Закон жизни имени Чон Чонгука

      Четвертый день после моего возвращения.       Ты постоянно со мной, держишь за руку или, точнее, это я хожу за тобой хвостиком, не отпуская. Если все-таки приходится отпустить, не могу отвести взгляд.       Я в порядке. Относительно, конечно, но лучше, чем ты думаешь. Я же все-таки мужчина, меня все вокруг и я сам называю себя солдатом. Более ужасные вещи случаются где-то прямо сейчас, и я не смею жаловаться – я вижу тебя и могу обнимать, и на этом замыкается круг моих потребностей.       В этой жизни все, на самом деле, довольно просто. Нет, жизнь не простая – совсем не легкая. Но законы её весьма не сложны.       Это как странная игра, правил которой мы не знаем и пытаемся понять по ходу действия.       Я, например, не понимаю, почему не могу больше сказать Чимину ни слова. Стоит заметить его, в голову сразу же лезут странные мысли – не могу перестать думать, что он чувствует, глядя на меня, беременного. Это, конечно, не видно, но я уверен, что он все знает или чувствует. Однажды Тэхён говорит, что беременные омеги пахнут по-другому – слаще, теплее, и я изо всех сил стараюсь не думать, пахну ли я так же приятно, и что он об этом думает. Представляет ли, что это его ребенок и я могу его оставить?       Потому что я да.       Я думаю об этом каждый раз, когда вижу себя в зеркале, и где-то на подкорке появляется ненавязчивое желание увидеть свой живот большим. Это пугает меня сильнее, чем должно было, и я с трудом подавляю приступы паники.       Неужели так действуют гормоны на мой мозг? Не знаю, не слишком ли рано для этого. Всего вторая неделя, а у меня уже едет крыша – вот она, сила самовнушения.       Но что если когда-нибудь я действительно смогу увидеть себя беременным? Потом, спустя многие годы, когда демоны ослабнут под твоим чутким надзором, я перестану бояться всего этого – беременности, родов, ответственности, и научусь не кривиться, слыша «папа» в свою сторону?       Без понятия, что со мной творится. Все эти мысли вгоняют в ступор, а потом я отчаянно ругаю себя за них.       Сейчас, ясное дело, об этом нечего и думать. Даже если вдруг очень захочется, я не смогу так быстро изменить свой способ мышления, но лет через десять…       Где же все мои принципы? Чего же они стоили, раз я так быстро сдался тебе?       Ты даже не представляешь, какие мысли приходят мне в голову поздно ночью. Честно, лучше тебе и не знать, о чем я думаю. Я хочу, чтобы ты отвел меня в самое безопасное место на всей Земле и стался там со мной навсегда. Хочу испытать что-нибудь темное и плохое, хочу выплеснуть все эмоции. Хочу молча целовать тебя и защищать от всего мира.       Я не образцовый спутник жизни, омега, и буду, наверняка, неважным отцом, но я самый верный защитник, и никогда не оставлю этот пост. И, может быть, это сгладит хотя бы некоторые углы.       Но я все ещё уверен в своём решении. Знаешь, это я даже не буду обсуждать. Я стойко жду до конца недели и исправно пью все таблетки и витамины, чтобы быстрее прийти в норму. На следующий понедельник ты устраиваешь мне полное обследование и к обеду даешь таблетку. Я смотрю на неё, небольшую, белую, в твоей ладони и на стакан воды в другой.       – Срок небольшой, так что лучше обойтись без хирургического вмешательства. Пьёшь это сейчас. Завтра ещё одну.       – Это больно? – уже тянусь за ней и стаканом, покачивая им в воздухе.       – Возможны головокружение, тошнота, скачки температуры и слабость, – перечисляешь сочувствующим тоном, словно уже предвкушаешь все это. – Но это не больно. Не так, как ты думаешь.       В комнате, нашей, тихо, и я почти слышу скрип чего-то в моей голове, когда глотаю таблетку. Запиваю, а после молча смотрю на тебя. Не знаю, что сказать. В голове так пусто.       – Назад дороги нет, – говоришь тихо, я киваю.       – Её и так не было. Я уверен.       – Я знаю.       Весь этот день я ничего не чувствую – твои предупреждения, хоть и заставили меня напрячься, не пугают, и в какой-то момент мне кажется, что все пройдет хорошо. А потом вторник, полдень, и ты объявляешь, что самое тяжелое впереди.       Я выпиваю последнюю таблетку и уже собираюсь вернуться в комнату, как ты окликаешь меня и просишь остаться в операционной – на низкой койке, чтобы никто не мог помешать. Сначала удивляюсь, мол, это всего лишь таблетка.       А потом начинается ад.       Не знаю, как назвать это по-другому.       Начинается медленно, почти незаметно – сначала я встаю, чтобы немного размять ноги, хоть ты и смотришь недовольно из-подо лба, и затем тут же сажусь обратно из-за головокружения. Позже приходит головная боль, от которой не спасает ничего.       Меня бросает в жар и дрожь одновременно, и, хоть я и сижу, подкашиваются ноги – я чувствую это и вытягиваюсь на кушетке, прикрыв глаза рукой от яркого света. Ты садишься рядом и гладишь по голове, что-то успокаивающе шепча.       Затем меня начинает тошнить. Это действительно ужасно – тяжело даже приподняться, чтобы не заблевать собственную рубашку. В ушах звенит, и лампы под полотком закручиваются в противный хоровод. Как в тот раз, несколько лет назад, когда я отравился какими-то консервами, и не мог функционировать три дня – только в несколько раз хуже.       Не знаю, смогу ли я когда-нибудь пережить такое снова. Не хотелось бы. Что бы ни случилось, я бы сделал все, чтобы не ощущать этого состояния снова – будто все органы разом скручивает и выталкивает из тела, а ты пытаешься удержать их в себе, забывая обо всем.       К вечеру я едва могу открыть глаза – весь потный и уставший лежу на кушетке и не могу улыбнуться, когда ты говоришь, что все худшее позади. Мне почти все равно. Затрубите в рог – и я лишь прикрою глаза и продолжу спать.       Спасительный сон накрывает теплой волной, и я покорно тону. Ты все ещё рядом – начинаешь что-то проверять, давление, сердцебиение, что-то ещё – я засыпаю и больше ничего не вижу.       Просыпаюсь только к следующему полудню, уже в нашей комнате. В теле ужасная слабость, и я поднимаюсь и топаю в туалет, а затем ищу на подоконнике воду – ты заставил меня привыкнуть пить её много. Графин нахожу на тумбочке, там же стакан. Глядя в маленькое окошко, наполовину закрытое досками и кирпичами с наружной стороны, я заставляю себя подумать о вчерашнем дне и принять новую реальность – все позади.       Все, Чонгук. Теперь все хорошо.       Но это не останавливает странное ощущение – будто что-то пошло не так или чего-то не хватает. Ведь все так и должно быть. Я теперь свободен. Но почему-то этому не рад.       Дверь открывается, и я вздрагиваю, сжимая стакан с водой в руке. Ты неловко улыбаешься и подходишь ближе, пытаясь поддержать. Я словно оглушенный не могу сдвинуться с места.       – Как себя чувствуешь?       – Не знаю…       Вздохнув, ставлю стакан на тумбочку и прижимаюсь спиной к стене, не позволяя снова садиться. Я ничего не понимаю, Тэхён. Мои собственные чувства пугают меня, путают, и я понимаю, что не могу в них разобраться самостоятельно.       – Почему… – голос хрипит, – почему внутри так пусто?       Это не физическое ощущение – я вполне здоров и с первого взгляда ничего не изменилось. Просто внезапно я понимаю, что во мне образовалась большая белая дыра, и она засасывает все мои чувства и тепло, оставляя холодное тело. Будто наказывая. Будто я что-то сделал не так.       – Это нормально, – отвечает горько, и я рад, что ты понимаешь, как мне странно сейчас. – Это безопасная процедура, но никто не говорит о психологических побочках. После удаления какого-нибудь органа, человек испытывает нечто подобное тоже.       Хмурюсь, кусаю губу, пытаясь унять нервы. Я стал таким неспокойным, нестабильным. Даже не знаю, что с собой делать. Вот-вот опять зарыдаю – господи, что же это такое.       – Мне кажется, будто я сделал что-то неправильное… – тихо, это мое чистосердечное признание после таких громких и уверенных слов.       – Думаешь, не стоило?       – Нет. Нет. Я бы сделал это снова, если бы вернулся назад.       – Тогда не жалей. Скоро ты забудешь и привыкнешь.       Подойдя ближе, ты обнимаешь меня одной рукой и опускаешь голову на плечо, словно позволяя мне почувствовать себя немного более сильным. Ты прав.       Я – все ещё я. Это все ещё моя первая и единственная жизнь. Я лишь пробую, проверяю, первая попытка играть героя – конечно же, полный провал. Теперь я знаю, что ничего не знаю. Может быть, это уже что-то.       Не знаю, как работает мое подсознание и какие решения я должен принимать, чтобы все было хорошо.       Может, ты тоже ничего не понимаешь.       Может, мы все иногда воображаем себя мудрецами, а потом дураками.       – Ты бы хотел, не знаю, – начинаю неуверенно, – когда-нибудь создать со мной семью?       – Ты уже моя семья, Чонгук, – усмехаешься мягко.       – Нет. Я же не о том. Семья. Настоящая. Ты думал об этом? Хотел когда-нибудь, чтобы я родил тебе ребенка? Чтобы мы вместе воспитывали его? Честно.       Ты молчишь – я почти вижу, как в твоей голове крутятся шестеренки, пока ты пытаешься понять, зачем я это спрашиваю. Не надо. Я сам не знаю.       – Скажи.       – Да, – выдыхаешь тихо, и что-то под ребрами у меня замирает. – Конечно, Чонгук, я думал об этом, потому что я люблю тебя и это, как бы, совершенно нормально для человека, когда мы кого-нибудь находим – желание создать с ним семью. У меня нет таких плохих мыслей на этот счет, как у тебя. Я бы попытался сделать все, чтобы ты был здоров и счастлив, и наш ребенок тоже. Но это…       Внезапно ты отстраняешься и смотришь мне прямо в глаза – так я лучше всего понимаю, что ты чувствуешь, и что не лжешь, говоря следующее:       – Но это все не значит, что я собираюсь тебя заставлять соглашаться со мной. Это не значит, что я буду больше тебя любить, если ты будешь беременен. Нет. Это не так работает. Я уже люблю тебя больше, чем дозволено человеку. Мне всегда тебя мало, честно, но если ты просто будешь рядом, это уже сделает меня самым счастливым человеком на свете. Не думай, что мне чего-то не хватает или ты не можешь дать мне чего-то, в чем я, по твоему мнению, нуждаюсь. Не думай, что я лишаю себя чего-то, выбирая тебя.       Я вздрагиваю от каждого слова и опускаю взгляд в пол – ты, вроде, не снайпер, но в сердце попадаешь удивительно метко. Твои слова не успокаивают – мне снова больно, но теперь от того, как сильно я тебя люблю.       – Я не выбирал тебя, Чонгук. Потому что никакого другого выбора у меня не было и быть не может. Точка. Я чертов романтик и однолюб, и это почти приговор.       Я вновь смотрю на тебя, собирая последние силы и самообладание. Я и не знал, что ты настолько во всем «этом». Ты знаешь, я в тебе точно так же и даже ещё немножечко, как я считаю, хуже.       Я не говорю о своих подозрениях, что через пару лет я окончательно растеряю свои убеждения и буквально отдамся твоим демонам на растерзание.       Мне, что, нужно вновь учиться жить? Ко всему привыкать. Не удивляться другому свету и новым сторонам старых вещей.       Потому что потом, конечно, тяжело. Я совсем не чувствую вкуса еды и постоянно хочу спать, но, стоит лечь, заснуть не получается. Это состояние длится несколько недель, и я устаю даже пытаться делать вид, что все хорошо. Не для тебя, потому что ты и так знаешь, что у меня на уме – скорее для себя самого.       Так я оказываюсь в два часа ночи на улице – на старой-старой скамейке около низеньких домов с выбитыми стеклами. Район глухой, вокруг – лишь оставшиеся жители убежища, поэтому я ничего не боюсь. Растягиваюсь на скамейке во весь рост и прикрываю глаза. За всем, что происходило со мной, я совсем забыл, как люблю природу и одиночество.       Прохладный ветер поддувает под тонкую кофту, прогоняя все переживания – это действительно так. Здесь меня не достанут ни люди, ни мои собственные мысли, и я возвращаюсь к себе старому, прежнему – тому Чонгуку, который жил один в маленькой забытой квартирке в другом районе и знать не знал ни о каких Ким Тэхёнах.       Разве я сильно изменился?       Порядочно, на самом деле. Но некоторые вещи только окрепли.       Что моё – защищаю до последнего. Что помогает выживать – хорошо, что мешает – плохо. Что наполняет это выживание смыслом – раньше банальное упрямство и инстинкты, теперь же – ты.       Теперь это не просто гордый волк. Теперь это целая стая.       Вот и все.       Легко.       Не заморачивайся, Чонгук. Поймешь, что к чему, когда будет нужно.       Вздохнув, я возвращаюсь в реальность и замечаю, как о лицо бьются холодные капли – ветром быстро натянуло тучи, темные, плотные, прямо над моей головой, и пошел дождь. Но мне не хочется вставать. Дождь приятный, хоть я и замерзаю через пару минут.       На самом деле, мне стоит прямо сейчас вернуться в убежище, а не торчать под грязным дождем, но мне немного все равно.       Поэтому я позволяю дождю усилиться – полить как из ведра и намочить всю мою одежду, лицо и волосы. По рукам бегут мурашки, но я упрямо их игнорирую и вглядываюсь в клубящиеся желтовато-серые тучи. Они большие и даже немного зловещие. Вдруг где-то вспыхивает молния, я считаю – раз, два, три, четыре…       Под небесным куполом ревет гром.       Я действительно замерз, но не могу оторваться от любования световым представлением.       Гром закладывает уши, а я просто лежу на той же жесткой скамейке, маленький, как муравей, и, затаив дыхание, наблюдаю за небесами. Это красиво. Это немного похоже на тебя – потому что я, честно, считаю тебя столь же прекрасным и сильным.       Кажется, я скучаю по тебе. Кажется, так сильно, что слышу твой голос у себя в голове.       Но вот ещё немного, и ты надвисаешь над моим лицом и прикрываешь нас от дождя зонтом. Ты зол и обеспокоен. Точно, я же даже не сказал, что ухожу гулять.       – Чонгук! Живо вставай! Ты сейчас заболеешь!       А вот это вот бред полный, но я покорно поднимаюсь и иду за тобой. Ты накидываешь на меня свою куртку и без конца возмущаешься – и только повышаешь голос, когда мы возвращаемся в здание.       – Что мне делать, если ты подхватишь воспаление легких?! Ты весь дрожишь!       Я, собственно, даже не понимаю, почему ты так беспокоишься. Мне было так спокойно.       – Все хорошо…       – Какой хорошо?! Ты только восстановился и снова хочешь слечь? Не переломы, так простуда?       Ты хватаешься за голову и носишься по комнате, собирая теплые вещи. Я уже раздеваюсь, чтобы отправиться мыться.       – Ты хоть понимаешь, как я волновался, боже…       С самым недовольным лицом ты включаешь горячую воду – дорогое удовольствие, в котором нам иногда даже приходится себе отказывать – и набираешь ванную. Я забираюсь в неё, ещё полупустую, и устало склоняю голову на бок.       – Прости, Тэ. Я не подумал об этом.       – Да я пол убежища поднял на ноги, чтобы тебя найти. А ты просто медитировал под ледяным дождем. На улице ещё холодно.       – Тэхён…       Ты вздыхаешь и потираешь лицо ладонями, опускаясь у края ванной. Я беру твою руку и мягко целуюсь, извиняясь. По сравнению с моими ладонями, твои кажутся горячими.       – Я дурак, знаю.       – Зачем ты вообще ушел один?       – Просто захотел и ушел… Я так устал, Тэ.       Смотришь на меня, и я снова, извиняясь, целую твое запястье, несильно сжимая. Я, на самом деле, так соскучился за эти полчаса.       – Ты хорошо справляешься, знаешь, – в ответ я лишь хмыкаю, едва не смеюсь, и ты оставляешь попытки меня подбодрить. – Раньше было легче, да?       – Немного… – но дело, конечно, не в тебе. Я сам причина всех моих неприятностей, мне с ними и разбираться.       – Хотел бы все вернуть назад?       – Ни, – притягиваю тебя ближе и целую в лоб, – за, – затем в нос, – что, – и губы. – Я не жалею о том, что делаю. У меня нет никаких причин для этого.       От поцелуев ты немного успокаиваешься и решаешь намыть мне волосы, пока вода ещё теплая.       – Если ты заболеешь, клянусь, я убью тебя, Чонгук.       – Все, что захочешь, – я устало прикрываю глаза и дремлю, пока ты массируешь голову, вспенивая мыло.       Все, что ты захочешь, любовь моя. Но только завтра – я вот-вот усну прямо в ванне.