You broke me first.

Исцеление и судьба вот они два неразлучных попугайчиков, что умрут вместе, если отнять что-то одно. Если у человека серьезная болезнь, его везут по больницам, поликлиникам, пунктам обследований, пытаясь обнаружить наиболее слабую, уязвимую сторону болезни и вывести её. Пытаются всякими способами исцелить человека искусственно, выявить его пассивный иммунитет к болезни и излечить, подарив дальнейшую прекрасную или не сильно красочную судьбу. Чтобы дальше к этой болезни был иммунитет, человек жил своей жизнью, не волнуясь, что заболеет снова. Но это касается серьезных недугов, которые возможно предотвратить самим, но за помощью идти заразно. Например, корь, ветрянка в тяжелой форме, краснуха, инфекционный паротит или другие похожие этим, которыми болеют лишь однажды и после вырабатывают стойкий на всю жизнь иммунитет к ним. А вот от ещё более серьезных недомоганий, например, онкологических заболеваний, диабета, гастрита, гепатита С и других, практически невозможно освободиться из их плена. Из плена одной большой беды в виде ухудшения здоровья, нехватки витаминов и веществ, поддерживающих жизнь человека. Из плена страшных болезней. Для людей онкология — игра в русскую рулетку, где бороться на половине пути захочет не каждый, отметив для себя летальный исход, теряют надежду, когда близкие убиваются их настроем. Немало людей теряют свой интерес к выздоровлению в то время, когда всё, что не делается, не имеет положительного результата, люди борются, но их интерес пропадает, как и желание. Они не видят смысла в выживании, потому как деньги, что к слову важны для людей, уходят на лечение одного человека, который теряет силы, чувствуя, что не выкарабкается из этой чертовой черной дыры, в которую неважно как попал. Те, кто теряют надежду, уже сами усугубляют ситуацию, не помогая собственному организму и не стараясь себе внушить, что будут здоровы. И тогда к ним приходит Анку — призрак смерти. В иных же случаях, когда человек борется до последнего, надеется на лучшее, хотя знает, что худшее только впереди, словно борцы, что вышли на борьбу без оружия, но только с самым главным антагонистом — болезнью, приходит исцеление и судьба. Они оба смотрят на потенциал человека, которому посылают видение с борьбой. Смотрят, готов ли он бороться до последнего, пока не погубит злокачественного самого себя. Если он побеждает, они оба подходят к нему, даря лучшую надежду больного и добрую сопутствующую ему судьбу всего одним касанием. Одним лишь касанием лечат и дарят подарок, которые будут сопровождать их всю дальнейшую жизнь. Одним лишь касанием, они дарят улыбки его близким, слёзы радости и молитвы богу, которым является Шепфа. И о какое счастье видеть, как они улыбаются, разглядывая улучшающиеся показатели состояния человека на отчетах. Или какое счастье видеть, что у ребенка с возрастом в шесть лет пропадает астма, которая проявилась в два года. Ведь не у каждого такое, ибо её так просто нельзя излечить, исключением являются дети. Какова цена материнского счастья в этот момент, когда она узнает, что её ребенок избавляется от мешающей спокойно дышать болезни? Она бесценна. Это счастье учёного, когда самый крупный эксперимент удался. Счастье художника, что остался доволен своей работой или нашёл вдохновение, или просто прекрасный пейзаж, цветок, модель, да всё, что душе угодно. Счастье увлечённого и эмоционального читателя, что пережил вместе с персонажами все самые трудные, волнительные, губящие, радостные и счастливые моменты. Счастье простого человека, справившегося с тяжелым периодом в его жизни. Скорее всего, вы никогда прежде не слышали и не услышали бы о книге «Filiorum vitam atque fortunam plerumque sanatores adunt». Как и я. До сегодняшнего дня. Оказывается, когда Шепфа создает книгу, не каждый её может прочесть, только избранные им. В данной книге ежедневно появляются сотнями, если не тысячами имена этих людей, что заболевают страшными болезнями, выживают благодаря борьбе с ними и умирают от них. Ежедневно три основных колонки: на грани выздоровления, ухудшение состояния, на грани смерти. И четвертая, которую они сами вынуждены заполнять — исцелённые. Каждый день должны выбирать людей для того, чтобы их спасти. — И от этого нам совестно, но мы привыкли, — Мумиэль так просто говорит, что в его голосе слышно лишь равнодушие. Взгляд такой же простой, полный бесстрастия и незаинтересованности. Будто его не терзают сомнения, когда он спасает людей или обрекает их на смерть. Когда дарит прикосновение исцеления или не дарит, оставляя медленно умирать, надеясь на лучшее. Неужели ему всё равно на это? Он так просто относится к этому, что где-то внутри меня кричит совесть и на душе скребут кошки, будто я пропускаю все страдания остальных людей через себя. Их скорую острую, тупую, режущую или ноющую боль, скорую усталость, верную надежду, временную отчаянную улыбку, последние слова, слёзы. — Первое время мы не могли понять, почему должны делать выбор, а не спасать всех, — Парки произносит с большим энтузиазмом, и от этого я нехотя поворачиваюсь к нему, встречая тот самый изучающий и прожигающий взгляд алых омутов, которым он смотрел на меня весь рассказ ангела про книгу для меня. И пока я слушала, я думала, что этот взгляд голодный, оценивающий и пытливый, но когда встретила, поняла, что он добрый. Добрый, скучающий и изучающий взгляд, из-за которого что-то внутри щёлкнуло и резко поменялось, будоража кровь и пронося что-то новое по всему телу. Я не понимаю, почему и как что-то изменилось настолько быстро, но сейчас мне просто хочется смотреть в его сверкающий тепло-алый оттенок глаз. Теперь чувствовалась тяга и влечение к этому демону, заглядывая ему в глаза и, кажись, утопая. Чувствовалась какая-то непонятная связь, будто родственная и, кажется, мы могли бы понять друг друга без слов, но это было бы уже совсем странно, необычно и нелогично. Он будто знал что-то и от того чётко смотрел мне в глаза, точно ища что-то в них или кого-то, словно хотел убедиться и потому приковал его к себе. Его взгляд отстранял, но и добавлял интереса, я бы сказала пару минутами ранее, что он ведёт себя крайне странно, собственно сейчас готова сказать то же самое, но не хочу, а причина не ясна. — Сколько бы раз мы не задавались этим вопросом, сколько бы ни хотели дарить судьбу и исцеление каждому больному, это не было в наших силах. Мы старались, но всё было тщетно. Людей было много. Слишком много, — тон бархатистого голоса спасает от падения в глубину его пленительных глаз, и я прикрываю их, стараясь именно так сконцентрироваться только на его голосе с хрипотцой и том, что он им говорит. — Мы не могли справиться за один день со всеми и совесть за это нас начала съедать изнутри. Мы держались вместе, но могли не разговаривать неделями, продолжая дарить и делать то, что нужно. А тем временем совесть с каждым днём убивала в нас всё, что оставалось живым. Мы сгорали, пытались выжить и, в конце концов, надеялись ровно так же, как и больные. Мы старались и только после века такой жизни мы поняли, что это не служба. Это наказание. — Но за что? — раскрываю зеницы, вновь начиная падать в красных, словно розах глазах и вопрос остается в воздухе на пару коротких секунд, за которые я чувствую необъяснимую теплоту, укутывающую меня словно плед в зимний период. — Как вы прозвали её за «аномалию», если быть точнее так её прозвали Серафимы, — впервые слышу что-то незнакомое и от того хмурюсь, замечая, как небрежно, даже с ядовитым привкусом это спускается с уст ангела, да и он сам хмурит брови, когда я перевожу свой на него. — Серафимы… — произношу так, словно пробую какую-то непонятную неотъемлемую часть чего-то неизведанного, мысленно скитаясь в догадках и предположениях, чувствую непонятное чувство презрения, недовольства и явной неприязни, которое разливается где-то внутри в груди к тем, кого называют Серафимами. Чувствую как это слово прожигает грудь то теплясь, то убивая изрядно не щадя меня. Неприятно, непонятно, странно. Очевидно, что не я одна их не люблю, всматриваясь в лица новых знакомых. В лице Парки читается открытое недовольство, а Мумиэля скрытая неприязнь. — Кто они? Этим вопросом обращаю две удивленные пары глаз на себя, пока сама не совсем понимая, что происходит и искренне желая узнать, кто они такие. Нутром чувствую, что вопросом только усложнила себе жизнь и потому вся моя неприязнь, что разливалась через вены по всему телу уходит в момент, куда-то в никуда, и я тут же чувствую себя более пустой. Будто какие-то эмоции, которые были внутри меня чем-то вызваны, покинули меня, а я словно сосуд для них. Я впускаю их, сама того не понимая, лишь чувствуя и чувствую как они от меня уходят, либо отпускают меня. Словно кто-то врывался в меня и уходил. Но это же сущий бред, верно? Губы темноволосого расплываются в улыбке, значение которой не совсем понятно, но он явно шокирован моим вопросом и всё смотрит тем же добрым, но с чуть большей заинтересованностью взглядом. Губы светловолосого же раскрываются от удивления и, кажется, он явно возмущен и поражен моим вопросом, потому как его белые брови поднимаются, а глаза становятся размером с монетку. Не нравится мне их реакция. — Какой необученный жизни ребёнок! — Свет солнца убереги… Каждый из них произносит эту одновременно, но со своей эмоцией. Сын рассвета с нотой бесконечного отчаяния и обиды, будто я не оправдала его ожидания или сказала что-то совсем не подобающее, что полностью не усиливают мои сомнения в собственном вопросе. А от реакции сына сумерек вообще дрожать изнутри хочется, а от этого поднимается только тревога. Его эмоции неоднозначные. С одной стороны, кажется, что он крайне удивлен, словно впервые в жизни услышал новый какой-то интересный факт за последние полвека. С другой же стороны его интонация была полна восхищения и восклицания, будто он забавлялся этим, упивался моим вопросом, купаясь в волнах моего незнания. И это странно. Я чувствую их взгляды, прикованные ко мне, и почему-то щеки заливаются румянцем, чётко отдаваться мелкими колючими импульсами по мягкой коже. Словно марионетка, чьим кукловодом является инкогнито, я замечаю буквально все их эмоции, что сменяются на лицах, подмечая каждый отголосок разочарования, который отдается где-то внутри. Что-то ядовитое неприятно разливается в груди, наполняя разогревающим и стыдящим теплом, а своим липким эффектом будто стягивает стенки лёгких друг к другу. Не давая нормально вздохнуть, не чувствуя алого оттенка на щеках и некой растерянности. А от этого хочется стыдливо опустить глаза вниз и просто чувствовать, как совершила очередную глупость, которая ничем не закроется, за которую мне придется, потом себя вновь корить. Вечером. — Думаю, тебе нужно почитать демонические книги и поверь, лучше демонические либо самые старые, либо самые обновленные, — и вот пожалуй самый худший ответ, который ты могла услышать, Уокер. Правильно! Ты ведь не могла раньше прочитать, ты же не видела буквы! Не читала книги! Не видела в них смысла! А всё почему? Правильно. Из-за своего нежелания и своего глупого предрассудка. А если бы сейчас читала бы всё знала сейчас, не чувствовала бы себя сейчас как идиотка и не задавала бы такие вопросы. Позор тебе, Уокер. Папа был бы недоволен мной, если не огорчен. Точно так же как и Дерек. Но совет нужно запомнить и исполнить, чего бы мне это не стоило. После прилёта назад нужно будет обязательно зайти в библиотеку. — Послушай… — лёгкое дуновение ветра останавливает речь только начавшего Парки, заставляя меня поднять голову и вновь проникнуться этим умопомрачительным голосом, вернуться к его глубоким алым глазам, медленно отдаваться под их контроль. Они будто маки такие же алые с темными вкраплениями. Снотворные маки или лучше целебные. Но только что-то внутри отдергивает от полного утопления в глазах и говорит, что лучше понять, почему он замолчал и что его остановило. Он хмурится и переводит взгляд в сторону, с которой поступил лёгкий свежий поток. Перевожу вслед за ним, только понимая, что не в силах распознать их энергию, будто их вовсе нет. Словно их тут вообще нет. И от того хмурюсь и сама. Может это всё моё подсознание придумало? Навряд ли мой разум смог бы придумать таких действительно важных и солидных существ, как Парки и Мумиэль. И ветер, который только ускорял свой поток, что становился с каждой секундой холоднее. Будто какой-то снежный ураган направлялся прямо на нас, неся с собой самый первый предвестник — морозный ветер. И, кажется, что он сейчас заморозит все цветы, что находятся у меня внутри, которые выросли за счет теплоты разговора с ангелом и демоном. И что-то говорит мне о том, что они сейчас либо отцветут, либо и вправду заледенеют от холода усиливающегося ветра. Он пробирает до костей своей морозностью, словно я стою на краю обрыва, внизу которого Северное море и от него отдает нескончаемым холодом. Точно я на северном полюсе, стою на холодном снеге и пытаюсь что-то разглядеть, да только сильно и больно бьющий ветер по лицу не дает рассмотреть тот свет, что блещет откуда-то из середины. — Чёрт… — Святой дух… — Парки произносит совсем не подобающую ему фразу, кажется, обреченным и отчаянным голосом, собственно как и Мумиэль, словно они ими обменялись фразами, а тона соединили воедино. А у меня невольно поднимается рука, чтобы просто прикрыть глаза от этого ослепляющего света, который по непонятной мне причине тоже притягивает мой взгляд. — Вики, отвернись, иначе он ослепит тебя. — Не могу… — кидаю фразу, всё ещё смотря, как свет увеличивается в размерах, а ветер усиливается. Меня словно прицепили к этому свету, не давая возможности отвести взгляд, будто я загипнотизирована самым сильным колдовством, заклинанием, чем угодно. Точно я действительно не видела ничего вокруг, кроме одного этого света. Словно он был наказанием, чтобы лишить меня чего-то, наставить на какой-то путь или наоборот только напугать, беспощадно напевать мне про смерть и прошлую прекрасную жизнь. Напомнить про ту самую счастливую жизнь с Дереком, когда каждый день проходил в заботе. Где мы всегда были вместе, стояли бок обок и, держась друг за друга, утопали в красоте глаз друг друга. Плыли в вечно теплом океане окружения друг другом, чувствовали практически каждую эмоцию друг друга, словно неотделимые мелодии, что играли всегда вместе, создавая новый прекрасный звук, которому только изредка кто-то мешал. И этот ослепляющий свет был будто самым светлым и большим воспоминанием, где хранились абсолютно всё. Первая и мучительная буква его имени, первое слово о родственной связи для него. Его счастливая улыбка и жаркое объятие, которое отдавалось внешним шоком и внутренним восторгом, сопровождаемое сильными эмоциями внутри и скромной улыбкой снаружи. Его мольба произнести его имя моими устами и ранить его, как он меня и моё полное непонимание его рвения. Его провокационные за весь день в мой адрес словечки, из-за которых я должна была тихо сказать его имя, не срабатывали, просто доставая меня. В тот же день и сопровождение до моего дома с нужным и тёплым объятием напоследок. А дальше, всё ещё лучше и лучше. Необъяснимое, но важное понимание, его мотивация к рисованию, что позволила мне ощутить некую заботу, что в следующие дни разливалась теплыми потоками по телу, вливаясь в вены, артерии и капилляры. И вместе с этими воспоминаниями по телу так и ползёт это тепло и манит к свету, точно, если я туда пойду меня, это поможет вернуться к прежней жизни. Тут же в сознание проникает новое греющее душу воспоминание. — Дерек, я совсе… — останавливаюсь на полуслове, чувствуя, как тревога заполняет сердце и в груди что-то сильно саднит. Саднит настолько сильно, что на секунду мне кажется, что я будто вновь испытываю режущую и обжигающую букву его имени на своем предплечье. Но это не моя боль. Она сильно острая и совсем не такая, как была у меня. Она в тысячи раз больнее, в тысячи раз сильнее и в миллионы острее. Словно самый острый шип у розы вновь впивается со всей остротой в мою кожу и беспощадно быстро разрезает её, заставляя снова литься кровь и щипать глаза. Словно яд самой опасной в мире змеи, который потом не вывести из аорты, в которую он слишком быстро проникает. Будто не заметить и порезать палец бумагой или случайно наколоться на иголку, удариться мизинцем об острый угол, не заметив какой-то небольшой предмет на пути. Боль возникает мгновенно, не усиливается и проходит относительно медленно, а эта только возрастает. А ведь вправду сильно больно, но почему? Почему это происходит снова? Я хватаюсь за предплечье, что на моё удивление не кровоточит, хоть сильно жжет и печёт. Остро отдаётся частыми, внезапными и болезненными импульсами, вперемешку с абсолютным, тянущим к земле недомоганием, что словно кирпич упал на плечи и давит на них, заставляя опуститься ниже, ниже и ниже. И, в конце концов, осесть на землю, молча содрогаться от горючих слёз, застилающих глаза и обжигающих прохладные щёки. Но вдруг резко приходит понимание случившегося. Меня ломает изнутри, потому что ломает его. Он чувствует эту боль из-за меня и чувствует то же самое, что и я. Чувствует, как его будто зверски царапают по ребрам, проходясь по каждому мучительно длительно и тонко, прорезая каждое ранение, будто это выжигание чего-либо деликатного. Чувствует, как это делает одновременно бесконечно слабым и до предела сильным, чтобы держать это всё в себе, молча и без слез. А куда они делись? Они испарились, когда жжение внутри стало отдаваться в каждой клеточке тела горячими, обжигающими импульсами. Они стали каплей воды для огромного костра, который в секунду превратил жидкость в пар. — Ты это сделала, — сквозь какой-то шум в ушах до меня доносится звонкий голос родственной души. И в голосе, кажется, что нет ни боли, ни мучений, что чувствую я. Но мы же должны чувствовать всё одинаково, нет? И от вопроса я словно от гнусной неправды поднимаю голову, вынуждая своим движением ещё больше импульсов разрастись по телу. Не доходя до его глаз, вижу алое пятно на белой футболке на его груди. Передергивает от осознания, что это сделала я. Всего лишь одним словом приказала въесться алую кровь в его белую футболку. Всего лишь произнесла его имя, распробовала его на губах и что получила. Боль, разделённую с ним. Теперь я понимаю, почему папа говорил, что нужно было сразу произносить его имя, чтобы боли было меньше. И это заставляет захотеть расплакаться прямо сейчас и на месте. Но вместо этого я просто поднимаю глаза выше. Понимая, что в глазах отражается боль, а на губах цветёт улыбка. — Ты произнесла моё имя, — всё с той же улыбкой и таким же голосом. «Ты произнесла моё имя». Четыре слова и нескончаемый поток шума в голове дают напомнить о боли, которая произошла в результате произнесения этого имени. Болезненное, но отчего-то тёплое воспоминание заставляет родиться какую-то неземную истому и разлиться по всему телу, циркулируя вместе с кровью. Свет, что слепит становиться каким-то завораживающим неделимым, которое тесно связано с моей душой, что так легко шагает на встречу. — Кендра… — чувствую тёплое и мягкое прикосновение большой ладони к своей щеке. А голос, что произнес непонятное слово так нежно, будто пробуя его на вкус, заставляет где-то внутри появиться желание обернуться на него и посмотреть, кто сказал. Но только разум говорит о другом. Он приказывает поднять свою миниатюрную ладонь, прикоснуться своей ладошкой к грубой мужской ладони, как бы поддерживая, прикрыть глаза, оторвавшись от чарующего света и утонуть в нежном касании. И ровно в той же последовательности я это делаю. Вкладывая свою щёку в большую мужскую руку, словно она была тем самым спасательным кругом, который нужен был лишь в экстренных случаях. А к свету, что ослеплял меня, даря мне же мои воспоминания, хочется вернуться, вновь заглянуть в этот поток, вновь утонуть в нём. Пойти на встречу, в конце концов, к этому свету, чтобы он забрал меня с собой, даря всё те же бесподобные, счастливые и любимые воспоминания. Не хочется оставаться здесь, держа за руку кого-то близкого душе, кто смог до неё дотронуться, что-то там уронить и заставить меня окунуться в тёплом касании. Можно же будет просто поплавать в этом свете? А что если я сейчас просто откину руку и пойду навстречу свету? Что будет, ведь он меня так манит, зовёт за собой мою душу, будто я всегда должна была… …должна… Мысль пропадает, исчезает, будто её никогда и не было, а в голове всё так и крутится «должна». Что это только что было? Что значит должна? Почему меня кто-то коснулся, а свет так дурманил, словно я была одержима чем-то, что вообще не должно было существовать. Почему свет, что манил, резко стал каким-то губительным, будто уничтожил все воспоминания. И это утомляет, но ровно, так же как и отрезвляет. А чувствую, точно кто-то лишил меня всего самого лучшего, что происходило в жизни, словно все розы, за которыми ты ухаживала в саду, завяли. Они как бы зачахли и настолько быстро, настолько мимолётно, что ты не успела понять, когда это произошло. Будто опустошение, что пришло совсем незаметно или простой набросок, в котором явно всё не так как ты хотела. Это словно одна большая ложь. Обман, что скрылся за прекрасным, а, в конце концов, просто забрал всё хорошее в твоей душе, оставив лишь тень. Просто лишил тебя жизни в своём маленьком, но огромном внутреннем мире, который теперь точно закроет свои двери перед тобой. Эта темнота просто затуманила разум и поглотила весь свет, что находился в тебе. Он сделал это быстро, чтобы ты на ощупь искала свои ароматные розы, которые зачахли быстро и оставили острые шипы, чтобы ты на них накололась и очнулась. И поздравляю, теперь ты здесь. В огромном, но маленьком мире, где темноты, что кроется теперь в тебе. В твоей душе. — Почему Кендра? — среди десятка с уст срывается лишь один. Вопрос, что возник моментально, после «пробуждения», самый первый вопрос, возникший в моей голове. Это одновременно схоже с именем и совсем непонятно, что из себя может представлять то, кем он меня назвал. Ведь его голос был отрезвляющим, каким коснулся души. — Я не могу ответить на этот вопрос. — Хорошо. Почему тогда вначале ты сказал: « Это она»? — моя любознательность не оставит его в покое, пока он не ответит на мои вопросы. Мне нужны ответы, чтобы понимать хоть что-то, а они пока мне ни на один не ответили, словно эта какая-то тайна, которую они хранят только между собой. А почему? Никто, кроме них не знает. Терзают меня сомнения, что и на этот вопрос мне не ответят, так как в глазах Парки, в которых можно было утонуть, застыли льдины кровавой лавы. А ведь мне казалось, что я и правда могла получить ответ от новых знакомых, хоть не от демона, которому задала вопрос, так ангела, что стоял возле нас. Но вот только никто не решался нарушать тишину, что воцарилась в эту минуту. Занятно было то, что в некоторые секунды я действительно подумала, что заслуживаю ответов. И ясно было, что ни исцеление, ни судьба не расскажут мне свои тайны. Может Кендра — слово, призывающее людей вернуться к реальности, тогда, причем тут «это она»? Нет логики в этом. Той логики, в которой я нуждалась прямо сейчас. — На этот вопрос, к сожалению, я пока тоже не могу дать тебе ответ. — Хорошо, тогда попытка номер три: что это был за свет? — и, казалось бы, вопрос состоит из пяти простых, понятных как дважды два слов. Вопрос, на который так просто можно ответить, не гулять в раздумьях, не заставлять меня чувствовать какую-то непонятную обиду, разрастающуюся в груди. Не заставлять меня впадать в догадки, что с каждым разом будут всё хуже и хуже, пока я не дойду до вывода, что тот свет хотел меня убить. И тогда, я же начну себя корить, вновь продолжая метаться в раздумьях. Почему они молчат? Почему просто не скажут? Просто не ответят? — Нам пора. Холодный как сталь голос Мумиэля режет слух и нарушает тишину. Словно кол в сердце вонзили этими двумя словами. А по телу проходит холодок, несущий с собой мурашки и серьезный лад. Они уходят, а я так и не дождалась ни одного ответа. Прекрасно. Хороший расклад, мальчики. Вот только отчего же мне так неприятно на душе? Чувствую, будто все лепестки цветка опали, вновь нарушая созданную идиллию, которая была в душе. — Тогда, у меня есть напутствие, — поворачиваюсь к Парки, что с ухмылкой смотрит на меня. И вот только не нравятся мне в его алых глазах пляшущие огоньки азарта. Хотя его серьезный голос совершенно не соответствовал его выражению лица. Такое несерьезное и усмехающееся, будто он радуется какой-то своей победе. — Держись возле демонов, а в частности возле Ади и твоей новой подруги. У тебя уже есть враг и это не рыжий. Ты умрешь, когда пожалеешь врага. Знай это, — он взял мою ладонь, что держала его руку и лишь пальцами, обхватил её. Так нежно и аккуратно, словно моя хрупкая ладошка была фарфором, который слишком легко разбить. Медленно подносит к своим губам, пока внутри меня скачет шторм. Я ведь просто надеялась услышать ответ, но не такой же. — Мы ещё увидимся. В самом конце, — говорит шёпотом и таким тихим, что кажется, даже сердце остановилось, только чтобы услышать слова, которыми он будто чарует. Завораживает. И только взгляд томных алых глаз переходят на мою гладкую ладонь, что так и заставляет сердце забиться чаще, а меня заметаться в растерянности, чувствуя, как к щекам циркулирует кровь, заставляя их окраситься в розоватый оттенок. Мягкие губы темноволосого касаются ладони, а сердце вдруг отчаянно замирает, будто почувствовало давно нужное. Несколько секунд губы находятся на ладони, а после отстраняются и взгляд вновь поднимается. Такой добрый и в глазах ликование, а будто рассмотрев на моём лице что-то, он улыбается открытой и искренней улыбкой. — До встречи, Кендра.

***

Я врываюсь в комнату полная злости и потерянности. Невероятно! Уму непостижимо! Он монстр. Не понимаю, зачем Парки посоветовал мне держаться возле него. Он провоцировал девочку, чтобы та оступилась и упала с крыши многоэтажного дома. А я ведь вправду поверила, что он может оказаться другим, когда он сказал, что будет предельно аккуратным в своих действиях. Представляла, как он будет отговаривать девочку от того, чтобы спрыгнуть, полагала. Что он начнет ей втирать, что жить это хорошо и важно для других. Или, что жизнь одна и других таких не будет, хотя с последним можно изрядно поспорить. Но он просто провоцировал её. Даже не смотря в мою сторону, не слушая меня, она просто чётко слушала его. А ведь та причина, по которой она пришла на крышу была серьезна, но решаема. Её можно было разрулить, зная лишь то, что родственная душа ничего не будет чувствовать, кроме боли при измене своей данной души. Он же упрекал меня во лжи, говорил, что всё это брехня и лишь оправдание, чтобы она не прыгала. Он был не прав, а она поверила ему, с презрением смотря на меня. Неужели вправду могла подумать, что он будет такой же, как Мими или Парки, хотя оба они не без странностей, но эти странности хотя бы более или менее адекватны. Возможно, таким образом, он показал свою истинную сущность? Свою сущность демона, который не щадит, каким люди и вправду представляют их. — Что-то случилось? — голос Мими останавливает мою взволнованность, и я словно вкопанная останавливаюсь, смотря на темноволосую девушку, что смотрит на меня с какой-то мольбой. И только мурашки бегут, когда вспоминаю, что произошло утром. «Держись возле Ади и новой подруги», — слова сына темноты проносятся эхом в голове, и я прикрываю глаза. Мими же другая, верно? Не такая, как Ади, но похожая на Парки. Держись возле Мими-держись возле Мими-держись возле Мими. Повторяю словно мантру, которая будто сможет от чего то помочь. От чего только не знаю. Открываю глаза и вижу всю ту же демоницу с взглядом-мольбой. Невольно мой взгляд падает ниже на её длинные и аккуратные пальцы с черными ноготочками, которые она заламывает, будто боится чего-то. И я вдыхаю кислород, что кажется необходимым для моего ответа. — Ничего хорошего, — на выдохе заключаю своё недовольство, понимая, что хоть кто-то за сегодня получил нормальный ответ. А девушка закусывает губу, явно желая что-то сделать. И я сощуриваю глаза, не понимая её наклонности. — Может это тебе поднимет настроение… — она резко отворачивается к кровати, на которой, судя по всему, сидела и что-то берёт, поворачиваясь уже с полуулыбкой. — Утром я разговаривала с Ади, он просил вернуть тебе. Через всю комнату она протягивает давно мною изученный блокнот, который недавно забрал демон. И мне почему-то страшно. Вдруг он его порвал или ещё что-то с ним сделал?