ловя любопытные взгляды Локсар и более серьёзно-рабочие от Скарлетт, — Что-то случилось? — Люси потащила меня на вечеринку Пегасов, и, господи боготвори эту женщину, просто спасла нас. — Что значит «спасла»? — Я нашла нам первого инвестора. И, скажу больше, они уже взялись за нас, — Эрза молчит с пару секунд, а потом лишь в неверии снимает очки, прикрывает ладонью глаза и впервые улыбается, повергнув всех в шок.       Нет, прям серьезно улыбалась от счастья. — Эрза, всё в порядке? — Джувия обеспокоено дотрагивается до её руки, поглядывает время от времени на Нацу с Греем, будто ища помощи, легонько сжимает плечо и аж дергается от чистого, заливистого смеха рыжей. — Пегасы нас спонсируют.       Люси смотрит на них всех, беспокойно теребит ткань платья и удивленно хлопает глазами, не в силах понять: а что, собственно, происходит? Мрази и сволочи в её глазах, она глядела на их объятья, на радостные визги Джувии и даже не недовольную рожу Грея, зависла и после того, как Нацу сгрёб её в общую охапку и только думала, думала, думала… Они ведь обычные люди, чего она так… удивляется. Они — обычные.       И вправду, что ни говори, что не делай, но они люди, и это — цель их жизни. Конечно они бы так поступили, конечно они бы пошли на любые уловки, чтобы связаться с ней, конечно они пытаются выжить.       И Хартфилия позволяет себе расслабиться, позволяет хоть немного-немного открыть душу этим людям, позволяет хотя бы попытаться понять их, а не просто отрицать, мысленно обязывая и убивая.       Позволяет себе наконец принять их.       Она сделала первый шаг, чтобы простить.

***

      Это был ад: буквально ад. Альберона, конечно же, как самый, блять, честный и трудолюбивый человек в мире, приехала к ней через три дня после звонка, и как бы Люси не была рада её видеть, но когда запасы алкоголя в её доме превысили запасы круп — забеспокоилась. И, зная свою новую-старую соседку, о своей печени в первую очередь.       Нет, конечно, были плюсы в том, чтобы утром просыпаться под веселое «Colazione italiana! Люси, время итальянского завтрака!», съедать парочку вкуснейших свежих круассанов с апельсиновой цедрой и запивать всё это капучино с граппой, но когда её распорядок дня превратился в опоздать на работу, потому что встали в девять, — отсидеть до обеденного перерыва, потому что Кана давно не была в Манхэттене и ей надо куда-то и где-то пройтись, — поужинать помидором с салатом в лучшем случае, потому что её снова подтянут на встречу со «старыми» друзьями (с которыми шатенка знакома не более месяца, если повезёт), — вернуться домой и лечь спать чёрт знает когда, потому что подруга соскучилась и надо же обсудить всё-всё-всё, — то Люси подзаебалась от этого алко-фестиваля с кучей работы в штабе и редакции, на которую она добросовестно забивала хер. И тут просто слава богу, что Нацу вкинул ей из солидарности какой-то из своих материалов, а «речи» она подготовила заранее, потому что выезжала буквально на божьей помощи и умением выкручиваться из ситуаций, мол: «честно-честно, я не пинаю хуи». Но брать с собой в штаб Кану тоже было не вариантом. Ну, как сказать, с ней вообще недалеко уйдёшь.       Так-то они и оказались в ситуации: «блин, Люси выступила только два раза, а до конвенции у нас осталось шесть недель, что же делать», когда Эрза впервые проявила свой железный характер и заставила её четыре часа без остановки репетировать в присутствии непосредственно её, Нацу, Грея и Джувии, после которых ещё и устроила всеобщий брифинг, время от времени проверяя присутствие блондинки. — То есть, если верить нашим подсчетам, то мы видим такую картину, что уже 63% населения Нью-Йорка за нас и это значит, что мы медленно, но уверенно движемся… — Хартфилия речи Грея особо не слушала, скорее думая о своём и всё ещё покручивая вилку в руках (откуда она у неё, честно, не помнила).       К столу с напитками и едой, об который так удачно облокотилась женщина, прячась от всеобщего внимания, подходит Нацу, откладывая и свой бланк с бумажками куда-то в сторону. Он и сам устал за это время, а если учитывать, что все те четыре часа он выступал то в роли интервьюера, то в роли дебатера, то он должен быть заинтересованным в этом собрании не меньше её (спойлер, ноль остаётся нулем в обеих вариантах). — Помято выглядишь. Что, вариант съехаться со мной звучит заманчивей? — блондинка смотрит исподлобья, самими лишь губами шепчет: «Не дождёшься» и пытается отвлечься хотя бы на него, чтобы не витать в облаках ничегонеделания. — Вообще, я скоро сопьюсь. И это крик о помощи, а не тема для зависти. — Я могу временно переехать, чтобы сбавлять темпы Каны.       Она смотрит на него недоверчиво-брезгливо так, хочет сказать что-то в ответку, но в итоге только начинает перебирать фрукты с ягодами, ковыряясь в них вилкой. — Тогда ты спишь на диване.       Кто-то подавился слюной, мм. — Стоп, серьёзно? — Да. Всё равно скоро уезжаем в тур, так что… До нашего отъезда можешь пожить третьим.       Он аж завис, глядит на блондинку и пытается понять в чем подвох: кажется, он был в том, что его нет. Нет, не показалось. — Да ладно? Дыня? Почему в этих гребаных фруктовых тарелках всегда так много дыни? Кто вообще любит дыню? — Люси недовольно отодвигает несчастную тыквину и выбирает клубнику, борясь с желанием поднять взгляд, потому что знала, что от этой счастливо-удивленной физиономии уж точно не сможет сдержать смех, за что получит от Фулбастера, или, того хуже, от Скарлетт. — Вообще, Эрза любит дыню. — По ней видно, что она любит дыню.       Он, на удивление, смеётся, причём слишком громко и явно выдавая их род деятельности, так что ей приходится использовать лучший из своих методов, ударив мужчину в плечо — в этот раз действительно сильно и даже грозно сверлит взглядом. — Не смотри так, я тоже ненавижу дыню, — она закатывает глаза и пытается повторить свою попытку с «присмирением», — Что? — Ничего.       Он ещё с пару секунд наблюдает за женщиной, а потом возвращается к их дилемме фруктовой тарелки, тут же замерев: одна. Там осталась всего одна клубника. — Когда ты?.. Чертовка. — Ловкость рук и никакого мошенничества, — Хартфилия улыбается, демонстративно сьедает краснейшую ягоду и даже довольно облизывает губы, слушая тихий бубнёж над ухом. — А, ебать, ребят, спасибо за внимание, — видимо, Грей всё же заметил их незаинтересованность. — Этот тоже любит дыню, судя по всему.       Поэтому, простояв в уголочке ещё с пару минут, они всё же свалили в приёмную, с которой единогласно проголосовали на свалить ещё дальше, оставив на секретаршу передать Скарлетт о «срочных делах».       А потом Люси Хартфилия принялась отмаливать все свои грехи за все свои жизни, потому что до этого был не ад, нет, приятный разогревчик. И если она всю жизнь знала, что водку с пивом мешать нельзя, то только спустя двадцать четыре часа в одной квартире с этими двумя челлендж поняла, что, оказывается, нельзя мешать Нацу с Каной, которые удивительно спелись ещё в первый час нормального знакомства. Она ведь тогда даже курицу дотушить не успела.       Это было сродни какого-то телешоу, где она себя чувствовала тем самым персонажем ситкома, который не хочет принимать участие в этом дерьме. Вот прям максимально.       Но в итоге блондинка даже не пыталась ругаться на их выходки, просто наблюдая и молча молясь о своём благополучии: семьдесят два часа длились вечность, если не больше.       Хотя, было что-то забавное в том, чтобы рисовать посреди ночи Драгнилу всякие корячки на лице, а утром наигранно спихивать всё с одной на другую, пряча мицелярку вместе с перманентным маркером — о да, он даже в магазин пошёл в шапке, проклиная всех женщин в мире. Да и когда они купили старый проектор на барахолке просто ради того, чтобы устроить ночь кино на крыше, пусть Люси и замерзла к чертям, отчего большую половину времени тискалась с мужчиной под пледом и выслушивала замечания вечно пьяной и вечно в топах (и пусть сверху курточка, но зато в топе) Каны, но и в этом была своя доля каких-то новых, забывшихся, воспоминаний. У этих двоих по коробке фейерверков в жопе, а блондинка только и делает, что поджигает, ворчит иногда, но всё равно оберегает от того, чтобы не сгорели полностью; переживает. Она ведь и не против вообще, что они вот так вот спелись вместе.       Альберона наконец рядом, ночами жмётся к ней и иногда плачет, сама того не осознавая — может и знает, но никогда об этом не говорит. Как и блондинка умалчивает о том, что уже давно засыпает ближе к утру и обязательно после того, как долго-долго посидит на кухне за чтением какой-то из книг, относящихся к классике. Либо после того, как поубирается на собственных же полках, пусть там и было чисто. Кто знает, что происходит в её башке всё это время. И Люси знала насколько же это важно, вот так тратить часы на кухне только ради бессмысленных споров по поводу разных существующих и нет поп-групп, после которых у них шли обсуждения реальных политических проблем с решениями и быстрыми переключениями на разные школьные истории, потому что не могли наговориться — в этой женской (плюс Нацу) идиллии они и находились, не веря в то, что наконец спокойно, находясь на грани и в любой момент готовые сорваться с места, если надо. Те вещи, что у них были — они ведь не забываются просто так, остаются кошмарами наяву и вечными попытками убежать куда-то подальше, всё равно зная, что в том месте будешь как в клетке; что в безопасности.       Хартфилия не спит, потому что кошмары — Кана знает, от того и лезет к ней обниматься, поскольку не была с ней в этот момент и теперь сожалеет об этом сильнее всего, Нацу знает, потому что и сам не раз просыпался от криков на кровати, пытаясь её успокоить: на утро блондинка и не помнила, снова рассказывала ему что-то бесполезное и не понимала отчего он такой сонно-недовольный по утрам.       Поэтому они и вместе.       Поэтому и позволяют друг другу падать в пучину бесконечных забав, словно вдвое младше.       Кто-то притащил домой карту Манхэттена — они долго строят маршруты и в итоге коллективным разумом рисуют огромный член, ещё долго с этого смеясь. А по пути покупают пазлы на тысячу фрагментов, потратив более пяти часов на сбор «уродской» по мнению Альбероны картинки. После выступают в Центральном парке ради того, чтобы купить себе мороженого, поют вроде как Тейлор Свифт, не попадая в ноты и даже не зная слов, но только заставляют прохожих улыбаться вместе с ними, почему бы и нет. Завтра ещё успеют устроить этот вечер презентаций с рабочего компьютера Хартфилии и потом отметят всё это дело заходом в самый большой Таргет штата. Успели бы. Но блондинку, под общие завывания на заднем фоне во время вечернего просмотра «Мегамозга», по домашнему телефону вызванивают в офис, так что женщина только пожимает плечами и даже заводит будильник, действительно чувствуя маленький такой укол совести за свою безалаберность. Но не сильно большой, так, на процентов семь-восемь из ста.       И дальше смотрит как Роксана влюбляется в злодея, ненавидит его за ложь и это предательство, но всё же прощает, потому что он — для неё, и наоборот.       Люси тогда только устало хихикает и кладёт голову на плечо Драгнила, мысленно посылая его куда подальше с его выбором этого мультфильма, но и сама не может устоять. Начало созависимых отношений, часть её ПТСР или просто тот факт, что она действительно влюбилась? Господи, ну почему в «Секс и Город» не было подобной ситуации, она что, зря фанатела по мистеру Бигу все свои подростковые года?       Они ложатся спать слишком поздно и после очень и очень долгой игры в Монополию, в которой пусть и обманом, но победил Нацу, уничтожая просто все познания Люси в экономике и даря такое моральное разочарование, что и представить себе сложно. Немного обиженная, она ещё с минут десять жалуется Кане, специально громко и печально ожидая заведомого «Кажется, кто-то не умеет проигрывать!» с гостиной, чтобы угрожать ему отсутствием завтрака и ещё какими-то бытовыми вопросами, пока Альберона не заткнёт их: типичная ситуация этих пяти дней, когда в квартире становится тихо с ожидаемого «Да блять». За тишиной — тихие посиделки женщины на кухне, поглядывает на мирно спящего Драгнила, ещё обдумывает что же и как же, пока не ложится обратно в постель, ругая саму себя за отсутствие психотерапевта. Таблетки ведь ей как прописала знакомая знакомой и без особого обследования, так и без особого энтузиазма; на этом и жила. Господи, как же дерьмово и жалостливо звучит, аж стыдно. Хартфилия ругается ещё чуть-чуть, жмётся к подруге посильнее и иногда вытирает слёзы с лица, чтобы не опухло завтра.       А завтра она действительно работает как проклятая, строчит аж две хороших статьи и приезжает домой ближе к семи: уставшая встречает весёлого Нацу на пороге с просьбой съездить с ним за напитками для запивки алкоголя, а то у них, — как жаль, — закончился Швепс. Так она и стояла с открытым ртом в коридоре собственной квартиры и глядела на ключи от мотоцикла этого мужчины, слёзно умоляющего её им спиться сильнее. Да, немного злится, да, снова ворчит себе под нос, но в итоге только спускается обратно вниз, уже слушая какую-то очередную историю над ухом. — И чем же вы занимались, пока я работала? — Встали чёрт знает когда, потом доели то, что оставалось в холодильнике и проголодались. Короче, ничего полезного, — он открывает ей дверь подъезда и галантно пропускает вперёд, даже немного наклонившись, — А, ещё я устроил себе тренировку в парке, пока Кана ходила на встречу с кем-то. — Ого, какой продуктивный день. — Камон, вчера ты участвовала в наших схемах. — Это было вчера.       Он достаёт два шлема и протягивает поменьше ей, тут же замирая и понимая: а умеет ли Хартфилия водить мотоцикл вообще? — Что такое? — она уверенно застёгивает шлем. — Ты ведь умеешь водить, да? — Нацу и сам надевает себе защиту, боязливо держит ключи у сердца и даже начинает сомневаться в этой идее. А может пешком? Подумаешь, в Севен Илевен нет того самого с гранатом, но зато его золотце будет в безопасности. Спойлер: это не про Хартфилию. — Серьёзно? Вот такой монетой ты платишь мне за мою доброту? — Я так, уточняю.       Она фыркает. — Умею.       Люси обиженно выхватывает ключи у него из рук, садится на транспорт и немного растеряно всё разглядывает, чувствуя прикосновения горячих ладоней к талии. Так, ладно, ей же когда-то объясняли как эта штука работает, подумаешь, три года не каталась, разве это так сложно? Ответом послужил визг мужчины сзади и непрекращаемый бубнёж, который она буквально чувствовала своей спиной: то ли он пытался её проклясть, то ли уже делал это в третий раз, но крепко сжимает её внутренности, точно пожалев о своём решении, так сказать, прямо со старта. Тут уж либо они убьются, уж либо Люси убьёт только Драгнила, третьего не дано. — Господи, кто учил тебя водить?! — Нацу хоть немного ослабляет свою хватку только у светофора, где они вроде как спокойно останавливаются на красный, так что он хотя бы на миг выдыхает, прекращая молится со скоростью света. — Мой бывший. — Теперь я понимаю, почему вы расстались. — Да нет, он просто мудак, — Люси трогается с места поспокойней, – Вот же козёл, куда он прёт?! Ты видел? — Драгнил уже придумывает хоть какое-то оправдание, примерно понимая, что сейчас сделает женщина, но только теряется в переосмыслении всех своих грехов, — Держись покрепче, я это так просто не оставлю.       И как бы блондинка не газовала, как бы не пыталась догнать этот белый автомобиль, но успокоилась она только после того, как уверенно показала фак водителю в лобовое, сделав лишний круг и резко высадив после него мужчину у супермаркета, довольно улыбаясь и чуть было не скача от радости — он почему-то подобного настроения не разделял, стоя у бордюра с необычайно белым цветом лица. — Ну? Тебя долго ждать? — Да, иду.       В Таргете она расходится лишь сильнее, попросив взять ещё парочку вещей, помимо Швепса, и используя его в качестве носильщика, рассказывая ему что-то про свой офис, накидывает всё больше и больше вещей, хаотично водя по отделам и подолгу споря какие желейки взять, не решаясь между жабками и более классическими медведями, потом ещё с вечность выбирает печенье и остальные закуски, будто угрожая, что они сегодня смотрят её любимые ромкомы девяностых с красивыми концовками и костюмами мечты — он даже начинает ловить кайф от подобного бытового события, уже и сам подхватывает какую-то из идей или историй, смело меняет их маршруты и даже соглашается доебгаться к одному из работников, чтобы сделать потом пару комплиментов под «Вы сделали мой день, ребята!». И свалить в отдел гигиены, где они будут ещё долго рассматривать зубные щётки, срочно решив купить себе новые со Звёздными Войнами (минут семь спорили о том, кому достанется та с рисунком маленького Йоды, пока Драгнил не нашёл себе с Дартом Вейдером, злобно хихикая).       Поэтому ехали домой они относительно спокойно и без жёсткого тремора Нацу. А ещё без Швепса с гранатом — кто бы мог подумать, что он так иронично закончился именно в этот момент.       Хартфилия, зайдя в квартиру, кричит что-то Альбероне на кухне и сваливает в душ, жалуясь на то, как же сильно она за сегодня устала. Мужчина закидывает пакеты на кухню и даже заставляет сожительницу помочь их разложить, выслушивая чуть ли не целую лекцию-удивление по поводу зачем и куда они потратили столько денег. А потом она утаскивает его в коридор, заставляя тащить с кухни откуда-то появившийся ящик тёмного пива. — Я ухожу, развлекитесь тут как следует, — шатенка сменяет тапки-акулы, передаваемые от одного фаната этой вещице к другому, выискивает где-то на полке свои сандали и подмигивает Драгнилу. Тот сразу же натягивает тапки-акулы себе, довольно ставит этот самый ящик на пол ближе к двери и облокачивается боком о стену, подпирая грудь руками. — Вообще, то Люси не шутила, когда говорила, что между нами ничего такого не было.       Альберона смеётся, натягивает сандалину и замирает, глядя на серьёзное лицо мужчины, вдруг понимая, что он тоже не шутит. Прям сильно не шутит. — Тогда надо исправлять, — она хлопает в ладоши и смотрит на него так, с намёком, — Женщина готова безоговорочно, вот прям буквально incondizionatamente, переспать с парнем только по трём причинам… — Издеваешься? — он улыбается, закидывая голову к потолку. — Bene, cosa volevi, — Кана пожимает плечами, так спокойно продолжая эту тему, — у тебя ж в глазах написано, что ты хочешь трахаться. Lo vuoi davvero. — Господи помилуй.       Нацу закрывает рукой глаза и искренне пытается делать вид, что ему это неинтересно, но только продолжает выслушивать от подруги, скептически так ухмыляясь. — Il primo, если парень ну просто пиздецки красив. Secondo, если парень пиздецки богат, — она оглядывает его и немного кривится, сочувственно кладя руку на его плечо, — Ну и если у него sexy задница. По первым двум пунктам ты пролетаешь. — Спасибо. — Но задница у тебя ничего. Ладно, я пошла, сиди осмысляй.       Проблема началась с мысли: камон, это же Кана. И когда Нацу спрашивал себя «почему?», то ответов служило медленное такое осознание, что потому что это же Кана — да, она постоянно пиздит что-то невпопад, но, тем не менее, пиздит по существу и довольно-таки правдиво. Ну, если это не сарказм, конечно, но в этой ситуации даже тупой бы понял, что это не был один из видов иронии.       Поэтому когда Люси вышла из ванной, напевала себе что-то под нос и громко шлепала пятками о плитку на кухне, копошась в тумбочках и дораскладывая оставшиеся вещи, она удивилась, попав в эту тишину вокруг. — Кана уже ушла? — блондинка снова скрывается в ванной, шаркает баночками и заходит в спальню, так и застыв с не до конца размазанным кремом на лице и охуеванием в глазах. — Нацу, а чем это ты… занимаешься? — Лю, скажи честно: у меня красивая задница? — У тебя что?       Он внимательно крутился у зеркала и разглядывал свою жопу, только сейчас повернувшись к Хартфилии: даже пояс её халата, и тот ослабился от такого зрелища. — Кана мне всё рассказала. Тебе не нравится моя задница, да? — Какого хуя? — Что ж, я так и думал.       И начал приседать, схватив две семикилограммовые гантели с пола. Причём, прям по всем правилам, отодвигая таз назад и держа ноги под прямым углом. — Нацу, какого хуя происходит? — Женщины спят с мужчинами по трём причинам: если он красивый, богатый, или если у него красивая задница, — он даже на миг останавливается, подсчитывая уже проделанное количество, — Раз по первым двум пунктам я пролетаю, будем работать над третьим. — Господи, — Люси выдыхает, медленно так и на грани, — дай мне сил…       Он всё ещё продолжал это делать. — Если я буду упражняться каждый день, то через сколько появится результат? — Через никогда, Нацу. Пожалуйста, пошли готовить ужин. — Я не могу, мне надо работать. — Пожалуйста, не издевайся надо мной. — Я могу пойти только, когда тебе понравится моя задница.       Хартфилия выдыхает, прикрывает глаза и вот так молча растирает остатки крема по лицу и шее, йотом переключается на руки и что-то беззвучно проговаривает губами: кажется, она считала. — Мне она нравится, пожалуйста, пойдем. — То есть ты считаешь, что у меня горячая задница? — Да, у тебя горячая задница. — Ты сама это сказала, заметь!       Драгнил тут же откидывает гантели и подходит к ней, улыбаясь как Чеширский кот. Блондинка утыкается головой в его плечо и выдыхает так, негромко, ощущая как мужские руки крепко-крепко обнимают со спины. Тепло. Пусть её мозг всё ещё и пытался отрицать эту хуйню, которую ей миленько подкинула Альберона, свалив восвояси. — Горе ты луковое. И за что мне так повезло с тобой? — За всё хорошее, конечно же. И это не сарказм. — Скорее наоборот.       Они так и стоят в объятьях друг друга, он аккуратно перебирает мокрые пряди волос и всё равно жмётся к ней, пусть на коже лица и оставалось это противное влажное чувство, нюхал шампунь и думал о многом, не смея испортить момент. Открытое окно шумит жизнью улиц, а лёгкий ветерок позволяет им продолжать эти объятья, иногда покачиваясь взад-вперёд, совсем немного, улыбаться, не видя этого и просто буквально наслаждаться моментом. Было банально хорошо, с ностальгией по тем вечерам у Нового Орлеана и привкусом времён без подобных проблем. Но даже так, в сердца закрадывалось это безграничное чувство бескорыстности этих чувств, что-то маленькое и трепетное двигало ими и напоминало все ужасы прошлого, заставляя вот так тянутся друг к другу несмотря ни на что и только мысленно ругать самих же себя за своё или чужое поведение. Психологи с ума сойдут, если начнут разбирать этот случай. — Спасибо тебе, Лю. — За что это? — За всё. — Как банально, — она отстраняется первой, перевязывает свой халат и мило улыбается, время от времени поправляя то и дело спадающие пряди волос на лицо. — Зато честно и правдиво. — Да, наверное.       Они замирают ещё на пару секунд, не в силах отвести взгляды, улыбаются как идиоты и только время от времени делают какие-то мелкие неловкие жесты, в духе потереть нос или щелкнуть пальцами, не желая портить момент. Нацу и сам лыбится, хочет сказать о серьёзном, но не может испортить момент этой самой серьёзностью, глядя на Люси впереди: она смеялась жизни в лицо, выхватывая только ярко-тёплые оттенки и смешно покачиваясь с пяток на носочки. — Знала бы ты, как я себя ненавижу за то, что причинил тебе. Кажется, я осознал это только после своего поступка. — Нет, я ведь уже говорила, что вы поступили рационально в вашей ситуации, — она набирает побольше воздуха в грудь неловко мнёт губы, после выпаляя на дном дыхании: — Да и, знаешь, мне кажется, что я… смогла понять тебя. — Ты действительно… смогла понять меня?..       Он всё ещё смотрит на неё, сдерживает этот поток радости и только так и застывает с этим открытым ртом и улыбкой от уха до уха, сжимая руки в кулачки и пытаясь не наброситься на женщину с ещё одними объятиями: возможно, мог задушить. Люси и сама отводит взгляд, не веря самой себе. Снова поправляет чёлку и пожимает плечами так, мило-мило, будто говоря секрет какой-то. — По крайней мере, я не злюсь. И вряд ли смогу.       Оба краснеют как подростки, теряются в своих эмоциях и одновременно произносят на выдохе: — Господи…       Потому что это было круче всех признаний на Земле; это — их вполне себе реальный шанс на счастье.

***

— И на сколько тебя отпустили? — Кана спрыгивает со стола, на котором до этого довольно сидела, потягивается и прихватывает свой стаканчик с кофе (скорее всего, плюс виски), лениво плетясь за подругой. — Минут тридцать. Эрза должна зайти.       Люси сверяется с наручными часами, оглядывается по сторонам и ищет нужное направление, вспоминая куда же именно ей говорил зайти Нацу — да уж, здесь, в одной из студий, где они должны были снимать первое интервью с Хартфилией, было до жути много этих отвратительно-длинных и однотипных коридоров. А ещё её стилист уж явно её ненавидел, потому что нарядить её в деловой костюм с пиджаком свободного пошива и майку казалось ей верхом невежества — в этом плане даже Кана, пришедшая сюда буквально в коротковатой майке фиолетового цвета и серых штанах низкой посадки, и то, смотрелась колоритней и эффектней. А ведь это не она должна пропагандировать важные и умные вещи! — Пиздец, мне здесь уже не нравится. Полная catastrofe, — блондинка удивленно на неё смотрит, молча спрашивая причину, — Никто, вот просто ни один человек со мной здесь не говорил. Nessuno, понимаешь? Я молчала более часа! — Бедняжка. — Смешно тебе, diavolo. — О да, прям заливаюсь. Вроде сюда.       В комнате был ребёнок: маленький брюнет лет пяти-шести, который игрался лего прямо на ковре посреди их гримёрки.       Прикол такой? — Приветик, — блондинка зашла внутрь и быстро глянула на папки, покоившиеся на столе: её. Странно.       Новая порция блинов с говном? Нет, спасибо, она уже наелась. — Привет. Ты тётя Люси? — малыш быстро помахал ей рукой и схватил свою «игрушку», хвастаясь ей. — Я сам сделал. Скажи круто? — Да, очень круто.       Альберона, уставшая стоять за спиной подруги, только прошла внутрь и увалилась за стол, принимаясь разглядывать всякие вещички на нём и читать содержимое разных папочек. Её, видимо, ситуация не сильно смущала. Ну как, от слова «похуй». — А ты не знаешь, где Нацу? — Он пошёл за апельсиновым соком. Ой, а для тебя мы не брали. Хочешь поделюсь? — Нет, спасибо. Солнышко, а как тебя зовут? — Адриан. Моя мама у вас работает, но она сейчас очень и очень занята, — а ребёнку будто плевать на наличие двух незнакомок, сидит себе и строит всякие штучки из деталек, время от времени издавая звуки выстрелов или ещё подобной ереси.       Такой мог быть либо у Фулбастера… — О, а вот и ты. Привет, — к ним заходит мужчина с двумя пакетиками апельсинового сока, оставляет быстрый поцелуй у неё на щеке и даёт пять Кане, прежде чем кинуть младшему из них напитки, — Это Адриан, сын Эрзы.       … либо у Скарлетт. — Он частенько со мной сидит, когда няня занята, так что не обращай внимания. — А как же… — Его отец умер ещё до рождения, поэтому… Адриан что-то в стиле «дани уважения» любви всей её жизни. Там долгая история, не будем сейчас об этом, — он улыбается, садится обратно к мальчику и присоединяется к его играм с лего, — О, а можете подсказать, сюда лучше белую детальку или чёрную? — Белую. — Спасибо. — И ради этого Uomo мы плутали во всех этих коридорах? Он же предпочёл тебе, sessuale и умной женщине, этого bambino, — Альберона довольно закидывает ноги на стол, и сама невольно вглядывается в конструкции мужчин, всё ещё потягивая свой кофе.       Хартфилии всё больше продолжало казаться, что от кофе там было аж ничего, так сказать, намешав себе ирландский его вариант в процентном соотношении ноль к ста. — Я всё слышу, Альберона. Имей совесть, мы с Адрианом почти достроили эту космическую базу, — блондинка присаживается к ним, недовольно зыркая на подругу и взглядом намекая ей завалиться, пока она не начала угрожать.       Кана задаёт ещё парочку провокационных тем для разговора, но, заметив как эти двое «дискутантов» во всю увлеклись сборкой конструктора с шестилетним ребёнком — ну да, это ведь интересней, чем поговорить с умным и образованным человеком. Поэтому, почувствовав себя брошенной и всеми забытой, она и сама невольно увлеклась этой картиной: у них втроём словно идиллия, сидят себе и играются в игрушки, и сами на время став маленькими детьми. Они даже смотрелись вместе как-то по-особенному.       Адриан весело хохочет, рассказывает им что-то увлечённо и с не меньшим восторгом слушает красочные сказки Люси, сжимая пальцы Нацу.       Вот так и сидели: в межвременьи революции и этого момента, ловили кайф и даже смогли завлечь в свои игры Альберону, которая всё равно осталась на своём месте. — А как дела на вашем fronte dell'amore? — Любовный фронт отдыхает, не трогай его, пожалуйста, — Люси снова глядит на наручные часы и встаёт, поправляя свой костюм. Нацу внизу недовольно выдыхает и хмурится на подобные заявления, даже один раз попытавшись ущипнуть женщину за ногу — та быстро отошла к Альбероне и высунула ему язык, хихикнув. — Не верю. Что, Нацу, дать тебе пару советов, куда можно сводить эту diavolo на свидание? — О, давай, может хотя бы после этого мы перейдём ко второй фазе. — Да ладно, вы так и не успели друг с другом трах… — блондинка тут же закрывает подруге рот, чувствуя, как та кусает её за ладонь и демонстративно хмурится. Адриан уже смотрит на них двоих, не совсем понимая. — А что значит то последнее слово? — Это на итальянском, милый, не забивай себе голову. — С итальянского? Круто! А как переводится? — Это сложное слово, действительно, не забивай голову. — Ну, Люси, ну скажи! Пожалуйста! — Ох, ну, оно переводится очень сложно, понимаешь? — Капибара, — женщины тут же смотрят в сторону Драгнила, который довольно трепал ребёнка по голове и продолжал складывать с ним лего, как ни в чем не бывало. — Вау! А что такое капибара? — Я принесу тебе энциклопедию животных и мы вместе найдём, — Хартфилия всё же отпускает руку со рта шатенки, вытирает о её же штаны мокрую ладонь и отходит на пару шагов к младшему из них, давая ему пять. Мальчишка только снова довольно лепетал что-то Нацу, всё время жестикулируя. И откуда в нём столько энергии?       Какой же он всё-таки солнечный и добрый, аж не верится, что у такой строгой матери может быть такой радостный сын.       Ах, да… — Люси, эфир через девять минут, — Эрза и не заходит, просто оставляет дверь открытой и скрывается в сторону съёмочной группы. Адриан даже не повернулся, показывая что-то уже Альбероне.       Вечная дилемма о нежеланном ребёнке в лучшем из своих воплощений. — Лю, — Нацу останавливает её за руку, встаёт и быстро чмокает в лоб, улыбаясь на прощание, — удачи. Постарайся не порвать всех окончательно, а то мы больше одного эфира не запишем.       Всё происходило слишком быстро в её голове.       Хартфилия уходит к сцене, ждёт, пока ей поправят макияж и ещё раз глядит в зеркало, приводя в порядок уже какие-то свои, личные, моменты. Где-то сзади со Скарлетт щебечет Джувия, они уже обсудили все психологические уловки, которые только можно, потом Локсар накормила её желейными конфетами и отправила к Нацу с Каной, пообещав взять на себя начальницу — и вправду, продержалась она действительно долго, даже сейчас подмигивая Люси и мысленно желая ей удачи. Возможно, все эти её техники с аурой и медитацией и не были такой бессмыслицей, о чем всегда говорил Грей, потому что сейчас эта атмосфера поддержки, исходящая от девушки, буквально заряжала.       Что происходит? Сколько осталось времени до выхода? Почему она так волнуется? Почему всё так быстро? — Хартфилия, иди сюда, — её подзывают к ведущему, поэтому блондинка только подходит и уверенно жмёт присутствующим руки, — смотри, немного меняем, тебя будем представлять последней. Ничего страшного? Мы хотим взять твою историю на всю часть сюжета после перерыва, а не на половину, у нас срочная замена, если можно так сказать. Ты сможешь ответить на эти вопросы экспромтом? Знаю, не договаривались и не репетировали, но мне пришло это буквально только что. — Конечно, что за вопросы. Нам это даже на руку. — Супер, тогда изучай, прямой эфир, сама понимаешь. Как мне тебя представить? — она на миг замирает, вместе со всем миром вокруг, теряет эту скорость происходящего и действительно успевает схватиться за время, замедляя его; мнёт в руках эту карточку и знает, как именно ей надо ответить.       Она готова к этому. Каждый из них готов. — Огненная Люси. Меня зовут Огненная Люси и я горю в этом аду уже шесть лет, — уверенно и даже не сомневаясь, — И каждый, кто хоть раз бывал за стенами, горит со мной. Вместе.       Они сделали свой ход.