Закон жизни имени Чон Чонгука

      – Чонгук.       Вокруг черный туман, и я пытаюсь не запутаться в его завихрениях, пробираясь на звук. Мне тепло и беспокойно, потому что голос – отдаленно знакомый.       – Чонгук…       Трясут за плечо, утягивают одеяло. Еще не открыв глаза, я уже пытаюсь просчитать причины звеняще-беспокойных ноток в женском голосе. Третий раз меня звать не надо – я полностью просыпаюсь и вижу бледное лицо моей соседки по комнате, Люсии, в полумраке комнаты. Растрепанные белесые волосы, съехавшая ночная рубашка и дрожащие тонкие руки.       – Что случилось? – со сна голос грубый, зевать хочется ужасно.       – Я… – Люсия хватается за мое плечо, и я поднимаюсь, изо всех сил вычитывая из тонких черт её лица, что случилось что-то плохое. – У меня начались роды…       Два слова – вся моя кровь отливает куда-то к пяткам, далеко-далеко, чтобы сердцу не хватило. В груди болит, а я стою в одних трусах и такой же рубашке в тишине.       – Отведи меня к Тэхёну, – продолжает Люсия, видя, в какой я впал ступор.       В моей голове, тем временем, словно в воде, медленно плавают отдельные слова, никак не желая собираться в предложения и обретать смысл.       Роды. Люсия. Тэхён. Ночь. Отвести.       Что?       Глубоко вздыхаю, бросаю взгляд на часы, чей циферблат едва виден в темноте. Четыре утра.       Давай, Чонгук, думай, что тебе надо сделать?       Роды, ночь, Люсия, Тэхён, все ещё спят.       – Ты можешь идти? – ей не надо знать, что я едва себя контролирую. Вдох, выдох, теплый воздух с примесью чистящего средства заполняет скукоженные легкие. – Я могу тебя отнести.       – Хорошо.       Она легкая, а руки с короткими ногтями больно впиваются в мое предплечье. Я держу её осторожно, как только могу, и толкаю не закрывающуюся дверь, выходя в коридор. Блики от луны разлились по полу прозрачными лужицами, вокруг – абсолютная тишина. Время отбоя, это мы одни тут не спящие полуночники.       Ещё раз, Чонгук.       Люсия в моих руках, ночь, Тэхён.       Где Тэхён?       Я знаю где – уверенно беру курс на первый этаж, шлепая босыми ногами по бетонной лестнице. Мой мозг полностью отключен, и я действую на неизвестно откуда взявшемся автопилоте. Стучу коленом в дверь, громко, сам чуть морщусь от звука. Дыхание сбилось ни к черту, тяжело – не из-за ноши в руках.       Ты открываешь дверь с самым недовольным выражением лица, которое мне ещё доводилось у тебя видеть. Черные волосы всколочены, торчат во все стороны, след от подушки на щеке, и я бы посчитал это невероятно милым, если бы вообще мог соображать в эту секунду.       – Роды, – выдыхаю загнанно. – У Люсии. Быстрее.       Ты хмуришься, мгновение скользишь по мне и моей ноши взглядом, замираешь. Меня всегда поражало, как быстро ты мог переключиться в режим врача и тут же с отточенной уверенностью начать выполнять все необходимое. Это я наблюдаю и сейчас – ты исчезаешь за дверью и тут же возвращаешься с ключами в руках и коротковатой рубашкой на плечах. Вылетаешь вперед меня и поторапливаешь – я бежать не могу, но следую за тобой. И кабинет, и операционная всего в паре метров от твоей спальни – я уже слышу, как звенит замок, когда ты открываешь дверь. Включаешь свет, стелешь на операционный стол клеенку, отдаешь мне приказы низким стальным голосом, и я так рад, что могу просто слушаться тебя сейчас.       – Аккуратнее, придержи спину, – крутишься вокруг, пока я дрожащими руками опускаю Люсию на стол.       Она, кажется, младше меня на пару лет, а ещё хрупкая до тихого ужаса, и я замираю камнем около неё, понимая, что что-то не так. Ты уже подключаешь какие-то приборы, комнату заполняет размеренный писк. Завязываешь мешающиеся волосы резинкой, вытащенной из кармана, и вновь принимаешься носится из угла в угол, открывая шкафы. Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть, постоянно сглатываю слюну, бросая на Люсию взгляды – она дышит тяжело, сжимает руками клеенку, и бусинки пота проступают на низком лбу.       – Разве ещё не рано? – голос срывается. Я был уверен, что она только на шестом месяце.       – Рано, – заламываешь брови, раскладывая инструменты на подставку рядом. У тебя тут все как надо – настоящий профессионал. – Беги за Чимином. Он нужен мне.       Хорошо, – думаю. Киваю, хоть ты и не видишь. Все будет. (Я ног своих не чувствую), оглохнув в коротком крике-стоне девушки. Ты поднимаешь на меня острый взгляд и сам едва не кричишь:       – Чонгук! Сейчас же!       Мне страшно – из-за твоего тона, из-за страдания, выступающего все отчетливее на лице девушки. Я вздрагиваю всем телом и мысленно даю себе пощечину, а к горлу подкатывает горький комок. Разворачиваюсь и вновь бегу – по коридору, до лестницы, снова наверх до второго. До конца левого корпуса, едва не упав на повороте. Истерично стучу кулаком по двери, никто не отвечает. Стучу ещё раз, давясь вздохами, и отскакиваю назад, когда дверь резко распахивается, а на пороге – Мин Юнги. Грозный, недовольный, сонный, сверлит меня исподлобья черным взглядом.       – Что надо? – от его тона я почти сдаю назад, но назад нельзя.       – Чимин. Где Чимин? Там роды. Тэхён зовет.       Чимин появляется из-за его спины тут же – в тонком халате и тапках. Ничего не спрашивает, проходит мимо, оттолкнув нас в сторону, и исчезает за поворотом. Я спохватываюсь и бегу следом, оставив Юнги у двери. Он, кажется, зовет меня и приказывает не идти следом, но я никогда не слушаюсь того, что мне говорят другие. Меня тянет вниз, на первый этаж, в операционную, к тебе. Тянет с неведомой силой, упругой пружиной, привязанной к моим ребрам и до твоих. Чем я дальше, тем сильнее натяжение, ярче ноют кости, скучая по тебе, и ноги сами несут в обратом направлении.       Это пока что только влюбленность, похожая на манию; зависимость от чувств, которые испытываю при виде тебя. Что-то витающее в воздухе, не осознанное, спонтанное. Я все равно позволяю этому управлять мной.       Может быть, мне не стоит доверять этому чувству так сильно – ведь я не знаю, что ждет меня в операционной.       Там ты, конечно, там Чимин, а ещё надрывные крики Люсии и кровь. Я застываю прямо за дверью, закрывающейся за моей спиной, а вы даже не замечаете моего присутствия. Ты весь в процессе, занят, взгляда не отводишь от девушки, лишь бросаешь Чимину какие-то команды, а брови так нахмурены, что мной собственный лоб начинает болеть. У тебя до локтя синие медицинские перчатки, и сверху ещё одни – кровавые. Жидкая, как вода, или, наоборот, желеобразная субстанция, кровь стекает по твоим руками, по клеенке на столе, на пол под вами, и становится розовой в тазу с водой, стоящем на другом столе.       Я не моргаю, не дышу и хочу не существовать, но существую. Пялюсь на странное действие, словно сценка в каком-нибудь старом театре. Только это отнюдь не постановка – запахом настоящей крови я давлюсь и прижимаюсь спиной к двери, теряя ориентацию в пространстве.       И тут, словно наступивший момент кульминации, крики Люсии разом прекращаются. Ты, кричавший что-то до этого Чимину, тоже замираешь. Тишина опускается на операционную плотным куполом, сквозь который пробиваются только ваши тяжелые дыхания, гудение лампы под потолком и писк кардиограммы на одном из экранов компьютеров. Мое сознание прорывается через вязкий застывший воздух, пытаясь понять, что произошло. Как момент хаоса мог превратиться в… ничто.       Это не замедленная съемка – это усталые движения Чимина, когда он начинает проверять показатели подключенных приборов.       Ты стоишь ко мне вполоборота, и плечи неподвижны, а я почти слышу в наступившей тишине шум крови в твоих венах. По телу ползет холодная липкая волна, поднимая за собой волоски на буквально каждом клочке моей побледневшей коже.       – Что-то не так? – сиплю надрывно. – Что случилось?       Почему так, черт возьми, тихо? Боже, скажи же что-нибудь. Кто-нибудь, издайте хоть один звук.       Остановите мою панику.       Почему у вас такие страшные глаза, потерявшие все разом?       – Когда ребёнок рождается, – говорит Чимин, не отрываясь от своих действий, – он перестает получать кислород за счет матери. Он должен вдохнуть сам, но, поскольку это не привычное для него движение, сокращение мышц вызывает сильную боль, и он кричит. И если он не кричит, значит, он даже не…       Он не продолжает, замолкает на полуслове, и я вспоминаю, что и он сам когда-то пытался родить. Продолжение я додумываю сам.       … он даже не дышит.       Ты чуть поворачиваешься, и я опускаю взгляд и вижу то, что ты держишь в своих руках, хоть и не хочу. Это небольшое и тоже все в крови и, наверное, горячее. Я не могу назвать это так, как полагается.       Это мертвое.       Это то, что ты не смог спасти сегодня.       Мое сердце гниет заживо в ускоренном режиме, пока в мозгу ломаются все нейронные связи с яркими фейверками.       На твоем лице мраморная маска, глаза пустые-пустые – я боюсь тебя такого и хочу обнять одновременно. Ты ждешь, пока Чимин щелкает ножницами – не знаю, что он делает, не вижу из-за его спины, но когда он отстраняется, ты с этим безжизненным комком плоти и крови подходишь к столу и заматываешь его в чистую простынь, тот час пачкающуюся в крови. И твои руки двигаются так бережно, так осторожно, что я задерживаю дыхание и не осознаю этого, пока легкие не начинает щипать. Шуршит пакет – ты медленно расправляешь его, и я понимаю, что не выдерживаю, осознавая, что ты собираешься делать.       Зажав рукой рот, чтобы не закричать, другой я ищу ручку двери за спиной и нажимаю, едва не падая спиной на пол, когда дверь распахивается. Всхлипываю, почти потеряв равновесие, отступаю назад – снова и снова, и тогда дверь закрывается сама, забрав с собой полоску яркого света. Я остаюсь в темном коридоре и ломаюсь изнутри, падая на пол. Над головой летает стая черных ворон, шелестя крыльями. Я не могу выносить этот звук, сливающийся с криком Люсии в воспоминаниях, и, прижавшись лбом к полу, зажимаю уши, надеясь исчезнуть.       Не понимаю, почему мне так плохо. Внутренности крутит, завязывая в морские узлы.       Не знаю, почему стало так холодно.       Я ломаю сам себя или что-то ломает меня – не уверен уже ни в чем. Скуля и хрипя, я сжимаюсь в комок на линолеуме посреди коридора и дрожу как в лихорадке. Все равно, что холодно и твердо, я не ощущаю ничего извне – только ураган мертвой пустыни внутри.       Вот что случается с детьми в наше время. Вот что случается, когда ты любишь кого-то настолько, что хочешь пойти против системы. Ты надеешься обрести ещё больше, но в итоге теряешь даже то, о существовании чего не подозревал.       Так почему я, которому терять совсем нечего, тихо рассыпаюсь сейчас на части?       Я вспоминаю твое лицо снова и снова, словно боюсь забыть.       Я люблю жизнь. Я люблю моменты, когда ты внезапно слышишь собственный пульс и отчетливо понимаешь, что твое сердце действительно бьется. Я не люблю ощущать себя таким усталым от жизни и разбитым, но не могу ничего с этим поделать.       В конце концов, я устаю даже плакать и отползаю к ближайшей стене, облокотившись спиной, и только тогда замечаю, что в коридоре я не один. Юнги стоит у противоположной стены и смотрит на меня, совсем без интереса. Тут же накатывает жуткий стыд за то, что кто-то увидел меня таким слабым.       Чудик, ты теперь ещё и плакса.       – Ну что, увидел нашего ангела смерти? – тихо спрашивает мужчина, и в его руках я замечаю стопку одежды.       – Кого? – теряю голос окончательно, прижимаю колени к груди. Неуютно.       – Тэ. Наш ангел смерти. Когда он принимает роды, всегда есть жертвы. Он вообще один из немногих врачей за стенами, у кого получается спасти хотя бы омегу. Новорожденные не выживают, – трясет головой, то ли удивляясь чему-то, то ли возмущаясь.       Мне и так плохо, а тут ещё он с этими ужасными рассказами. Я прикрываю глаза, тяжело сглатываю и надеюсь, что вскоре перестану так сильно дрожать.       – И как давно он принимает роды?       – Давно, – почти как приговор.       Не выдержав, смотрю на него, но чувствую себя таким уставшим, что не в силах долго держать взгляд у лица.       – Что ты вообще тут делаешь?       – Жду Чимина, – и как в доказательство трясет вещами.       Я все равно ничего не понимаю и замолкаю. Как выйти из этого спектакля? Где антракт? Когда объявят конец?       В окне в конце коридора светлеет – через пару часов подъем. Начнется новый день, хоть теперь что-то навсегда останется другим. С трудом поворачиваю голову, когда дверь операционной открывается и в коридор выходит Чимин. Сейчас он совсем не похож на того солдата, которого я видел в нем до этого. Бессильно опустив плечи, он идет прямо, едва поднимая ноги, пока не прижимается к груди Юнги и не опускает подбородок на его плечо. Будто хочет его обнять, но не может поднять руки. Юнги обнимает его сам и касается губами светлой макушки.       Смотреть на них, таких нежных и заботливых – причиняет мне боль.       – Ты молодец, – разбираю тихий шепот альфы. – Ты сделал все правильно.       – Почему? – спрашивает Чимин, уткнувшись лицом в его футболку.       Я чувствую, что он хочет спросить.       Почему это происходит с нами? Почему дети умирают? Почему мир загнивает? Почему мы не можем это исправить?       Я бы тоже хотел услышать ответ, но, кажется, уже догадываюсь сам.       Потому что такова жизнь. Реальность. Несправедливость. Называйте, как хотите. Её законы неизменны. И я ненавижу это осознание.       – Пойдем, ты устал, я вымою тебя…       Больше не смотрю на них, потому что это невыносимо. Но слышу предельно четко и закусываю губу, чтобы хоть как-то сдержаться от порыва вновь удариться в отчаяние. Я тоже хочу этого – любви. Хочу так же беззастенчиво заботиться о ком-то.       И ты сейчас там, в операционной, один на один с потерявшей сознание Люсией и тем, что я до сих пор не могу назвать даже в мыслях. Тебе, наверное, тоже одиноко и плохо. Ты устал.       Поэтому, преодолев дрожь в руках, я отрываюсь от стены и встаю – коридор кружится, я сам шатаюсь как пьяный и краем уха слышу, как Чимин пытается остановить и отправить меня в комнату. Я лишь отрицательно качаю головой и приближаюсь к двери, чтобы затем открыть её со второго раза и увидеть тебя.       Ты лежишь на койке и медленно-медленно переводишь на меня взгляд, когда я захожу. Крови больше нет, все тихо и спокойно – Люсия лежит на второй койке, укрытая одеялом, тихо сопит, а лампы продолжают назойливо гудеть. Никаких скальпелей и ножниц, ведер с розовой водой и писка аппаратуры.       – Ты не пойдешь отдыхать?       Моргаешь медленно и поворачиваешь голову к спящей девушке. Открываешь рот, но так ничего и не говоришь. Пробуешь снова:       – Я останусь. Надо присмотреть за ней, пока не проснется остальной персонал.       – До подъема ещё два часа.       – Потерплю.       Я подходу ближе и вижу влагу на твоих щеках – мое дрожащее сердце трескается от этого открытия. Твои страдания убивают меня больше моей собственной бури. Ты изменил течения моих рек, а теперь становишься солнцем, и я понимаю, что ещё немного, и все мои ели, птицы и сосны не смогут существовать без тебя. Дай мне небольшую передышку. Я не готов к таким резким изменениям.       – Могу я лечь рядом?       Ты смотришь на меня немного дольше положенного и киваешь. Я же прикладываю все последние силы, чтобы сдвинуться с места и подойти совсем близко, а после и вовсе прижаться к твоему боку. Ты так устал, что не реагируешь на это, и я позволяю себе взять твою руку и несильно сжать, прямо как ты в кузове грузовика в день нашей встречи.       Во мне самом – чуть меньше чем ничего, но я готов дать тебе поддержку, если это то, в чем ты сейчас нуждаешься.       Сил во мне не хватает, чтобы играть сторожа наравне с тобой, и я засыпаю, упав головой на твою грудь – усталое сердце под ребрами выстукивает неизменный ритм, который пробирается в мой сон и прогоняет кошмары.