You broke me first.

Мягко, совсем, как пушинка присаживаюсь на прохладный край окна. Ощущая, как ночь окружает меня полностью. Оставляю крылья в пределах комнаты, а ноги свешиваю вниз, к земле. Резко чувствуя, как ночной, холодный воздух принимает в свои объятия, заставляя крылья слегка дрогнуть от морозности, которая растеклась по телу моментально. Опираюсь руками о подоконник и чувствую прилив свободы, словно бутон розы, что вот-вот должен был распуститься, сделал это прямо сейчас, даря мне восхитительную награду. А наградил такой непривычной, легкой свободой, дующей мне прямо в лицо, заходящей в комнату, исследуя её углы и играясь с моими темными волосами, чуть приподнимая их и опуская. Задирая конец ночного платья, так же играясь с ним, будто ветер это котёнок, играющий с новым клубком шерсти. Я делаю глубокий вдох, заполняя все пространство лёгких ночным, пустым кислородом и прикрываю глаза. Отдаваясь целиком в ночную тишину, в которой нет ничего. Нет ни ссор, ни мучений, ни страданий, ни войн, ни драк, ни тайн, ни загадок. Всё тихо и пусто. Как и должно быть всегда. Но только ночью. Упиваться ночной тишиной вокруг и ощущать блеклый, но слабо-тёплый лунный свет на щеках невероятно. Каждый должен хоть раз в жизни прочувствовать на себе объятия ночи, которая с радостью примет все слёзы, крики, срывы, стоны, молитвы, прощения, ссоры, пропустит мимо брошенные обещания или же просто будет сидеть рядом в тишине, мирно помогая считать звёзды, что блистали на темном небосводе. Ночная прохлада. И я упиваюсь ей сейчас. Многие её не любили, а жить другие без неё не могли. Часто она бывает наилучшим собеседником, который просто слушает. Будь это твоё нытье, твоя, правда, твоё мнение, не важно. Она просто молчит, помогая тебе выговориться и если надо, утешит прохладным, успокаивающим ветерком. Ночная тишина, ночное безмолвие природы — так прекрасно. Тишина, в которой можно растворяться, не нарушая её, наслаждаясь, утопать в ночи. И безмолвие природы, тесно связанное с пустотой и дополняющее её, лишь красотой полной молчаливости и тишины вокруг, добавляя ещё большего блаженства. И всё же ночная, прохладная природа, что всегда будет доставлять каплю какого-то неземного чувства, вдохновляет на что-то такое же неземное, как и она сама. Хотела бы я полетать ночью по территории школы, по острову, на котором она находится, побывать на окраинах этого островка, чтобы разглядеть, как эстетично лунные блики будут отражаться на гладких поверхностях. Или прийти на какой-то конец этого острова, чтобы просто сесть на него и размышлять над многими вещами, либо рисовать луну при её свете. Но, увы это сделать будет сложно, ведь это запрещено. Правила школы не позволяли улететь или уходить куда-либо без разрешения после назначенного часа. Тех, кто возвращался после дозволенного часа, наказывали, оставляли на дополнительные уроки или добавляли к их занятиям ещё одни задания на Земле. В случае ухода многих или возвращения после дозволенного часа, на школу ставился барьер, который могли нарушить лишь сами учителя и никто больше. А я не такая смелая, чтобы нарушать правила. Возможно, когда-нибудь я ещё сделаю это, но лишь когда адреналин в крови будет зашкаливать, а это думаю, будет не скоро. Но пока что для меня нельзя. А потому отложив где-то позади себя все свои проблемы, что застали меня врасплох. Например, загадки, которые подарили мне Парки и Мими своими странностями, страхи за внутренность дневника, который я так и не открывала с того момента, как забрала его у демоницы. Переживание из-за не договоров тех же самых Мими и Парки или желания уйти в ночи куда-то за пределы школы. Всё это оставляю позади. Просто желаю раствориться в этой ночи, хотя бы в одной такой спокойной, в отличие от дня и только чувствую, как ночная прохлада меня окутывает, накрывая свежестью, позволяет смотреть на красоту мирно спящей природы. Внизу виднеется пришкольный парк, который кажется уже совсем другим. Каким-то тёмным, совсем не таким добрым, как днем. И если бы были бы дети, они точно представляли, что там живут всякие монстры, прямо как под кроватью. Беседка, скамьи, лабиринт казались такими мрачными и ужасно тёмными, что лишь ветер способен отрезвить и усмехнуться надо мной и моей бредовой мысли, что там и вправду может кто-то обитать. А каждое дуновение ветра было бесподобно другому. Они различались силой, температурой и приятностью. Чем поток был сильнее, тем больше волосы отлетали назад, а сквозь совсем маленькие промежутки между перьями серых крыльев проходил воздух, насыщая комнату новой порцией ночного кислорода. Холодный воздух отрезвлял от идеи окунуться в прошлое, что немного отвлекло бы от реальности. Ведь эта реальность была несущественной для человека, но теперь становилась жизнью для меня. Второй жизнью. Возможно, не самой лучшей, но жизнью. Хотя кто знает, может что-то ещё поменяется в лучшую сторону. Ведь я чувствую, как какая-то часть души просит сделать что-то запрещённое, совсем незаконное здесь и это вполне вдохновляет на какой-то риск. Но не тот, подобный моего прибытия сюда. Он был оправдан, а этот никак не оправдать, потому лишь остается ждать непонятно чего. Выдыхаю и приоткрываю глаза, наслаждаясь новым резким потоком холодного, обдувающего тело и бьющего в лицо воздухом. Физически отдаюсь этому потоку и недолгому временному потоку воспоминаний, который он приносит с собой вместо отрезвления.

***

Блеклый лунный свет освещал окрестности, делая их более эстетичными. Ночной полумрак становится для нас тёплым, укрывающим нас звёздами покрывалом и мы, мягко укутавшись, идём под ним. Воздух был сизым и насыщенным свежестью, витавшей в нём и увеличивая в разы всю красоту ночной природы, что была и без того прекрасна. Трава была влажной, прохладной, наполненной росой и мы с Дереком прекрасно ощущали её, идя босиком в «Я хочу тебе показать моё любимое место». От морозной травы бежали мурашки по всему телу с каждым шагом проявляясь по новой. А он так и не сказал, куда мы идём. Просто держа меня за руку, вёл вперёд. Так мягко и аккуратно, но и одновременно крепко. И от этого жеста я ощущаю, как приятная теплота растекается по телу, приятными импульсами отдаваясь везде и в особенности в груди. Он слегка сжимает руку, нежно проводя большим пальцем по тыльной и гладкой стороне моей ладони, а это ощущается нереально приятно. Кажется, что я могу так идти бесконечно, чувствуя заботу и что нужна кому-то. — Милый, почему именно ночью? — вопрос рождается именно сейчас, потому как он лишь крепче сжал мою руку, которая уже понемногу замерзала, и потянул чуть сильнее на себя, как бы говоря следовать за ним быстрее. — Ночью природа замирает, становясь тихой, а мы сейчас с тобой идем в мой небольшой, бывший уголок одиночества. К тому же, ночь обостряет чувства, давая им волю — говорит загадочно, но мне нравится. Он был прав, здесь было действительно тихо, даже ветра не было, лишь тишина и покой, будто вся природа разом уснула. Только иногда за период нашего мини-похода я замечала, как летали одинокие светлячки и ночные бабочки, даря своим полетом полное умиротворение на душе. Умиротворение, которое хочется разделить с ним, что говорит об ещё одном моём изменении. Я никогда ни с кем не делила свою умиротворённость, ведь для меня это что-то моё, что-то, что принадлежит только мне и никому боле. Но видимо, сегодня это определённо принадлежит нам обоим. И отчего-то мне хочется ускориться. Поспевать идти с ним в одну ногу, а не позади него. Идти рядом с ним, со своим соулмейтом, со своей частичкой души. — До твоего прихода в мою жизнь, я бывал на этом месте довольно часто, в особенности по ночам. Мечтал о том, что скажу после того, как узнаю и почувствую имя своего соулмейта, когда переехал стал более реже, а сейчас это первый раз за те полтора месяца, что я обрёл тебя, как свою родственную душу. Не могу не улыбнуться, а он вдруг останавливается и поворачивается. Смотрит в глаза с такой нежностью, которую невозможно было отыскать во всех других. Опускаю взгляд и с секунду смотрю вниз, мысленно крутя поток одних и тех же слов: «Мой соулмейт, моя родственная душа, моя частица души», словно они были чем-то поистине волшебным, самым главным и важным заклинанием, которое должно было подействовать на меня, как когда ты смотришь на цветок, распускающийся лишь однажды в году. И кровь циркулирует к мягким щёчкам, заставляя их поистине становится красноватого оттенка. Поднимаю глаза, встречаюсь с его обаятельной, выражающей любвеобильность, улыбкой и всё вокруг резко теряет смысл. Сейчас я понимаю, о чём он говорил, когда сказал, что ночь обостряет чувства. А мои чувства к нему, были всегда ясны после пореза его именем. Всё внутри замирает, резко останавливается, лишая возможности дышать, но оставляя лишь возможность глядеть на него бесконечно долго так, чтобы всё внутри перевернулось и с новым глотком воздуха перевернулось ещё раз. Сейчас он отдавал мягкой пульсацией, импульсами, дающими о себе знать в каждой частичке тела. И я знала, сейчас он чувствует то же самое, что и я. В точности каждое моё чувство. Каждую бабочку, что мирно порхала в животе и отдавалась каким-то непонятным, но приятным мандражем. И я чувствовала в точности каждое его чувство. Ту теплоту на сердце и беспредельную истому. А где-то в голове только и рождается мысль: Мы — образец для подражания. Впервые, когда на моём предплечье стало появляться его имя, я сгорала изнутри. Там всё менялось. Как будто все бутоны у цветов, что ты так нежно и долго выращивала, срезали, оставляя лишь обрубленные стебли цветов, что больше не зацветут. Не оставалось ничего, что было бы целым. И пока кровь лилась по моей руке, я просто сдавалась и мысленно молила о пощаде. Знала, когда придет папа, он мне поможет, расскажет, что нужно делать и как я должна буду рассказать ему это всё. Знала, но сдалась, так жалобно скуля где-то в уголке комнаты. Тогда слёзы, подобно крови текли беспрерывно, не давая мне возможности видеть всё четко. Перед глазами плыло и периодически темнело, но я старалась оставаться в сознании. Будучи ненавязчивой девочкой, я не любила кого-то посвящать в свои проблемы, поэтому просто молча, ждала папиного прихода. Я любила одиночество. Подходит ближе, и только сердце ускоряется в темпе. Раскрывает руки и вот-вот заключит в свои теплые объятия. Один его шаг, заставляет внизу что-то невольно завязаться тугим, но до боли приятным узлом и родиться бешеный рой бабочек, что тут же садятся на этот узел. Заключает в теплые объятия, тянусь ему навстречу. Тепло, прямо как в медвежьих лапках. Вдыхаю его пленительный аромат. Сладко-терпкий запах шафрана, и приятный аромат шалфея дурманят и дарят покой одновременно, действуют как доза морфина и доза кофеина, убийственно-приятная смесь. Но эта смесь принуждает перестать сердце колотиться в неистово быстром темпе, она успокаивает. Вспоминаю, что сейчас в этом месте лишь мы одни и больше никого и от этого на душе ещё легче и слаще. Сейчас это место принадлежит, лишь нам двоим и никому больше. Ночь укрывает нас от лишних глаз и людей, что могли прийти сюда днём. Видимо только сейчас, я поняла, насколько ему было важно сюда прийти ночью и показать мне красоту этого места, пускай мы даже ещё не дошли, только что для меня это стало важным. — Пойдём дальше? — спрашивает так тихо, шепча таким сладким голосом на ухо, что я просто не могу отказаться. Медленно киваю. Отстраняется и только внутри остается холод, его имя неприятно пульсирует и я уверена, что он так же чувствует пульсацию от моего имени. Всё еще смотря мне в глаза тянется за ладонью и нежно берет, вкладывая мою ладонь в свою. Наслаждаюсь его действием и мягкими соприкосновениями наших рук. Улыбаюсь. Улыбаюсь, медленно выходя из череды воспоминаний. Тогда с той ночи поменялось многое, начиная с нашего общения, заканчивая общими интересами. Он тогда поменялся. Стал более внимательным и заботливым по отношению ко мне, стал более трепетно относиться к развитию наших отношений и в большей степени начал контрактовать с отцом, узнавая своего «будущего тестя», как он говорил. Хмыкаю, безудержно стараясь не поддаться чувству ностальгии с прошлой жизни. Это хорошие воспоминания, а плохих и не было. Моя мирная жизнь осталась там, на Земле, где он. Вновь теряюсь где-то глубоко в себе, ухожу настолько, насколько могу. И только та самая ночная прохлада ободряет меня, даря новые притоки бодрствования. И снова эта ночная глушь. Повсюду лишь умиротворённая и спокойная энергия, кажется, я одна, кто не спит в такой час. Поднимаю голову ввысь, где звёзды. Блеклые, мерцающие небесные тела на небе хорошо виднелись. Они напоминали мне его глаза, они были такими же блестящими как эти звезды, когда он узнал о своём имени на моей руке. Вот только теперь, его там нет. Оно зажило, затянулось по прибытию сюда и, наверное, он чувствовал то же. Шепфа, бедный Дерек. Жалеть того, кто живет теперь другой жизнью, наверное, глупо. Попугайчики разъединились, но это не значит, что они теперь не найдут других, если захотят. Осталось теперь только понять, хотят ли они отпустить тех, кого вспоминают и напрасно держатся? Захотят или нет — неважно. Им придётся. И с этими мыслями я отдаюсь новому потоку воздуха, закрывая глаза и чувствуя наслаждение. Но вместо наслаждения, чувствую неприятный, щекочущий нос запах никотина. Невольно морщусь и понимаю, что если не найду объект откуда исходит дым и не попрошу перестать дымить, то долго здесь не задержусь. Хотя, возможно это был знак того, что я должна уйти. Хмурюсь своей догадке и хватаюсь за оконную раму так, чтобы наклониться и не упасть. Заглядываю на верхние балконы, открытые окна, этажи. Словно я змея, ищущая место, куда залезть. Но в отличии от змеи, я просто хотела узнать, откуда исходит этот навязчивый запах никотина и кто не спит в такой час, потому что уже должно быть давно перевалило за полночь. На никотин у меня была своеобразная реакция, которая появилась относительно недавно. Из-за него у меня начинали слезиться глаза, и аллергическая реакция проявлялась достаточно быстро. Потому, мне по возможности нужно было узнать, кто курит или откуда исходит дым, чтобы оставаться в стороне и подальше от этого ангела, демона, Непризнанного или помещения. И только я заканчиваю проходится взглядом по однотонным серым стенам и балконам верхних этажей, как первое проявление аллергии не заставило себя долго ждать, оно уже началось с новым дуновением ночной прохлады. Холодные молекулы воздуха, смешанные с едким никотином вызвали чих. Такой тихий и негромкий чих, но его вполне могло хватить, чтобы разбудить Мими. Поэтому сердце отбивает маленький кульбит, и я суетливо оборачиваюсь назад к мирно сопящей темноволосой девушке, с небольшим беспокойством смотря на неё. Но от неё всё тихо. Она всё также продолжает мило сопеть и спать, как и уснула, разве что только сейчас перевернулась. Медленно, спокойно и тихо выдыхаю теплые молекулы воздуха, устремляя свой взгляд обратно на высоту, выискивая уже по другую сторону здания любителя сигарет. И только я хочу вздохнуть, впустить новые холодные микрочастицы ночного прохладного кислорода, как новый поток воздуха смешивается с дымом, и я вновь чихаю, ощущая, как глаза начинает резко щипать, а кончик носа неприятно отдавать мелкими, быстрыми, колкими импульсами. Моментально как следствие глаза начинает застилать пелена слёз, что были вторым признаком наступившей аллергии. — Будь здорова, — тот голос, который я ни с кем не спутаю, один из тысячи и настолько тихий, что услышать смогла его только я. Бархатистость, хрипота и стальной холод. Этот голос доносится слева снизу, куда сразу же, молниеносно падает мой взгляд. Серьезный, холодный неприступный взгляд алых глаз, словно цветок розы, шипы которого смертельно опасны, они смотрят на меня. Жесткость в голосе и мурашки по всему моему телу, что моментально прошлись по мне из-за всего двух слов. Создавая новую волну импульсов слева в груди и заставляя невольно затаить дыхание, что пошло бы мне на пользу. Он. Люцифер. Брусника и барбарис. Стоило ожидать. Сердце пропускает пару ударов, и я не сразу осознаю, что нужно поблагодарить. До меня доходит лишь осознание, что он, наконец, обратил на меня внимание, хотя и не без моей себе же помощи. Эта убийственная смесь его энергии. Не сильно кислые брусничные ягоды и не ярко выраженная сладость ягод барбариса. Значит твоё настроение не такое уж и хорошее. Но почему ты здесь? Ведь луна уже давно господствует на небосводе, а ночная прохлада возобновляет красоту природы, усыпляя ее и заставляя поутру пробуждаться с каплями росы. Которые будут для растений каплями пробуждения. Прохладный ветер дополняет всю красоту, потому как он насыщает воздух чистотой, ещё никем не нарушенной свежестью, что приятна на запах. И этот ветер являлся одной из причин, почему я садилась на подоконник по ночам. Теперь, похоже, у меня появилась ещё одна причина появляться здесь чаще. Ненавязчивый аромат какой-то сладкой ягоды доходит до меня, и я сразу понимаю, чей он. И все же. Почему ты здесь? Чувствую, как слеза, которая меня тут же отрезвляет, падает на щеку в результате скопления солёной жидкости. А я и потеряла момент, когда она должна была скатиться на щёку, а после ручейком течь к нежному подбородку, затем мягко упасть на ткань ночного платья, впитываясь в неё. Но я тут же смахиваю её, не давая ей и начать свой путь в страхе, что ты не поймешь эту слезу и будешь насмехаться, ведь ты же демон, в конце концов. Быстро киваю, благодаря тебя и мысленно проклиная эту чёртову недавнюю аллергию на никотин и вспоминая, что Дерек не курил. Только я вижу, как один твой уголок губ ползёт наверх. А кровь в жилах так и стынет от твоей усмешки, что образовалась прямо сейчас на моих глазах. Она освещается блеклым лунным светом, она же и пугает, потому, как в следующую секунду твой взгляд становится тусклым и незаинтересованным. И от этого внутри что-то содрогается в безмолвном крике, шипы розы царапают нежные рёбра, а какой-то ком в горле встал и саднит до невозможности. А ты всё ещё смотришь снизу на меня, а я сверху на тебя и только замечаю, как лениво отводишь взгляд куда-то к луне и мой взгляд, будто падение от незримой боли, падает сразу же куда-то ниже, ища утешения хотя бы не в глазах, а на твоих руках. Сильные, мускулистые и кажется идеальные. А в пальцах сигарета. И едва я замечаю её, как усмешка лезет на лицо, а ещё одна слеза просится на щеку, чтобы не мешать разглядывать тебя. В лёгких за этот период появляется неприятный осадок, из-за той же самой аллергии, который в ближайшие полторы минуты заставит меня слезть с гладкого подоконника и закрыть окно. Ну и что я ожидала? Ожидала кого-то повеселее и чтобы я сделала? Точно также бы восхищалась, смотрела и понимала, что вот-вот начну задыхаться из-за идиотской аллергической реакции или кашлять? И как раз третьим признаком был кашель, который сейчас начнет вырываться, если я мигом не уйду. А уходить не хочется. Хочется всё так же сидеть на этом подоконнике, ловя и встречая на себе взгляд дьявола, который поворачивается вновь ко мне, вынуждая меня заново вдохнуть кислород, смешанный с удушающим никотином и какой-то слабо пленительной ягодой. Хочется видеть отсюда его алые, словно лавовые потоки глаза, в которых даже на расстоянии можно было тонуть. Принимать свою гордость, что проявилась ночью и не отрывать взгляда, как обычно я делаю это днем на занятиях или где угодно, хочется хоть раз вкусить её. А как сказал Парки, нужно быть смелой. Достаточно ли я буду смелой, если просто молча, буду смотреть на него, встречая его взгляд и недоумевать, почему дьявол не спит в такой час ночью. Просто молча держать наш визуальный контакт. Сугубо наш. — Ах да, забыл, что твоё здоровье осталось на бестолковой земле, как и твоя прошлая жизнь, которую, кажется, по твоим рисункам ты вспоминаешь слишком часто. Здесь только вечная безболезненная жизнь, — зрительный контакт разрывается тихим неокрепшим бархатистым, басистым голосом, который переворачивает у меня всё внутри. Он положил что-то не на те полочки, пришёл со своими фактами не на ту станцию, приплыл с правдой не в тот порт. А ведь это неприятно. Горло щекочет изнутри и какой-то совершенно никому не нужный кашель рвется наружу, а я сдерживаю, зная, что он может вырваться, смешавшись с криком. Ну, а странностей с меня пока что хватает, не хватало ещё всех разбудить. А ведь он только что произнес три правды, на которые я старалась закрывать глаза. Земля осталась позади, прошлое держится только в моих воспоминаниях, а здесь меня ждёт вечная и спокойная жизнь. Хотя фраза «Скоро грядут перемены и в частности коснутся тебя» не говорит о чём-то хорошем. Скорее опасном. И меня всю морозит внутри, а слеза падает. — Почему не спишь? — второй раз смахиваю чёртову слабость уже с другой щеки и выдыхаю воздух, чтобы осмелиться заговорить. Ведь ты меня спросил. Задал мне вопрос, смотря прямо в глаза, и наверняка жажда получить ответ. Такой разный. То выплескиваешь слова с кислой брусникой, то спокойно говоришь с нотами барбариса. Как это понимать? Наверно, просто смириться. Запускаю в лёгкие новый поток прохлады, чтобы произнести звуки и не могу. Дым, вновь попал в лёгкие, усугубляя ситуацию и провоцируя последний признак наступившей аллергии. Задерживаю дыхание, чтобы не кашлять, потому что сейчас он вырвется наружу. А боль от того, что я оставлю демона, которым увлеклась, без ответа усугубляет ситуацию. Хочется расплакаться прямо здесь и слёзы, что подступили от аллергической реакции, спокойно помогут это сделать. Но я сдерживаюсь. Поэтому в безмолвии коротко улыбаюсь Люциферу и так же коротко мотаю головой, уходя обратно в комнату и желая быстрее вдохнуть глоток воздуха, в который не попадал дым. Аккуратно, спускаюсь с окна, слегка задевая стены крыльями, и закрываю раму окна, только сейчас осознавая, что сгустки дыма могли проникнуть и сюда. И мысленно прося Шепфа об обратном, я выдыхаю, тут же пуская в лёгкие новый поток воздуха. Словно услышанная сверху, я спокойно облокачиваюсь на холодную стену, запрокидывая голову, и вновь вдыхаю. Словно новый вид чая с ромашкой и мятой для меня чистый воздух без никотина действует как успокоительное. Или новая капля воды к ростку, что дал только что проростки, действует как что-то новое, дающее двигаться. А через полторы минуты приходит только одно осознание. Держаться подальше от Люцифера, в особенности, когда он курит. Невозможно держаться от него вдалеке. Но раньше же я как-то с ним сидела и только иногда чихала, всё было нормально, так ведь? И всё равно, что-то внутри не даёт мне покоя. Что-то, что бьётся пылко и в отчаяние, непонятно почему. Будто я придумала то, над чем буду долго страдать и работать. Почему же так? Оттягиваю от себя эту мысль и поддаюсь какому-то незримому, но ощущаемому порыву и отталкиваюсь от прохладной стены. Направляюсь в сторону кровати. Уже ничего не хочу, кроме того, как открыть блокнот, в котором, по словам Мими меня ждал сюрприз. Тихо, стараясь не нарушить тишь, ласкающую уши, дохожу на носочках до холодной постели. Аккуратно, в непроглядной темноте я опускаюсь на кровать, чувствуя какую-то непонятно напавшую грусть и печаль. Хочу открыть блокнот. Беру с тумбочки коробок спичек и небольшую свечку. До последнего не думала, что тут будут работать многие человеческие приёмы. Но на удивление работают. Достаю одну тоненькую спичку из коробка и резко, быстро провожу по наждачной стороне коробка носиком маленькой спички. На секунду в комнате загорается яркий свет, из-за воспламенившегося носика миниатюрной спички, но он тут же притихает, оставляя лишь маленький огонёк, все так же красовавшийся на небольшом кусочке деревца. Быстро подношу огонёк к фитилю свечки. Загорается. Заглушаю огонь спички. Кладу коробок на место, а вместо него беру толстую излюбленную книжку. Свою родную и изрисованную. Чувствую, как сердце отбивает чечётку, и руки становятся прохладными, всё это мне кажется таким несусветным и непонятным. Мне же просто нужно открыть всё тот же свой родной блокнот, всё тот же изрисованный мною и всегда принадлежащий мне. Но почему же я тогда боюсь его открыть? Словно на страницах был какой-то яд, а посмотреть на них или потрогать страницы было бы смертельно опасно. Но Ади же не настолько рискованный, чтобы убивать меня, да и зачем ему это. Но с Мими же ничего не случилось. Резко открываю блокнот, не задумываясь ни о последствиях, ни о том, как он может мне навредить. Просто открываю свой любимый блокнот, правда, совсем без доверия к нему. Тот же оборванный лист, который я совсем не рада была видеть, ведь тут же наплывают воспоминания того, как он был порван и отсюда же желание вернуть проклятый блокнот демону. Злюсь, что нехарактерно для меня. Хочется выкинуть этот блокнот к чертям, которые его никогда не найдут и в лучшем случае сожгут. Но только зачем-то словно по приказу души я провожу тонким пальчиком по обрывку бумаги, чтобы будто почувствовать как что-то ноет где-то внутри души, так неприятно саднит, так обливается тёплой яркой кровью. Так красноречиво поёт о боли, о простой душевной боли, что отдаётся после каждого миллиметра, проведённого моим пальцем, по этому оставшемуся в книге куску. И не задерживаясь на этих чувствах и дурацком обрывке, я переворачиваю страницу, удивляясь не своему рисунку. Он нарисовал меня. Такие аккуратные контуры и черты лица. Слегка пухлые щёки, тонкий и маленький носик, практически незаметная улыбка и такие ровные брови. Тени сделаны в нужных местах, а про глаза промолчу. Как он старался над ними! В полумраке комнаты заметно, где на радужках он нажимал на простой карандаш сильнее и от этого создается впечатление, что я сейчас утону в этих глазах. Из-за нажима карандашом кажется, что глаза завлекают, подталкивают на шаг в пропасть, в их серую глубину, которая заставит окунуться в красоту рисунка. Он создал перелив. Он сделал сложные тени, передав серость глаз невероятно красиво. Аналогично с волосами, которые выглядели чертовски красиво и реалистично. На губах виднелись уже более лёгкие линии, благодаря которым казалось, что они были мягкими и покусанными, такими, что я никогда себе и не могла подумать. Такими аккуратными и кажется, идеальными. И даже не поверю, что это нарисовал он. Я была не похожа на себя. Но это была я. По его мнению. Необычный жест. Вот только для чего он? В жизни не поверю, что именно так он хотел извиниться или что-то наподобие. Наверное, завтра пойдёт снег или что-то вроде того. Демон вернул мне мою вещь, не испортил её, так ещё и дополнил своей красотой, которая совсем непонятна мне. Хотя, нет, эта красота действительно понятна, ведь рисунок выполнен в точности идеально. Реалистично и удивительно, потому как на рисунке я счастливая и добрая, а эта доброта будто блещет через взгляд и улыбку, что были на листке. А ведь в жизни я не такая счастливая, улыбчивая и не блещу добротой, я всегда будто чем-то огорчена и не улыбаюсь. Странно смотреть на свой рисунок, где всё наоборот, но это же и подталкивает на какую-то мысль, что возможно была бы я более простой и не задумчивой, то отношение ко мне было бы другое. И это похоже на семечко, посаженное в почву мыслей. Невольно взгляд падает на соседнюю страничку с восхитительно ровным почерком. Все буквы с идеальными изгибами, одной наклонностью и легкочитаемостью. *«В твоей груди я слышу все сердца, Что я считал сокрытыми в могилах. В чертах прекрасных твоего лица Есть отблеск лиц, когда-то сердцу милых. Немало я над ними пролил слез, Склоняясь ниц у камня гробового. Но, видно, рок на время их унес — И вот теперь встречаемся мы снова. В тебе нашли последний свой приют Мне близкие и памятные лица, И все тебе с поклоном отдают Моей любви растраченной частицы. Всех дорогих в тебе я нахожу И весь тебе — им всем — принадлежу.» Шекспир. Я его сразу узнаю. При жизни я любила читать, учить его сонеты и Дерек всегда мне их читал. Почему именно тридцать первый сонет?

***

Поджимаю ноги к груди и ставлю подбородок на колени, совсем как в детстве, когда оставалась ночью одна в доме и боялась, что папа больше не придет. Когда я была совсем маленькой и не понимала, что значит полная ночная смена, а потом трехдневный отдых. Но различие между той тоской и сегодняшним волнением в том, что я чувствую притяжение и сама же его отталкиваю. Отталкиваю, к чему сама тянусь по непонятной причине. И в голове мысли только об одном.

***

Я впервые на крыше. Ночь. Такая безоблачная и приятная своим видом. Такая бесстрастная и спокойная ночь. Такая тихая и в этой тишине сильна. Ласкающая слух и не утомляющая. Укрывающая своим спокойствием и безмолвием. Она слегка ветрена, но этим хороша. Холодный, резкий ветер приводит в чувства, как бы шепча мне потоком: «Ты ещё жива, не забывай!», но зачем мне жить, если меня здесь обесценивают полностью, хотя я ничем не отличаюсь от мне подобных? Да, я одиночка, я люблю одиночество, но не смешанное с полной разбитостью. Тогда это убивающие одиночество, которое собственно сейчас и дошло до своего часа. А ведь Земле были дни, когда я мечтала о полном одиночестве и мне того не давали. Дерек не давал. Просто не оставлял мне выбора, завлекая меня за собой в разные места, которые были неизвестны мне, а зная моё любопытство всегда угождал моему пытливому интересу. И я вправду привыкла, что он просто спасёт меня, вытянув куда-то неважно в какую погоду на улицу. Здесь такого нет. Нет ни Дерека, ни друзей, никого. Есть только я и моё внутреннее «я», которое уже потерялось. Куда я лечу? В какой момент абсолютно все перестали быть мне интересными, а всё вокруг перестало светить разными тонами? Почему мне кажется, что всё происходит будто не со мной? Слишком сложно понять всё в этом небесном мире, но всё что хочется сделать сейчас, я и делаю. Я лишь смотрю вниз, куда свесила ноги. Высоко, но не страшно. Высота эта кажется соблазнительно-пленительной, будто сама тянет меня туда, вниз. Чувствую, как ветер морозит мои мокрые от слезных дорожек щеки, заставляя меня немного встрепенуться. Чувствую, как руки замерзают от резких холодных потоков ветра, а кажется, будто ветер стремится заморозить меня, только вот он придает мне лишь сквозящий мороз через дыру в груди, где должна быть душа. Чувствую, как он хочет подарить мне силы, от которых я отказываюсь, желая избавиться лишь от подавленности, рассеянности и смутности мышления. Они действовали как морфин, как аконит, что убивали меня изнутри, проявляясь снаружи лишь головокружением, сонливостью, разбитостью и слабой, но проявляющейся анорексией. Они словно маковые поля, что стелились бесконечным потоком алых цветов и если лечь в них, то уснешь в лучшем случае, если не потеряешь сознание, конечно. А высота — их почва. И хочется вдохнуть аромат этих цветов, действующих как убийственное лекарство или снотворное, хочется прикрыть глаза и потянуться на встречу ветру, ощутить его объятия, почувствовать свободу и падение. Падение, которое так давно мне нужно было. И прикрыв глаза в последний раз я чувствую как ветер бьет по щекам и это биение я принимаю за ласку. Он ласкает щеки, развивая волосы, заставляя их сильным порывом ветра отлететь назад за плечи. С этим потоком я ощущаю в своём решение уверенность, что приходила вместе со слабостью, которая тянула сесть поближе к краю. И я повинуюсь слабости и уверенности. Сажусь ближе к краю, а сама вдыхаю свежесть, ощущая пленительный сон, что вот-вот меня заберет. Желая уйти с улыбкой, я набираю в легкие воздух, попутно приподнимая уголки губ в чем-то похожем на улыбку. И вот уже наклоняясь вперед телом, я ощущаю перемену в ветре. Всё происходит слишком быстро, что я едва пытаюсь понять, что началось. Порыв ветра вдруг быстро оказывается позади, раскрывая мои крылья, заставляет каждую клеточку моего тела напрячься. И тут же пока я оборачивалась на свой серый размах, он вновь меняется, заставая меня врасплох с другой стороны. Я не успеваю развернуться обратно, как с новым слишком сильным потоком воздуха он буквально вбивает меня в острую кровлю школы, попутно отрезвляя мой помутившейся разум. Не успевая испугаться или как-нибудь отреагировать, я слышу в тишине глухие шаги со стороны входа на крышу. Оборачиваюсь на звук, не меняя положения и напряженного выражения лица. А оттуда выходит парень. С алыми, как огонь крыльями. Меня слегка передергивает и крылья невольно прижимаются обратно. Что это только что было? — Не знал, что такие как ты умеете летать, — бархатистый тон разрезает тишину и я не понимаю. Что сейчас произошло? С чего он решил, что я летаю? Я же… — Я не… — Да брось, мне всё равно чем ты тут занималась, — его тон был спокойным и он сказал это так, будто ему правда было всё равно. А внутри всё равно что-то не сходится. Будто кто-то специально это сделал, будто управлял разумом и ветром. Я бы не стала совершать того, после чего не жила бы. Наверно… И этот парень. Какой-то подозрительный, я не то, что его глаза не вижу, я очертание его тела едва могу рассмотреть. Просто темный, чёрный силуэт с красными крыльями и, кажется, бордовыми глазами. Его голос был знаком, но я не могу узнать. Где-то на подсознательном уровне я знала кто это говорил, ведь голос был хриплым, басистым, холодным и знакомым, но только я не вспомню кто эта тень. Смотрю и чувствую, как приближается его фигура и шаги отдаются несильной вибрацией по крыше, на которой до сих пор сижу. Вот только сейчас я отворачиваю взгляд, понимая, что так подолгу смотреть на незнакомца нельзя. Даже если пытаться вглядываться в этот темный силуэт и пытаться что-то увидеть. А его шаги становятся всё отчетливей и ближе. Пара шагов и он практически возле меня. Но почему-то останавливается. Поворачиваюсь в его сторону, мысленно не понимая, что произошло и почему он остановился, но и радуясь, что он ко мне не подошёл. А он стоит смотря в даль на луну, которую не закрывают пушистые облака и я в какой-то степени его понимаю. Глядеть на такую блеклую красоту довольно-таки необычно и умиротворяюще, а ещё комфортно и для души полезно. »*— Как я могу усталость превозмочь, Когда лишен я благости покоя? Тревоги дня не облегчает ночь, А ночь, как день, томит меня тоскою. И день и ночь — враги между собой — Как будто подают друг другу руки. Тружусь я днем, отвергнутый судьбой, А по ночам не сплю, грустя в разлуке… И дух захватывает, как он рассказывает. Таким загадочным голосом, так завороженно, будто заколдованно. Словно он и был автором этого сонета. Но им был Шекспир. А я ведь знаю наизусть этот сонет. Сонет 28. Он рассказывает его именно с теми чувствами, которыми нужно было говорить. Смешивает тоску, загадочность, отчаяние и некоторую надежду воедино и выходит то, что хочется слушать бесконечно. Вкушать смысл каждой строчкой всеми клеточками тела, которые сейчас покрываются мурашками и в голове рождаться мысли о том, чтобы закончить сонет. А потому я набираю ночную прохладу, чувствуя как внутри всё переворачивается. Отворачиваюсь к мрачному и бледному виду круглой луны и только волна холодного ветра пробирает в этот раз до костей, заставляя меня выпрямить спину. И закончить: — …Я сравнивал с тобою день погожий И смуглой ночи посылал привет, Сказав, что звезды на тебя похожи. Но все трудней мой следующий день, И все темней грядущей ночи тень.» Заканчиваю, чувствуя гордость будто выполненного долга. Ощущаю этот пронзительный взгляд на себе и хочу поднять взгляд на тёмный силуэт, который как мне кажется, пытливо смотрит на меня. Но только вижу пустоту. Никакого силуэта. Ни тени, ни крыльев, никого. Просто пустота. А на душе какой-то неприятный осадок, словно я вновь кого-то потеряла. Кого обрела слишком быстро и спонтанно, а потеряла ещё быстрее.