Фауст Туманного Альбиона

      - Петунья, почему ты моешь посуду? Где этот неблагодарный мальчишка? - Проворчала где-то внизу тетушка Мардж. Разобрать, что ответила ей миссис Дурсль, не получилось. - Ты в этом доме хозяйка, Петунья, пусть этот ненормальный отрабатывает то, что вы вообще позволяете ему жить в этом доме! Подумаешь, укусили его... Если бы его подбросили ко мне - я бы его или сразу сдала в детский дом или научила бы манерам именно таким способом.       - Ничего, Мардж. - Судя по голосу, дядя Вернон тоже был изрядно пьян, как и его сестрица. - Пусть только попробует явиться, я этому паршивцу устрою веселую жизнь!       Гарри открыл глаза, инстинктивно прикрыл их ладонью, когда по зрачкам, мгновенно сжавшимся до состояния тоненьких щелочек, ударил луч солнца. Судя по тому, что солнечный свет бил в окно, уже приближался закат. Он лежал на полу, там же, где свалился после странного заклинания, которое он откуда-то знал, но не мог вспомнить, откуда именно. Значит, его никто не хватился. Если уж его даже не подняли с места, где он рухнул, значит, никто из Дурслей даже не потрудился заглянуть в комнату, чтобы удостовериться, что он вообще живой после вчерашней попытки вырваться из когтей Злыдня. Гарри с ужасом вгляделся в собственные руки. Нет, это все еще были его руки, руки тринадцатилетнего мальчишки, но вот на коже, от запястья и, по крайней мере, до рукавов футболки, в которую он переоделся перед сном, расходились витиеватые татуировки в стиле древних скандинавских жрецов, историю которых они прошли на втором курсе, дополненные надписями на неизвестном языке. Познаний волшебника хватило только на то, чтобы разобрать, что это - какие-то древние руны, скорее всего - тоже скандинавские. Гарри подскочил, как ошпаренный, кинулся к зеркалу, задрал футболку, повернулся. Узоры расходились и по груди тоже, а сзади и вовсе стекались в нечто вроде растянувшихся во всю спину татуированных... Крыльев? Складок? И это ему показалось, или рисунок на спине двигался?       - Это не мог быть сон. - Прошептал он сам себе. - Но ведь такого точно не может быть.       Словно в ответ на его слова, изображенные руны поплыли, мгновением позже рисунки на теле исчезли, но он все равно ощущал их, чувствовал, как жжет кожу каждый изгиб татуировки, как горит огнем каждая руна. Глаза мгновением позже снова стали человеческими, но вот восстановившееся зрение никуда не делось. Гарри внимательно вгляделся в свое отражение. Почему-то пришла в голову мысль, что он может в любое мгновение снова стать таким, каким был еще мгновение назад, но решил, что более привычное воплощение хотя бы не привлечет внимания Дурслей и он не получит еще и за то, что... А за что, собственно? За то, что он - это он?       Гарри растерялся. Это точно были его собственные мысли, но... как будто и не его тоже. Он никогда не думал в таком ключе. Никогда не считал, что тоже имеет право быть самим собой. Волшебник он, в конце концов, или так - мальчик со шрамом. Гарри снова взглянул в зеркало, желая скорее доказать самому себе, что все в порядке, но... Шрама не было! Точнее, он был, но какой-то совсем уж тоненький, не толще волоса, незаметный, как будто зарастал уже несколько десятилетий. Ему вдруг стало очень весело. Связать избавление от той тяжести, что угнетала его душу, и внезапно уменьшившийся шрам, не смог бы только совсем уж дурак. Гарри позволил себе улыбнуться. Впервые за то время, что он провел у Дурслей. И, почему-то, мысль о побеге от них впервые за все время не показалась такой уж абсурдной.       Внизу, в столовой, заговорил диктор новостей, рассказывая о том, что из тюрьмы сбежал серийный убийца по имени Сириус Блэк, но Гарри не собирался вслушиваться. Вместо этого он, все еще не до конца верящий в то, что это делает, собирал свои вещи. Лучше уж он весь Лондон обойдет в поисках обшарпанного бара "Дырявый котел", но здесь, в доме, где его травили собаками, он не останется больше ни на мгновение. Да и собирать было особенно нечего. Буклю он еще вчера днем отправил с письмами друзьям, но его верная совушка везде найдет своего хозяина, клетку можно, случись чего, купить и новую, тем более, что старая уже была ей маловата, а Гарри не хотел, чтобы его верная птичка жила в тесноте, ведь и сам помнил, как это - жить в чулане под лестницей. Учебники? Да кому нужны учебники за предыдущие два года, из которых половина написаны самозванцем, никогда не занимавшимся темными искусствами? Подросток почесал за ухом. Что ему надо?       Первой из шкафа появилась сумка, с которой ходил в школе на уроки. Довольно большая, кстати, ведь порой в ней приходилось носить сразу четыре толстенных учебника, запас пергамента, письменные принадлежности, иногда - складной телескоп, иногда - еще и сменную одежду - после уроков травологии ученики уходили в душевые, а одежда отправлялась в стирку, так что приходилось брать сменную. Собственно, в эту сумку Гарри и намеревался сложить все, что ему надо. Натянув поверх футболки легкую куртку, слегка подранную тетушкиным бульдогом, подросток принялся собираться. На дно сумки пошла спортивная форма ловца, свитер, связанный для него в прошлом году руками миссис Уизли, которую молодой волшебник очень уважал за ее доброту и гостеприимство, а также довольно теплый дорожный плащ с серебряными застежками. Сверху - перчатки из кожи дракона, коробочка с остатками ингредиентов, сложенный в чехол телескоп. В карман - то небольшое количество золота, что осталось у него с момента прошлого посещения Гринготтса, в другой карман - ключик от сейфа, который ему отдал Хагрид на первом курсе и который Гарри старательно прятал ото всех на свете. Сверху в сумку - мантия-невидимка, доставшаяся ему от отца. Оставались метла и волшебная палочка. Ну, метла-то в чехле, похожем на чехол от телескопа, магглам будет не так интересно. Палочку же он приспособил засунуть в рукав. Все остальное, включая котел, весы, мантии и чемодан, волшебник собирался купить в Косом Переулке заново. Просто потому, что тащить это все с собой значило не только ограничить себя в подвижности - ведь чемодан, набитый под завязку, был довольно тяжелым, но и привлечь нежелательное внимание со стороны маггловских полицейских - еще бы, идет по улице пацан, одетый в обноски, и тащит за собой абсолютно новый с виду чемодан из кожи и бронзовых каркасов. Сразу возникнет вопрос - а не стащил ли он его откуда-то?       - Черт, а почему я раньше не подумал, что можно попросить мадам Малкин пошить не только мантию, но и остальную одежду? - Спросил Гарри сам у себя. - Странно. Очевидное же решение. Уж какой-нибудь костюм из брюк, рубашки и жилетки она точно осилит.       Гарри и в самом деле серьезно задумался, даже присел на кровать, ведь, как известно, в ногах правды нет. Очень многие вещи, которые, по размышлению, оказались совсем уж очевидными, он раньше как-то не замечал. Не связано ли это с той тяжестью на душе, от которой он избавился? На первом курсе им читали краткий курс теории магии, который он буквально впитал в себя - это были одни из первых его уроков волшебства, так что он старался узнать как можно больше. И на этих уроках им рассказали, что волшебники могут чувствовать моральное, психологическое истощение, если очень много колдуют. Но ведь он не совершал никаких заклинаний уже, по меньшей мере, месяц. Организм должен был успеть отдохнуть хоть немного! Почему так? Вывод был один: энергию из него тянул шрам. Со слов профессора Дамблдора, которые тот сказал в ходе разговора после уничтожения василиска, выходило, что, не сумев его убить, Волан-де-Морт отдал ему часть своих сил.       - Также, как он усиливал заклинания Квиррелла. - Прошептал про себя Гарри, вспомнив, как Квиррелл - весьма посредственный, по мнению большинства студентов, волшебник - щелчком пальцев создал магический огонь во всей комнате на третьем этаже. - Получается... Да ничего не получается! Или у меня в шраме сидел дух Волан-де-Морта, или я совсем ничего не понимаю и надо проконсультироваться у кого-то более умного.       А у кого спрашивать? Самым логичным ответом были учителя. Но кто будет всерьез слушать подростка, говорящего, что в его шраме - следе убивающего заклинания - находился дух самого темного волшебника всех времен? Профессор Дамблдор? У него своих забот выше крыши должно быть. Макгонагалл? Преподаватель трансфигурации наверняка пошлет его к мадам Помфри, ей, занятой не только деканством, но и заместительством директора, тоже особо некогда вникать в слова ученика. А кто еще? Родственников нет, кроме Дурслей, от которых он этой ночью уйдет, растворившись в темноте. Друзья? Ну конечно! У него же есть хорошие друзья, с которыми вместе пройдено столько, что подумать страшно. И если рыжеволосый друг просто всерьез обеспокоится и предложит, опять-таки, написать Дамблдору или спросит у своих родителей, то вот Гермиона...       В голове всплыл образ подруги, которую все учителя наперебой называли самой умной волшебницей своего поколения. Миловидная девочка, которой скоро исполнится четырнадцать - она ведь старше всех на курсе - к которой он относился как к другу и, почему-то, никогда не замечал, что она - именно девушка. Да, маленькая, да, вечно взъерошенная, как воробушек, но девушка! И, помимо этого, их с Роном лучшая подруга, которую они, по глупости своей, вечно обделяли общением. Сознание заполонили образы. Вот Гермиона плачет на первом курсе из-за того, что не смогла найти себе друзей. Тогда ему казалось, что она просто штудирует книги и щурится, чтобы разобрать что-то, но теперь он вдруг понял, что она плакала. А книги - это так, укрытие, в котором она спряталась от насмешек и подколок идиотов-однокурсников. Гарри вспомнил, как она была счастлива, когда они с Роном с ней сдружились. И помнил то, как девочка вскоре снова стала прятаться ото всех, когда они продолжили общаться как ни в чем не бывало, обращаясь к ней только если им было нужно проверить домашку или что-то спросить. Они ни разу не пригласили ее никуда, ни разу не спросили, как у нее дела - просто так, а не когда им было надо - да что там, они даже ни разу ее не поблагодарили, относясь к происходящему, как к чему-то совершенно очевидному и нормальному. А ведь это из-за них она попала под взгляд василиска. Это они с Роном предпочли сидеть в башне и играть в шахматы, когда она сказала, что идет в библиотеку!       - Нет уж, назвался хорошим другом - будь им. - Решил для себя Гарри. - А если вдруг возникнут вопросы, с какой радости я стал другим - скажу, что в этой тюрьме, под названием "дом родственников", многое переосмыслил. - Он поднял взгляд на зеркало. - Тем более, что это действительно так, правда?       Раз уж он так меняется внешне, то почему бы не измениться и душой? В конце концов, что плохого будет в том, что он начнет оказывать внимание девушке? Тем более, что ему - тринадцать. Самый пик переходного возраста, в котором людям свойственно меняться! Гарри вспомнил, как в школе многие начинали общаться с девчонками именно в этом возрасте. Никто и не заметит, скорее всего. Спишут на возраст и взросление. А если кто-то продолжит спрашивать - он расскажет о своей жизни. Все расскажет! И как работал, словно домовой эльф, и как регулярно был избит, и как травили собаками... Все расскажет. И плевать, что там о нем подумают. Это его жизнь! А мнение остальных ему до лампочки.       Дверь распахнулась, в комнату боком ввалился изрядно поддатый Вернон Дурсль - обычным образом он в проем не помещался. Заметив племянника, сидящего на кровати, он сразу заорал, точно раненый носорог:       - Ты вконец охренел, мальчишка! - Глава семейства Дурслей всегда заводился, когда выпивал. - Как ты смеешь не выполнять свои обязанности!       - Обязанности? - Гарри поднял на дядюшку взгляд, глаза мигом обратились в кошачьи и, как он заметил в зеркале, что стояло немного в стороне от родственника, даже немного засияли. - И это вы мне говорите про обязанности?!       - Не смей повышать на меня голос, сопляк! Ты должен быть нам с Петуньей благодарен! Мы тебя кормили и поили, жалкий выродок малолетней...       Этого Гарри уже не стерпел. Он резко соскочил с кровати, каким-то кошачьим прыжком преодолел всю комнату, сбил дядюшку с ног и вцепился пальцами в шею Вернона Дурсля, искренне желая его задушить. Пальцы, казалось, обратились в сталь, дядюшка пытался их разжать, но у него не получалось, а сам Гарри не спешил прекращать экзекуцию, лишь чувствуя, как магия наполняет руки. Оскорблять себя он бы еще кое-как позволил, но не собственную маму, которой никогда не знал, но которая пожертвовала жизнью, чтобы спасти его.       - Не сметь! Оскорблять! Мою! Мать! - Проговорил он каждое слово прямо в красное от алкоголя лицо, слегка ослабляя хватку, чтобы родственник не задохнулся раньше времени. - Она пожертвовала собой, чтобы спасти меня от смерти! В прямом смысле закрыла меня собой! Я не потерплю неуважения к ее имени! Ублюдки!       - Ты... Пожалеешь... Что родился на этот свет! - Хрипел в его хватке дядюшка, пытаясь вырваться.       - Я жалею только об одном. - Прорычал ему в лицо Гарри, чувствуя, как сердце сковывает злость. - Жалею, что не ушел от вас раньше, хотя была возможность.       И, отцепившись от горла пыхтящего от натуги Вернона Дурсля, Гарри схватил сумку и чехол с метлой, направляясь к выходу. Уже у порога комнаты, он обернулся на поднимающегося на ноги родственника.       - Запомни, жиртрест. - Оскалился он. - Сегодня мне тринадцать. И ровно через четыре года мне будет можно колдовать. У тебя и твоей поганой семейки есть четыре года, чтобы привести дела в порядок. Потому что потом я тебя найду, где бы ты ни спрятался. И не думай, что я прощу все эти годы издевательств, Вернон Дурсль...       И ушел, хлопнув дверью.