Закон жизни имени Чон Чонгука

      Помимо лазарета в твоих владениях находится небольшой кабинет – длинный стол, заваленный исписанными листками и баночками, и высокие ветхие шкафы, тоже забитые всяким хламом неизвестного мне назначения. Я сижу на черной кушетке у стены – самом просторном месте в комнате – и наблюдаю за тем, как ты выгребаешь из нижних полок ближайшего шкафа какие-то упаковки таблеток. Поднимаешься, пыхтя, одним движением сгребаешь вещи с угла стола и расстилаешь там свой веер из медикаментов. Мне жуть как интересно следить за тобой, поглощённым работой, утопающем в длинной клетчатой рубашке, но изо всех делаю вид, что все совсем не так.       – Когда в последний раз была течка?       Пожимаю плечами и внезапно вспоминаю, что все мои вещи, рюкзак и куртка, остались где-то в сырых подвалах.       – Четыре месяца назад. Только один раз, до этого я тоже подавители пил.       – Что за подавители?       Хочется раздраженно цокнуть и поддразнить, мол, думаешь, я помню название? Вообще-то, помню. У меня хорошая память.       – Ретатив.       Ты хмуришься, отрываешься от вычитывания названий таблеток и смотришь на меня серьезно.       – Это сильные подавители. Если пить их без просчитанной дозировки, будет много опасным побочек.       – Я знаю, – моргаю медленно, не сводя с тебя взгляда.       – Тебе все равно на свое здоровье?       – Лучше так, чем быть изнасилованным или убитым, – вот мои заповеди.       Все как на ладони – читай не хочу. Безрассудство и упрямство в высокой концентрации помноженные на свободолюбие. Не легко тебе придется со мной.       Поняв это, ты вздыхаешь устало и через кабинет кидаешь мне легкую упаковку таблеток. Я ловлю и подношу ближе к лицу.       «Омекатив».       Что за дурные названия.       – Теперь будешь пить это. По две три раза в день, как начнется течка. Они слабее, но действуют исправно и не будут так калечить организм. А вот это… – в меня летит желтая банка, и я едва успеваю её схватить, прежде чем та ударится об стену позади. – Витамины. Трижды в день по одной, перед едой.       Теперь моя очередь хмуриться. На банке ни этикетки, ни других опознавательных знаков, а под желтым стеклом белесые пилюли. Я не собираюсь глотать все подряд, даже если так прикажет сам врач.       – И что это?       Врач этот складывает все коробочки обратно в шкаф, ругается, когда все опять валится на пол, и я почти улыбаюсь твоему недовольному выражению лица. Смешной.       – Это моя личная разработка. Они укрепят твой организм и, надеюсь, помогут лучше сопротивляться здешним вирусам. Кроме того, здесь есть все, что необходимо беременным.       – Но я не беременен, – от соседства этого слова с личным местоимением меня воротит.       – Когда будешь…       – Ты меня, кажется, не понял, – терпение иссякает по щелчку пальцев.       Я поднимаюсь с кушетки, захватив с собой твои «подарки». Витамины мне и правда не помешают, но надо сразу расставить все точки над «i». Уверенность в твоих словах меня задевает. Пожалуйста, не говори, что ты один из тех, кто видит в омегах исключительно ходячие инкубаторы для своих детей.       – Я_не буду_вообще _никогда_ рожать детей. Никогда больше не говори со мной об этом, иначе я выбью тебе зубы.       Вот так. Четко и по существу. Не для меня это развлечение, даже если учесть, что детей самих по себе я считаю довольно милыми. Не смей даже допускать мысль, что человек перед тобой может стать отцом. Не в это время.       Ты чуть хмуришься, сканируешь мое лицо взглядом, не ища чего-то определенного – считывая все подряд.       – Надеюсь, ты никогда не изменишь этого решения, – выдаешь после непродолжительной паузы. – Потому что тебе придется постоянно бороться за свою свободу.       – Я и так это делаю.       Не знаю, может, это уважение мелькает в твоих глазах. Хочется верить, что так. Я давно ни с кем не общался так много, как с тобой, и, честно говоря, хочется ещё.       Но навязываться я не собираюсь. Уже подхожу к двери, ты окликаешь меня:       – Чонгук, раз у тебя нет никаких дел, сможешь помогать мне в лаборатории и медпункте? Мне не хватает свободных рук.       Оборачиваюсь, размышляю над твоим предложением. Мне с тобой свободно и спокойно, но я тебя ещё совсем не знаю. Хочу убежать и вообще ни с кем не общаться – непривычна мне и твоя, и любая другая компания, но что-то заставляет остаться. Спустя долгие годы одиночества я начинаю тянуться к теплу.       – Хорошо.       Именно так начинается новая стадия моей жизни.       В это жизни я просыпаюсь в теплой и тихой комнате, мне не нужно каждую секунду беспокоиться о том, следит ли за мной кто-нибудь, и что мне есть завтра. Я дрейфую по утрам меж столами как приведение и лунатиком спускаюсь в лабораторию дробь мастерскую, в которой ты всегда чем-то занят, будь то три утра или десять вечера. Чтобы выжить, мне пришлось научиться многим вещам, в том числе и основам механики, но тебе все равно приходится объяснять и показывать каждую деталь. Я слежу за твоими тонкими изящными пальцами и невольно опускаю взгляд на свои – не такие аккуратные, с короткими ногтями, подстриженными почти под самый корень, чтобы не мешались.       Что, в конечном итоге, у меня есть против тебя, такого странного и открытого, тихо бормочущего что-то под нос во время работы над неизвестным мне прибором и громко смеющимся над собственными шутками?       Я даже пугаюсь тебя немного – особенно темных искр на дне коньячной радужки. Особенно твоих всплесков энергии, словно взрывов на солнце, когда ты рассказываешь о новом изобретении или формуле какого-то лекарства.       В мастерской пахнет машинным маслом, чистящим средством и антисептиком – почти отталкивающе, холодно, но вскоре приедается, и после недели нашего с тобой тандема я не различаю, где заканчиваешься ты, а где начинается мое воображение.       Чимин, с которым я тоже исправно общаюсь, интересуется, как ты себя со мной ведешь, и я ограничиваюсь сухим «Тэхён очень добр и учит меня механике». Это, вообще-то, правда. Я замечаю примерно на вторую неделю, что ты говоришь очень много, стоишь за плечом, когда я проверяю какие-то механизмы на исправность, и даешь полезные советы. Ты старше меня всего на три года, но кажешься мудрецом. Мне страшно даже думать о том, что сделало тебя таким.       А ещё ты приносишь мне откуда-то какао – настолько редкую вещь, что его стоимость поднимают наравне с хорошей обувью или оружием. Секретов не выдаешь, говоришь, мол, ты волшебник и колдуешь его из воздуха, а я тихонько думаю, какой же ты странный. Балуешь меня как ребенка, а потом заставляешь идти в подсобку и нести тебе ведра с заклепками для очередного свежесобранного операционного оборудования. Даже с этим я помогаю тебе с удовольствием – интерес ко всему, что ты делаешь, подогревают твои до смеха глупые привычки вроде потирания шеи или выстукивания пальцем странного ритма по столу, когда очень сосредоточен над собственными мыслями.       Однажды я даже заглядываю в твой блокнот, который вечно забываешь в кабинете, и, ужаснувшись твоему почерку, тут его закрываю.       Я называю тебя в своей голове другом, а ты упрямо продолжаешь захватывать вообще все мои мысли.       – Пойдем прогуляемся, – поздно-поздно вечером, когда свет во всем убежище гасят, и мы скрючившись сидим под слабым сиянием энергонакопляющих ламп, разбирая старые чертежи.       – Куда? – я уже согласен.       Месяц в замкнутом пространстве, даром, что хорошо проветриваемом, делают из меня нервного клаустрофоба. На этот момент я уже доверяю тебе. Не так сильно, как буду позже, но уже процентов шестьдесят из ста. Неплохой прогресс.       – Здесь вокруг много забытых кварталов, а еще под одним мостом течет речка.       Я усмехаюсь. Рекой у нас теперь принято называть даже небольшой ручеек, если в нем не плавают горы мусора и шлаки. Но даже это я давно не видел.       – Пошли, – шепчу я, а сам оглядываюсь, чтобы никто не заметил.       Фактически, это побег, но не я его инициатор, следовательно, даже если нас заметят, мне влетит не так сильно. Тэхён дает мне свою ветровку, а сам остается в кофте с капюшоном, и так мы выключаем и, словно мышки-воришки, на цыпочках поднимаемся на первый этаж. У тебя большая связка ключей, и ты открываешь дверь, нервно скрипящую от каждого движения. Это не главный вход, оттого здесь нет дежурного.       Спрятав ключи, ты вдруг улыбаешься мне легко-легко и киваешь куда-то в лабиринт маленьких улочек.       – Уже начинаешь нарушать правила?       – Ты сам это предложил.       – Если нас поймают, Намджун очень разозлится.       Намджун – ваш командир по военной части. Вы его любите и всегда отзываетесь тепло и с уважением, будто он ваш президент. Я его даже в глаза ни разу не видел.       – Тебя накажут в первую очередь, а я смогу отвертеться, – выдаю я довольно.       – Справедливо.       С этими словами мы идем дальше. Я даже не думаю об Охотниках, потому что все, что меня сейчас волнует – то, как загорается твой взгляд, когда ты сквозь темные оранжевые облака пытаешься рассмотреть звезды.       Прохладный ветер с кисловатым запахом подхватывает мои волосы, лезущие в лицо, и отбрасывает назад – подставляю ветру лицо и медленно моргаю. Я – гора, и на мне сосны и ели упрямо тянутся вверх, оставляя под собой кусты черники и быстрые реки. Мои реки не такие, какие ты видел раньше. Они чище, глубже, они холоднее и непредсказуемее, и тебя единственного они не собьют с ног, потому что я верю, что звезды в твоих глазах также не упадут на меня.       В своей темной кофте-кенгуру ты выглядишь моложе и загадочнее, и мне это совсем не нравится. Я пытаюсь узнать тебя в старых чертах лица, я пытаюсь тебя понять, но в действительно мне хочется только слушать тебя. Мы разные, и я чувствую это остро, когда ты начинаешь говорить о своих чувствах.       Я запоминаю каждую твою интонацию, поглощенный чужой натурой. Сейчас ты молчишь.       Перед нами разрушающийся металлический мостик, а под ним журчит речка. Она никогда не сравнится с моими, и я даже рад этому, потому что это совсем другое. Ты киваешь на нее и опираешься о поручни, приглашая встать рядом. Я на твоей территории и не знаю, как себя вести.       – Как ты стал врачом? – спрашиваю тихо первое, что пришло в голову, чтобы заполнить тишину. – И изобретателем?       – Мой отец был хирургом. Его звали за стены, но он остался здесь, чтобы помогать людям. И научил меня всему. А к механизмам я как-то пришел сам.       – Собираешься изобрести гениальное оружие или вроде того?       Ты кидаешь на меня нечитаемый взгляд – я замечаю его, запоминаю и откладываю в коробочку в шкафу памяти, чтобы потом разобрать. Я уже читаю тебя за несколько секунд и знаю, когда на солнце снова происходят взрывы.       – Может, когда-нибудь я покажу тебе.       – Буду ждать.       Ты рассказываешь мне о созвездиях, которые когда-то можно было легко разглядеть с Земли. Я узнаю о древнегреческом мифе о женщине, пролившей молоко,* и твои слова иногда возвращаются ко мне, когда я лежу на кровати не в силах уснуть.       Но ещё чаще я вспоминаю о том, как защемило сердце, когда я повернулся и обвел взглядом твой профиль. Я знал, что мне следовало сделать. Я много чего осознал в тот момент, но тогда у меня не было и шанса, чтобы поразмышлять над этим.       Тогда это шокировало меня – ворвалось в сознание с назойливым звоном, и я отогнал это подальше, вернувшись к мелодичному журчанию речки под ногами и ветерку, задувающему под куртку. Я даже почти разозлился на тебя тогда, знаешь.       Пришел отдохнуть и погулять, а тут ворвался ты в ритм сердечных клапанов и нарушил его, не спросив разрешения.       Я слишком много общался с ним, – подумал я.       Мне не понравилось это чувство. Поэтому я решил сбежать от него самым гнусным из всех возможных образов. На следующий день я напросился к поварихе в помощники, и ко всему прочему уговорил её самой сказать тебе, что я больше не буду приходить.       Никакой я не герой, потому что даже стоя на кухне и намывая посуду, не могу перестать оглядываться в поисках тебя, хоть и знаю, что в столовой ты не появляешься почти никогда. Посмотри, как я жалок. Как беззащитен перед тобой, подпустив тебя так близко, и теперь едва не жалею об этом.       На кухне стараюсь изо всех сил, чтобы не погнали обратно – Чимин даже смеется, когда видит, как усердно я драю половники. Никакой поддержки, но, с другой стороны, он не знает, почему я так резко переменил свое место обитания. Раньше целые сутки возился с Тэхёном, а теперь допоздна задерживаюсь среди тарелок. Чудила просто.       Точно чудила – на этом я объявляю закрытым вопрос насчет моего самоопределения.       Бегать от тебя вечно невозможно. Я встречаю твой низкий голос и широкие плечи прямо посреди коридора. Передо мной Чимин, а ты идешь один – тебе же не страшно так, как мне. Ты здороваешься, а все мое существо восторженно замирает, а руки страшно потеют. Молчу. Мой язык сейчас бесполезная мышца, утратившая все соки и энергию – совсем его не чувствую.       Зато чувствую твой взгляд – и мне одновременно хочется, чтобы ты немедленно отвернулся и, наоборот, никогда не сводил его с меня. В моих мыслях нет никакого смысла, как и в том, что я ощущаю на периферии сознания, когда ты просишь Чимина оставить нас, а сам подходишь ближе.       Я умоляю Чимина взглядом остаться, но тот, кажется, распознает мои сигналы неправильно.       Я боюсь тебя до дрожи в костях, потому что осознаю, сколько дал тебе власти надо мной, как сильно восхищаюсь тобой, как тебя уважаю, но гордо поднимаю голову и смотрю куда угодно, только не в твои глаза.       – Что-то случилось? – спрашиваешь тихо. Я слышу – беспокоишься. – Я чем-то обидел тебя?       – Нет, – даже не лгу почти. – Все в порядке.       – Тогда зачем напросился к Дживон на кухню?       – Захотелось.       Ничего не говори. Молчи, черт возьми, иначе я не могу представить, что сделаю. Я и сам знаю, как глупо это звучит, но просто поверь мне, пожалуйста, как я поверил тебе в момент нашей встречи и пошел за тобой.       Я впустил тебя в свои реки, а ты меняешь направление течения – и я так боюсь, что ты захочешь уйти, что не могу тебя прогнать.       Я понял все ещё неделю назад, на том мосту. Я хотел поцеловать тебя, представляешь? Впервые в жизни я хотел прикоснуться к другому человеку, хотел так сильно, что мне было все равно, что произойдет потом.       Но мы здесь не для того, чтобы это обсуждать. Прямо сейчас ты должен отстать от меня и позволить догнать Чимина.       Я хочу этого отчаянно.       Но все равно едва не сыплюсь золотым песком тебе под ноги, когда ты так и делаешь:       – Ладно… – смотришь на меня, пока я держу лицо из последних сил. – Тогда, надеюсь, мы ещё сможем поговорить.       – Ага.       Если ты смотришь мне вслед, надеюсь, ты не видишь моих дрожащих коленей. Надеюсь, ты не слышишь моих сумасшедших мыслей.       Я – задыхаюсь. Постоянно, бесконечно, беспричинно. Мои щеки горят от прилившей крови, а глаза щиплет от слёз, которые я не позволяю себе пролить.       Влюбился я, чудик.       Влю-бил-ся.       Страшно?       Правильно, бойся. Бойся, Чонгук, потому что ты сам в этом виноват – не увидел за широкой улыбкой змеиного языка, а теперь страдаешь. Чудик.       Я не догоняю Чимина – иду другими коридорами и возвращаюсь в спальню. Мне плохо, невыносимо, собственная кровь наполняет легкие, перекрывая кислород. Я – все тот же зверь в клетке, только на этот раз оказался в ней по собственной глупости.       Воздух кажется влажным и душным, живот скручивает от внезапных спазмов, и я, поняв, в чем дело, испуганно таращусь под ноги, а потом бросаюсь к комоду около кровати, выдвигая все ящики подряд. Таблетки в тонкой коробке с готовностью трещат. Выдавив две, я снова, не разбирая дороги, рыщу по комнате, пока не нахожу графин с водой. Руки дрожат, графин едва не выскальзывает из потных ладоней, и вода расплескивается по подбородку, стекая на футболку. Кое-как проглотив таблетки, ставлю графин на место и без сил опускаюсь на пол перед кроватью.       Иногда я ненавижу свой вторичный пол так сильно, что готов самостоятельно вырвать этот чертов докучающий орган из своего живота. Течка не предвещает для меня ничего хорошего – я страшусь её после тех болей, что испытал, когда закончились таблетки. Раньше я пил их каждый день, и не приходилось отсчитывать дни от цикла до цикла, только с теми препаратами, что прописал мне Тэхён, так делать нельзя. Если они закончатся раньше, мне придется идти за новой упаковкой к нему, и он точно что-нибудь заметит.       Из комнаты я больше не выхожу – забираюсь на кровать, когда живот проходит, и сворачиваюсь с одеялом в большой рулет. Все вокруг чужое, навевает мне воспоминания о сыром подвале, где я очнулся с группой омег. Стараясь не думать об этом, глубоко дышу, прикрываю глаза – словом, делаю все, что могу, чтобы успокоиться, но это не удается мне до тех пор, пока я не вспоминаю о тебе. Ты мне даришь не само чувство безопасности – а уверенность, что, когда я выйду из всех своих битв победителем, будет тот, к кому я смогу вернуться.       Я принимаю эти чувства, смирившись с их неизбежностью. Кажется, центр вселенной моих костей, вдохов, выдохов и всех желаний смещается в твоем направлении.