Закон жизни имени Чон Чонгука

      Мне снится этот кошмар уже восьмую ночь. Он всегда одинаков, до мельчайших деталей. Начинается с одного и того же мгновения и заканчивается ни секундой позже или раньше.       Я падаю с обрыва. Ветер холодный и колючий, кидает в стороны полы рубашки, угрожающе гудит в ушах. Я знаю, что сам спрыгнул с этого обрыва, знаю, что сделал это не для того, чтобы научиться летать.       Падаю до ужаса медленно, хоть ветер словно дикий продолжает терзать мое тело. Ты стоишь на краю того обрыва и смотришь мне вслед – ты зол, ты в панике и кричишь что-то, зовя к себе. Но я не могу – не умею летать.       Я представляю, каково тебе там – одному, на черном утесе под серым небом, и вдруг мы меняемся местами. Теперь я стою и наблюдаю, как ты падаешь в бездну. Ты улыбаешься, просишь прощения и протягиваешь мне руки, отдаляясь лишь больше, пока я ору во всю глотку, прося вернуться. Так вот как тебе больно, – думаю я.       И мы снова меняемся местами.       Я продолжаю падать, на этот раз зная, как ты страдаешь, и вдруг решаю, что не все-таки не хочу тебя бросать.       Нет, – думаю. Зря я это сделал. Я не могу так с тобой поступить. Надо взлетать, вверх.       Но. Летать. Я. Не. Умею.       Крыльев нет.       Я, словно только сейчас это осознав, удивляюсь, не понимая, почему так происходит. А после мне становится страшно. Хочу повернуть время вспять, но ничего не меняется.       Я падаю – и больше не хочу этого. Боже. Как остановить это?       Как?!       Стой!       Я не хочу!       Я смотрю на тебя, и на мгновение мне кажется, что ты подошел ближе к краю обрыва и вот-вот прыгнешь за мной – я успеваю лишь испугаться. Не получается ни заговорить, ни закричать.       На этом я всегда просыпаюсь.       Яркий свет слепит глаза – поняв, что снова оказался в реальности, тут же сжимаюсь в комок, в попытке согреться и защититься. Не сразу понимаю, что мне совсем не холодно.       Я одет в светлую рубашку и пижамные штаны – койка скрипит, когда я сажусь, пытаясь понять, где нахожусь. Эти стены мне не знакомы, но я без труда понимаю, что они не имеют ничего общего с логовом охотников. Что-то знакомое – я не замечаю этого вначале, но после аж впиваюсь ноющими пальцами в тонкое покрывало, хоть это получается с трудом из-за фиксирующих повязок.       Пахнет медикаментами, машинной смазкой и пылью. И теплом, словно стекло нагрели на солнце.       Я понимаю что-то ещё до того, как вижу тебя за небольшим столом. Ты устал – я вижу это очень четко, даже несмотря на ужасно отвлекающую головную боль. Ты нервно чешешь затылок и сжимаешь волосы, отросшие ещё больше.       Мой новый сон. Кошмар. Или галлюцинация. Уверенный, что ты скоро исчезнешь, я безмолвно наблюдаю за тобой, пока ты сам не поднимаешь внезапно голову. Наши взгляды встречаются, и я поражаюсь реалистичности твоих эмоций. В душу закрадываются мелкие сомнения, но я устал напрасно надеяться – одних кошмаров хватило с лихвой. Ты резко встаешь из-за стола и приближаешься ко мне, словно это не ты тут видение моего воспаленного мозга – а я сам.       – Чонгук? Ты очнулся?       Ты подходишь ближе, а я просто смотрю отрешенно, словно обращаются не ко мне, а к кому-то другому. Так и есть. Видения, сны, воспоминания – когда они приходят, ты если и видишь меня, то того – из прошлого.       Ведь тебя просто не может быть со мной прямо сейчас.       Я не могу говорить – не могу на самом деле. Я молчал уже целую неделю, лишь устало рыдал по ночам в собственное плечо, и голос за ненадобность отключился.       Хриплю и кашляю, почувствовал боль от попыток издать хоть звук. Ты не двигаешься с места, в двадцати сантиметрах от меня стоишь и выглядишь так, будто боишься прикоснуться. Мне же страшно на тебя смотреть – страшно уловить момент, когда ты рассыплешься в моем сознании песком, снова оставив одного.       – Зачем ты опять мне снишься?       Я сажусь на край кровати, свесив ноги, и упираюсь трясущимися руками, смотрю на тебя, чуть склонив голову. Ты впервые такой реальный. До холода под кожей – и я хочу прикоснуться к тебе ещё сильнее. Но ты исчезнешь. Тогда ты точно исчезнешь.       – Я не хочу просыпаться.       Ты вдруг опускаешься на колени, а твои глаза странно блестят. Я чувствую тепло на своем колене, опускаю голову – это твоя рука. Ты прикасаешься ко мне.       Ничего не понимая, я хмурюсь и спрашиваюсь сам себя: что сейчас происходит?       – Чонгук… – твой голос пугающе тих, а на лице вселенское счастье. Реальное. – Все хорошо. Ты дома. Мы спасли вас.       Слова эхом отдаются в ушах. Как стеклянные шарики скачут по бетонной коробке, сталкиваясь друг с другом время от времени.       Ещё раз. Ещё. Затишье.       И по новой.       Я смотрю только вперед – на тебя. Нервно изучаю каждый волосок, каждую мимическую морщинку, кофейные вкрапления на темной радужке, обветренные губы, родинку на кончике носа.       Что-то звенит с каждой секундой, будто внутри подламываются тонкие опоры, держащие мост.       Спустя, наверное, минут пять, я осторожно протягиваю руку и касаюсь твоей щеки. Теплая, шершавая от небольшой щетины. Ты улыбаешься мне – чуть счастливо, чуть сломано.       И так я понимаю.       Я подрываюсь с койки и впечатываюсь в тебя, едва не уронив на пол. Прижимаюсь к твоей груди своей, руками вожу по широким плечам, напряженной спине, пока не вцепляюсь в твою футболку изо всех сил – повязки тянут покалеченные пальцы, но я не сдаюсь, даже если чувствую легкую боль. Вжимаюсь носом в угол между шеей и плечом и как одержимый вдыхаю твое тепло. Какую-то секунду я ещё не верю, конечно.       Потом – когда ты обнимаешь меня со всей силы в ответ – уже верю. Я дрожу весь от отчаяния и тоски, воспоминания о которых путают мысли. Плакать не могу – слишком устал, уже все выплакал, но вот-вот готов проломить свою грудную клетку твоими ребрами и спрятать тебя там. Не думаю, что когда-нибудь я обнимал кого-нибудь так сильно. Как утопающий последний спасательный круг, уже на грани смерти, но ещё дышащий. Ты утягиваешь меня обратно – к жизни.       Я дышу через раз и борюсь с шоком. Радость, твое тепло, твой голос – запах, сильные прикосновения, мягкие волосы, щекочущие щеку. Все сливается в сумасшедший калейдоскоп и окружает меня спасительной капсулой.       Господи, спасибо.       Ты берешь мое лицо в свои ладони и медленно-медленно целуешь каждый сантиметр. А я вновь учу свое сердце биться, не пропуская ударов.       Мне так хорошо от твоих прикосновений, я так их ждал, мечтал о них каждую ночь. Молился о них.       Я тянусь к твои губам, но ты постоянно вертишь головой, и я утыкаюсь носом в щеку словно слепой котенок.       – Спасибо, что спас меня…       – Спасибо, что дождался.       Голоса у нас обоих сиплые и неровные. Не знаю, что делал ты, чтобы он стал таким. Неужели тоже выл каждый день в подушку?       – Неделя, Тэхён. Я так скучал. Я так тебя…       – Я знаю, – обнимаешь за талию и наконец целуешь. – Я тоже.       Я прихожу в себя постепенно – медленно отвечаю на поцелуй, бессознательно двигая губами, а потом чуть больше: наклоняю голову, чтобы было удобно; все больше энергии чувствую, словно загорающаяся лампочка.       Я все ещё дрожу – то ли от слабости, то ли от нервного возбуждения. Это ты! Это правда ты! Не иллюзия моего подсознания! Ты – из плоти и крови!       Я отпускаю руку с нечеловеческими усилиями, когда ты помогаешь мне снова сесть на койку и отходишь, чтобы принести стакан воды. Горло ноет, и я пью воду долго, маленькими глотками, пока ты стоишь напротив и продолжаешь разглядывать меня. Когда с водой оказывается покончено, ты забираешь стакан, а после складываешь руки на груди. Я жду твоих слов.       – Во-первых, – вздыхаешь, проводишь рукой по волосам и нервно улыбаешься, – поверить не могу, что ты на самом деле здесь.       Я моргаю медленно в подтверждение твоим словам – я тоже.       – Ну а вообще, ты был без сознания два дня. Дольше, чем остальные. И твое состояние тоже хуже.       Смотришь на меня. Я лишь киваю, зная, о чем ты думаешь. О том, как я сопротивлялся, когда меня заталкивали в тот грузовик. Как мне отбили ребра, ещё ноющие; как заламывали руки и как потом, вероятно, я также не переставал пытаться вырваться, доламывая все остальные кости. Хорошо, что ты не видел меня в ту ночь – синяки и порезы были везде. Сейчас некоторые уже побледнели, поскольку последующие дни я просто трупом лежал на кровати.       – Если в общем, у тебя сломаны почти все пальцы на руках, два ребра, нос, вывихнуто левое плечо, – вздыхаешь устало, закончив этот впечатляющий список. – К счастью, все не так уж серьезно. Нет сотрясений, внутренние органы не повреждены; конечности, не считая пальцев, тоже относительно целы. Много ушибов, довольно крупных, но не опасных.       Но что-то не дает тебе улыбнуться. Я слушаю тебя внимательно, и, кажется мне, прямо сейчас нам нужно радоваться. Только ты почему-то не делаешь этого.       Ты проводишь ладонью по лбу и смотришь на меня серьезно, пугающего немного. Плохое предчувствие тут как тут, стягивает мои легкие в тугой жгут.       – Но тебя изнасиловали, Чонгук, – я заметно морщусь и уже хочу попросить тебя не говорить об этом, но ты лишь повышаешь голос, и тут я замечаю – голос этот дрожит. – Ты был там не один день, а неделю. Даже сейчас такое не часто проходит без последствий… Понимаешь, что я хочу сказать?       Хмурюсь, отрицательно качаю головой. Ты же только что сказал, что со мной все в порядке.       – Ты ничего не чувствуешь?       Прислушиваюсь, но кроме головной боли и ноющих ребер не различаю больше ничего. Снова качаю головой.       Ты замолкаешь, упираешься руками в бока, снова вздыхаешь. Вот теперь я точно волнуюсь. Похоже, что-то не так. Что-то со мной – а я не могу понять даже что.       – Тэхён, черт возьми, в чем дело?       – Ты беременен.       Моргаю, сглатываю и качаю головой, ослышавшись.       – Можешь повторить, я, кажется, неправильно…       – Ты беременен, Чонгук, – по твоему голосу, полному сожаления и боли, я понимаю больше, чем из слов. – Может, уже неделю, может, меньше. Срок не большой, но это точно.       У тебя ужасные шутки, знай. Мне совсем не нравится. Я ненавижу такие шутки, но все равно смеюсь от абсурдности ситуации.       – Что? Тэхён, ты себя слышишь? Я не могу быть…       – Чонгук, – прерываешь грубо стальным голосом. – Я не хочу повторять это, но тебя изнасиловали. Знаешь, как появляются дети? Очень легко, на самом деле. Все, что нужно – незащищенное проникновение.       Я рассматриваю тонкую паутинку под потолком, едва тебя слушая. Реакции абсолютно никакой. Твои слова – лишь звуки. Я не могу понять их значение, соотнести, перенести на себя. И все-таки что-то достигает сознания, и я вздрагиваю от неприятного чувства и непонятного отвращения к самому себе.       – Ты уверен?       – Более чем. Я осмотрел тебя, как только мы вернулись.       Закусываю губу, о чем-то размышляю – о чем, не понимаю даже сам.       Значит так, прямо сейчас в моем животе что-то есть. Что-то живое, что потом вырастет и станет полноценным существом.       После этих мыслей мне становится так противно, что я едва не блюю прямо под койку, но ты этого не видишь – снаружи я безжизненный камень, тупо пялюсь тебе в грудь.       – Но ты ведь… ты ведь вытащишь это?       Мгновение молчания. Я задерживаю дыхание, не успевая за своими эмоциями.       Правда в том, что, будь это твой ребёнок, я бы не просил этого – вот что я осознаю прямо сейчас. Если бы ты был его отцом, я бы никогда не простил тебя за то, что, зная все мои страхи, ты сделал это со мной, но ни за что не посмел бы тронуть частичку тебя. Даже маленькую, едва значимую, незаметную частичку – никогда. Я, может быть, и не смог бы больше посмотреть тебе в глаза, как не смог бы этому ребенку, но защищал бы его как тебя – до последней капли крови. Ты – святое. И я буду приклоняться тебе, даже если ты пошлешь мне самое ужасное земное горе.       Но это не твой ребенок – я с трудом заставляю себя произнести это слово в голове. Вина всего этого лежит на другом альфе, который посмел тронуть меня в тот день и продолжал делать это позже.       Воспоминания усиливают головную боль, и я возвращаюсь в реальность, ожидая твоего ответа. Ты смотришь на меня нечитаемым взглядом. На какое-то мгновение мне становится страшно, что ты откажешь.       – Все, что захочешь. Только сейчас твое тело слишком ослабло. Через неделю, минимум.       – Спасибо, – произношу одними губами.       Ты подходишь ближе, протягиваешь руку, и я хватаюсь за нее как за спасительную соломинку, прижимаясь щекой. Я отказываюсь даже осознавать, что ты только что сказал и думать о себе в другом ключе. Осознание придет чуть позже.       – Как остальные?       – Мы нашли только пять человек, включая тебя. Кто-то согласился на аборт, кто-то сказал, что «не может убить ребёнка».       Я хмыкаю, как-то истерично, и прикрываю глаза, когда ты садишься рядом. Я сильный теперь, я с тобой, но мне нужно немного времени, чтобы утихомирить свои эмоции.       – А Чимин?       Не отвечаешь сначала, и, стоит мне открыть глаза, тяжело сглатываешь.       – После неудачных родов он больше не может иметь детей.       – Надо же, можно сказать, повезло, – едва не смеюсь, но ты меня строго осаждаешь.       – Не говори так. Ты не видел его состояние, когда он узнал об этом, – взгляд у тебя серьезный. – Он другой человек. Это было важно для него. Возможно, ты не знал этого, но ребёнок от любимого человека для омеги становится самым важным на свете, главным счастьем. Особенно в наше время. Словно луч надежды.       – Какой же это любимый человек, – я хмыкаю недовольно, даже обижено, – если заставляет проходить через это. Разве можно сказать, что этот человек действительно любит, если желает другому такого? Хочет обречь ещё одно невинное существо на жизнь в этом мире, – я действительно не понимаю. Не помню, говорил ли с тобой об этом. Мне просто нужно выплеснуть эмоции.       – Не все думают как ты, – ты смягчаешься и теперь говоришь со мной как с маленьким ребёнком. – Для них мир другой. Другие вещи делают их счастливым. Не осуждай за это.       Замолкаю, жую губу, разглядывая собственные руки.       Ты такой понимающий, добрый. Я бы тоже хотел быть таким, но не могу поменять взгляды на некоторые вещи. Слишком уверен в собственной правоте, слишком много вещей заставили меня думать именно так, а не иначе.       И если я скажу тебе это, ты, наверное, тоже меня поймешь.       – Чем я заслужил тебя?       – А чем я заслужил тебя? – передразниваешь в ответ.       Я улыбаюсь – для тебя, чтобы поддержать. Вместо того, чтобы думать о собственных проблемах, стараюсь вновь играть героя. Так легче.       Кроме того, обстоятельства не дают насладиться мне своей игрой долго.       Этой же ночью, пытаясь заснуть рядом с тобой в небольшой комнате, я думаю о том, что, если завтра я проснусь в другой комнате, в холоде и темноте и без тебя, это будет слишком жестокой шуткой моего подсознания.       И снова хрупкие надежды. Чужие прикосновения. Страх и тоска.       Боже, а что если правда?       Перед глазами закручиваются цветные узоры, и я подскакиваю с кровати, разбудив тебя, и шатаюсь до небольшой уборной, где меня выворачивает ужином. Меня бьет озноб и противное чувство неправильности происходящего. Ты убираешь упавшую челку с моего лба и присаживаешься рядом, вытирая рот салфетками. Я забираю их и продолжаю сам, откидывая голову назад, к холодной стене.       – Все хорошо. Я просто переволновался после завтрака.       – Чонгук, это токсикоз.       Я понимаю, что ты сказал, ровно через три секунды.       Раз – тяжелое усталое дыхание в моих ушах, то ли твое, то ли мое собственное.       Два – твои теплые ладони на моих коленях, когда я окончательно разваливаюсь около унитаза на тонком коврике.       Три – и из моих глаз начинают литься слезы.       Без какого-либо предупреждения, даже без малейших признаков они приходят и вгоняют меня в ещё большую панику. Я, наконец, осознаю, что это правда со мной происходит. Бросаю грязные салфетки в сторону и прикрываю лицо, не давая тебе увидеть мое отчаяние.       Я всхлипываю, рычу, злясь сам на себя из-за чего-то, и хриплю рвано, пытаясь вернуть самообладание, но не получается. Черт, у меня окончательно едет крыша.       Это настолько очевидно, что ты тут же крепко прижимаешь меня к себе, не давая вырваться. А я пытаюсь. Хочу казаться сильным. Очень хочу. Но не выходит – особенно рядом с тобой, когда душа давно нараспашку.       – Я не хочу, Тэхён, – вою тебе в грудь, скуля от злости. – Почему это происходит со мной?! Почему?!       Ты гладишь меня по голове и молча ждешь, когда я выскажу все – начинаю злобными криками и заканчиваю жалкими беспомощными воплями. Задыхаюсь в собственных слезах и соплях, и через какое-то время уже просто сижу с тобой на полу, опять вцепившись в твои руки как сумасшедший. Потому что больше никого нет. Все мое – ты и во имя тебя.       – За что?! Что я сделал не так?!       Кашляю, подавившись слезами, после прижимаюсь к твоей груди плечом и чувствую, как ты едва заметно гладишь мой живот – и это пугает меня. Не знаю, зачем ты это делаешь: осознанно ли или нет, а, может, просто хочешь меня успокоить. Но ты так бережно касаешься, будто действительно заботишься обо всем мире разом – и обо мне, и о ребенке, которого я даже не могу так назвать. И это причиняет мне боль, потому что я начинаю думать, что то, с чем я собираюсь заставить тебя так жестко разделаться – что-то для тебя значит. Может, ты тоже в глубине подсознания считаешь, что нельзя убивать ни в коем случае, просто не хочешь меня огорчать такими заявлениями.       Может, ты не чувствуешь того же, что и я.       – Что мне делать? Скажи, что мне с этим делать?! Почему я вообще должен думать об этом?       Я в таком отчаянии, что не могу больше сопротивляться панике. Я сломался – просто посмотри. Не сильный волк – хромой щенок, кусающий сам себя.       Даже с тобой, моим солнцем, не уверен, что смогу снова взрастить все ели и сосны, что росли на горе. Понимаешь, как все серьезно? Я – карточный домик. Я скоро упаду, и ты ничего не сможешь с этим поделать.       Вот так люди проигрывают.       Ты целуешь меня в мокрые щеки и шепчешь, что ты меня сильно-сильно, все ещё и навсегда. Я позволяю увести себя обратно в комнату и уложить на кровать – не сплю всю ночь, и ты со мной за компанию.       Нет ничего смешнее и страшнее жизни.       Нет ничего легче и тяжелее смерти (но этого я ещё не знаю).