Закон жизни имени Чон Чонгука

      – Я уже давно хочу это показать…       Это не смешно – то, как беспокойно ты трешь собственные руки, когда говоришь мне это. Допустим, я не замечаю твоей нервозности, пока спускаюсь по широкой лестнице на цокольный этаж. Впереди знакомые двери мастерской, и я оказывают под градом пуль-вопросов, тут же появляющихся в моей голове.       Ну чего я там не видел, Тэхён. В твоей мастерской я провожу больше времени, чем в собственной комнате. Я знаю, где лежит каждый инструмент, что налито в пузатых банках без этикеток, и насколько далеко ты отодвигаешь стул от стола, когда начинаешь записывать что-то в свой блокнот. Я даже помню, в какой ящик мы сложили вчера все оставшиеся детали с вентилятора, что ты, наверное, сам уже забыл. Я до тошноты внимательный и легко запоминаю детали – память фотографическая, и ты часто хвалишь меня за это.       Так что своим поведением ты меня даже обижаешь немного.       Конечно, лишь до тех пор, пока ты не подводишь меня к огромной схеме человеческого тела, схожей с анатомическими рисунками древних художников – и отодвигаешь полотно в сторону. И там, за этим причудливым занавесом, оказывается дверь. Совершенно обычная, дверь как дверь, но я о ней ведь _ничего_не_знал_ все это время. Удивляюсь, возмущаюсь немного, но молчу.       Ты достаешь свою большую связку ключей и выбираешь небольшой ключик – открываешь один замок. Затем достаешь ещё один и приступаешь к другому замку повыше. Тут я напрягаюсь, конечно. Что же такое ты можешь там скрывать?       Что – я узнаю мгновением позже. В этой комнате все стерильно и сверкает плиткой точно как в операционной. Ты включаешь свет, и я прикрываю глаза на мгновение, потому что слишком ярко. Делаю два шага вперед, открываю глаза и вижу это.       Маленькая девочка лет семи на операционном столе прямо посреди комнаты. Я удивляюсь даже, что ребёнок может делать здесь, пока не _понимаю_. Точнее сказать, не замечаю.       Не девочка это вовсе.       Даже не человек.       Это даже не живое.       То, что я принял за кожу, оказывается светлым материалом, блестящим сталью. Пластины этого материала плотно, почти незаметно, прилегают друг к другу в местах, где конечности должны сгибаться, но швы я вижу все равно. Я все вижу, и эмоции во мне сменяют друг друга со скоростью света, и удивление – самая безобидная из них.       Подхожу все ближе и ближе, хотя глубоко внутри меня пронизывает ледяной страх.       Что это, Тэхён?       Ты огибаешь стол и становишься напротив меня, внимательно наблюдая за моим выражением лица – наверное, так, потому что я полностью поглощен разглядыванием этого нечто и даже не смотрю на тебя.       Швы, которые я увидел – пожалуй, единственное, что заставляет меня думать, что передо мной сложный механизм, а не живой человек. Волосы девочки выглядят настоящими; хорошо расчесанные, они аккуратно лежат по обе стороны от головы, блестя в свете ламп. Пушистые ресницы, розовые губы, ногти – все как у реального человека.       Настолько реального, что я не выдерживаю и отворачиваюсь, понимая, что горло сковывают противные спазмы.       У тебя во взгляде что-то пугающее, новое для меня, но ужасно старое для тебя, уже привычное. Там боль и тоска, темная, липкая, дегтярная.       У меня во взгляде одни вопросы.       – Это точная копия моей младшей сестры, – начинаешь вкрадчиво. – Она умерла в восемь от болезни, мне тогда было шестнадцать. Я так хорошо помню, как просыпался каждую ночь, потому что она кашляла кровью… Буквально выхаркала собственные легкие.       Я вздрагиваю и перевожу взгляд обратно на механизм, лишь бы не видеть твое лицо. Мне. Тоже. Больно.       Ребра сковывает чем-то холодным, дрожащим. Я слушаю тебя внимательно, замечаю могильную интонацию – таким же голосом говорят о человеке на его похоронах.       – Моя мать умерла через три года после родов. Мы с отцом сделали все, чтобы не потерять и Мэлли, но… Не получилось, как видишь. Её кости из металла и углепластика, внутри почти настоящие органы, даже есть жидкость, заменяющая кровь. Я так долго выводил формулы, чтобы создать нечто похожее на нашу кожу, но более долговечное… Только вот, можно спаять ребра, сшить кожу и накачать этот мешок кровью, только душу не создать. Если бы существовал хотя бы один способ, она была бы уже жива…       Не знаю, что со мной происходит, но от твоего тона глаза начинает щипать. Передо мной – прекрасное и одновременно ужасное творение гения. Ты – гений. Ты создал этот изящный механизм, мирно спящий посреди войны, до боли реальный. Я не сомневался, что в твоей голове хранятся великие идеи, но чтобы настолько – слов не нахожу.       – Отец научил меня, что такое человеческое тело, но все, что я в действительно запомнил – что оно невозможно хрупкое. Поэтому я подумал, что могу изобрести что-то более сильное. Что никогда не умрет. Но какой толк от тела, если его нечем наполнить? Искру жизни так легко забрать, но невозможно ни вернуть, ни найти.       Закусываю щеку изнутри и отчаянно смаргиваю набежавшие слезы, чтобы не выдать себя. Все это время я и понятия не имел, что тебя что-то беспокоило, но теперь понимаю многое. Почему ты был таким испуганным, когда просил меня никогда не рожать – даже научившись спасать людей, ты все ещё боишься их потерять. У тебя, кроме меня, не так много осталось. У меня ещё меньше, но я тешу себя уверенностью, что смогу защитить дорогих людей. Ты же не так оптимистичен. Ты терял их уже ни раз и ни два и привык, что уверенности нет никакой.       – Она такая красивая, – шепчу я спустя пару минут.       Ты киваешь, на меня не смотришь. Держишься прямо, кулаки сжимаешь, но я четко вижу, как по стене идет тонкая трещина, словно дамба разваливается на части. Тебе не нужны мои объятья, не нужна жалость – ты же сильный, ты с этой тоской и болью уже многие годы, врос в них.       – Ты удивительный. То, что ты делаешь – это поражает меня, Тэхён. Ты спас так много людей, подумай…       – Может, когда-нибудь я найду способ создавать души…       – Это невозможно, – я точно знаю и не хочу давать тебе безумные надежды. – Основные законы вселенной, помнишь? Энергия не может быть создана из ничего и уничтожена бесследно. Равноценный обмен.       – Тогда я найду способ забирать её.       – Что мертво, то не оживет в этом мире. Не сходи с ума.       Ты улыбаешься одним уголком губ, но глаза остаются неподвижны, словно стеклянные. Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты уже давным-давно. Я тоже, наверное, только не так заметно. Мы все немного «уже».       Мне тебя не переубедить, и я перевожу тему разговора.       – Что будешь с ней делать дальше? – киваю на «твою сестру».       – Ничего, – как-то горько. – Ничего с ней не сделать уже. Я ничего не могу. Она лежит так уже несколько лет. Бесконечное забвение бессмертного тела…       Ты – безумец, каких поискать, хотя я бы назвал тебя одним из людей с самой здоровой психикой, которых я знаю. Но, видимо, ничто не может быть на сто процентов целым, ничему не избежать сколов, трещин и поломок.       Может быть, ты привязался ко мне даже больше, чем я могу представить, и это открытие внезапно меня пугает.       Может быть, я, сам того не зная, стал твоим солнцем.       Может быть, мы теперь стали в разы уязвимее. И в разы сильнее. Если судьба пошлет нам испытание, мы разобьёмся, если с другим что-то случится, но будем держаться до последнего вдоха, не беспокоясь о собственных ранах.