Закон жизни имени Чон Чонгука

      Ради бога, Тэхён, не смотри так на меня. Я знаю, что виноват. Мне так чертовски жаль, что я заставляю тебя волноваться.       Ты это хоть вслух не говоришь, но я понимаю все по взгляду.       У меня целый набор подарков и сюрпризов для нас обоих на следующее утро – температура под тридцать восемь, кашель и больное горло. Слабость и раскалывающаяся голова. Нет сил даже встать с кровати, а ты кружишь надо мной наседкой и выставляешь на прикроватной тумбочке целую батарею из жаропонижающих и сиропов от горла. Даже не знаю, откуда их столько, ведь большую часть ты оставил в прошлом убежище.       Я до этого болел лишь однажды, в шестнадцать, когда зимой неожиданно сильно похолодало, а после так же промок под дождем – меня трясло тогда едва ли не неделю, да к тому же некому было обо мне заботиться, и даже с температурой мне пришлось встать и вернуться к поиску вещей, которые можно было бы продать. Сейчас, к счастью, мне не нужно об этом беспокоиться. Сейчас, хоть я в этом ни за что не признаюсь, я действительно рад, что могу просто лежать и позволять тебе заботиться.       – Все хорошо, – подаю я голос из горы одеял, в которые ты меня закутал. – У меня сильный иммунитет. Заживет все как на собаке.       – Ты совсем недавно восстановился. Не сказал бы, что ты сейчас в хорошей форме, – отвечает глухо, встряхивая градусник. Мне так жарко, что на тебя, одетого в свитер, смотреть тяжело.       – Сомневаешься во мне?       Я вот в себе – нисколько. Может, это все моя гордость, но я убежден, что поговорка «в здоровом теле здоровый дух» действует наоборот с той же точностью. Но ты, конечно, не поддерживаешь такой способ мышления – ты доктор, ты гений и понимаешь намного больше меня. Ты не понаслышке знаешь, какими тяжелыми могут быть последствия простуды и халатного отношения к лечению. Я читаю в твоих глазах бегущую строку «только бы не снова» и «он должен поправиться», и не смею даже что-то говорить и отказываться от таблеток, какими бы они горькими ни были. Уверен, что половина всего, чем ты поишь меня эту неделю – пустая трата времени.       Во рту противный привкус, к среде кашель усиливается, и я наполовину лишаюсь голоса – настоящий отстой. Но мое состояние, каким бы отвратным оно ни было, не волнует меня так сильно, как твое – следующей ночью я просыпаюсь от болей в голове и обнаруживаю, что твоя половина кровати пуста. В комнате тебя тоже нет, и я хмурюсь и еле встаю, чтобы выйти в коридор.       – Тэ? – даже пугаюсь своего сиплого голоса.       Ты вздрагиваешь и оборачиваешься, прерываясь от разглядывания чего-то в небольшом окне – стоишь в темноте в одном нижнем белье и расстегнутой рубашке, и я вновь обращаю внимание на то, какие у тебя изящные запястья. Не знаю, просто взгляд падает на них на мгновение, и я едва не задерживаю дыхание, вдруг поразившись твоей красоте.       – Все в порядке? Что ты тут делаешь?       Я подхожу ближе и неловко обнимаю сбоку, зарываясь носом в пушистые темные волосы. Ты в ответ обвиваешь меня руками и молчишь – не желаешь рассказывать, я от этого недовольно фыркаю.       – Тэхён, поговори со мной…       Ты проводишь ладонью по спутанным волосам, зачесывая их назад, и отводишь взгляд. Я успеваю в этот момент поднять голову и разглядеть у тебя на лицо что-то острое и хрупкое.       – Я волнуюсь за тебя.       – Я знаю. Но все будет хорошо.       Ты вновь не отвечаешь, лишь губу закусываешь. Ты боишься, ты не уверен ни в чем и в себе особенно, и я не могу терпеть это отчаянное состояние.       – Ты же не думаешь, что я могу… покинуть тебя? – молчание. – Да ты посмотри на меня, глаза разуй! Я же здоровее всех на свете! Я сильный!       – Болезнь может усилиться, никто не знает…       – Все, Тэхён. Прекрати думать об этом. Я не твоя сестра, ты знаешь?       Отвернувшись от окна, ты прижимаешь меня к себе вдруг крепко, и я пугаюсь даже чего-то дрожащего в твоих действиях.       – Вот именно, Чонгук. Мэлли мертва. Давно. А ты сейчас здесь, и я сойду с ума, если с тобой что-то случиться.       – Со мной ничего не случиться.       Я не знаю, как заставить тебя в это поверить. Ты – пессимист до мозга костей, когда это касается людей, которыми ты дорожишь. Не знаю, как ты не можешь понять, что вот он я перед тобой – живой, идущий на поправку, полный уверенности. Все твои слова старые, заезженные, ты повторял их двести раз в своей голове каждый день и ночь, не позволяя надежде пустить корни.       Я стараюсь даже не кашлять рядом с тобой и, когда ты настаиваешь на ещё одной проверке, совсем не возражаю. Смотришь горло, слушаешь легкие, затем с помощью какого-то рентгена сканируешь все тело – я веду себя как идеальный пациент и позволяю делать с собой все что угодно. К концу недели мне уже заметно лучше: пропали головные боли, и я могу ровно стоять и даже ходить как раньше. Температура держится на тридцати семи, но больше теперь хоть не скачет, и кашель почти отпускает – хоть время от времени все же возвращается.       – Ну как там, доктор Ким? – улыбаюсь, натягивая рубашку. Ты хмуришься, смотря на экраны, и я чувствую, как сердце пропускает удар. Что-то не так?       – На удивление, все неплохо, – выдаешь спустя минуту. Будто даже не веришь.       – Тогда прекрати хмуриться, ты меня испугал.       – Я просто…       Я – слишком нервничаю за тебя, чтобы у меня остались хоть какие-то силы вновь слышать все твои слова, вгоняющие в панику, поэтому я подхожу ближе и касаюсь губами твоей шеи, жарко выдыхая. Мне просто нужен ты – иногда я сдерживаю себя, но, стоит вновь оказаться тебе в моей зоне досягаемости, тянусь к тебе с непреодолимой силой. Вот и сейчас что-то тихо щелкает, и я чувствую, что не могу от тебя оторваться. Выцеловываю шею, прикусываю тонкую кожу и обнимаю тебя за талию, поднимаясь выше, чтобы залезть под рубашку и провести руками по ребрам. Ты сначала не понимаешь, что я от тебя хочу, а потом обнимаешь в ответ, прижимая к себе за талию. Тянешься к губам, но я уклоняюсь и вновь возвращаюсь к твоим ключицам.       – Неа, – шепчу в изгиб шеи, выгибаясь, чтобы почувствовать тебя больше. – Никаких поцелуев. Вдруг я тебя заражу.       – Значит, как целоваться, так ты сразу «вдруг заражу», а лежать под дождем ночью тебе было нормально?       – Тэ, не надо, – вздыхаю и прижимаюсь лбом к твоему плечу, несильно прижимая кулак к груди напротив. – Все хорошо сейчас.       Ты резко поднимаешь голову, когда дверь открывается – я вздрагиваю и тоже поворачиваюсь, чтобы увидеть на пороге Чимина.       – Там Алисия просит что-нибудь от боли в голове, – он осекается, заметив меня, и замирает, дожидаясь, пока Тэхён отпустит меня и выйдет из помещения.       Я поправляю рубашку и делаю вид, что не замечаю его пронизывающего взгляда. Сколько я с ним не говорил? Три недели? Месяц? Больше? Сейчас уже и не могу понять, почему решил, что стоит прекратить с ним общаться. Боялся смотреть в эти глаза после того, как принял решение об аборте. Даже вспоминать об этом странно, и меня немного подташнивает от одной мысли о произошедшем, но это теперь часть меня – и я заставляю принять это и поднять голову и встретиться со взглядом Чимина.       Он тоже пришел в порядок, хотя я слышал, что в самом начале он не мог ходить.       – Как себя чувствуешь? – голос у него все такой же мягкий.       Словно ничего не случилось. Но ведь случилось. Я не могу удержать себя от этих мыслей – он был там вместе со мной, он видел то же, что и я, и прошел через то же. А теперь вновь с расправленными плечами стоит передо мной и ведет себя так, будто все, что произошло с ним – ерунда.       – Нормально, – пожимаю плечами, неловко опираясь бедрами о стол.       – Я слышал, ты был…       – Да, – прерываю быстрее, чем он успеет произнести это слова.       – И Тэхён позволил тебе…       – Да. Все в порядке теперь, Чимин, – мне неприятно говорить об этом. – Не волнуйся обо мне. Сам как?       Он обводит взглядом помещение и вновь возвращается ко мне, так и не ступая дальше порога.       – Так же. Бывало и хуже.       Замолкает, и я стою, не зная, что ответить. Видно, что он хочешь сказать что-то ещё, но не решается. Может, после всего он думает, что я не хочу никого видеть и слышать. Пытаясь совладать с собой, я вдруг улыбаюсь.       – Нам не привыкать, да?       Чимин смотрит на меня какое-то время чуть удивленно, а после улыбается в ответ, и я понимаю, что именно этого мне не хватало прямо сейчас, чтобы вновь почувствовать комфорт.       – Как у вас дела с Мином?       Чимин наконец подходит ближе и облокачивается о стол рядом со мной, повторяя позу.       – Как у нас могут быть дела, Чонгук? Все хорошо. А у тебя?       – Неплохо, – вздыхаю и оглядываю его ближе, снизу вверх взглядом, чтобы убедиться, что с другом все хорошо. – Я заболел недавно, и Тэхён слишком много беспокоиться.       – И это нормально.       – Ага.       Не знаю, что ещё сказать. Так и молчу, пока Чимин сам не выпрямляется.       – Думаю, я пойду. Ещё поговорим как-нибудь?       – Конечно.       – Выздоравливай.       – Ага.       Я смотрю на его спину, пока та не исчезает в дверном проеме, а после опускаю голову и пялюсь на ботинки, почти не дыша.       Раз, два, три – и кашляю так сильно, что начинают болеть легкие. Сгибаюсь пополам и, держась за край стола, прикрываю лицо рукой, вытирая выступившие слезы. Изо всех сил сдерживался, чтобы не закашлять при Чимине, а теперь отпускаю себя и жду, пока тело перестанут сотрясать эти взрывы, начинающие где-то в горле. Такое происходит со мной лишь пару раз в день, бывает, вообще ни разу. Раз я все-таки иду на поправку, кашель не имеет значения.       Простуда странная штука – я знаю это ещё с детства. Ещё страннее – если ты простудился под грязным дождем. Тэхён несколько раз на дню меряет мне температуру, но та никак не хочет понижаться и лишь вновь поднимается вечерами, а потом её немного сбивают лекарства. Я тоже не чувствую себя так плохо, лишь слабость не покидает тело.       Тебе это все, конечно, не нравится. Ты поишь меня таблетками, пытаясь хоть как-то изменить состояние, и, наконец, через пару дней усиленной терапии горькими пилюлями последние симптомы меня оставляют. Проходит даже кашель, и я вздыхаю полной грудью, почувствовав, как мельчайший червячок беспокойства в моей голове успокаивается.       Я не такой глупый, чтобы не понимать, как незаметна порой может быть опасность. Так хищники до последнего прячутся в высокой траве, не подавая никаких признаков присутствия, а потом выскакивают из засады и нападают с удивительной скоростью. Так жертва считает себя в полной безопасности, пока не наступает та самая роковая секунда. Но мы с тобой, слава богам, не знаем, что чувствует эта жертва в момент осознания неизбежности смерти.       К счастью, ты облегченно вздыхаешь и вновь крепко обнимаешь меня вечером, когда я лезу целоваться после тяжелого дня в лазарете. Ты пахнешь по-домашнему уютно, тепло и чуть сладко, и я не уверен, это из-за твоего природного запаха или какао, которое я выпил полчаса назад – ты забрал его из старого убежища. Охотники не нашли его, к тому же, у них было не так уж и много времени, чтобы проверить все шкафы.       Интересно, ты все ещё возвращаешься в тот день по ночам? Вновь чувствуешь ту панику, хаос? Как четко помнишь то чувство беспомощности перед теми, кто забирает у тебя все самое ценное, но не тебя самого – оставляя тело без души, как сосуд без вина и гору без елей и рек?       Я вспоминаю это иногда, и до ужаса четкие подробности всплывают в голове: переливы кровавых капель на полу, когда парню-омеге прострелили голову; ритм моргания старых ламп в главном коридоре, где развернулась основная бойня; блеск на стволе пистолета в руках Чимина в минуту, когда мы в тишине коридора прислушивались к крикам за дверями, оставленными позади. У меня нет ни малейшего шанса не вспоминать это, и остается лишь поражаться, как я смог без тебя вынести ту неделю. Это страшно – и ещё страшнее понимать, что я действительно прошел через это.       Оттого мне и сложнее дышать, стоит мыслям уйти из-под контроля.       Я прижимаю тебя к кровати своим телом, начиная новый поцелуй, стоит одному закончиться. Ты разрешаешь мне терзать твои губы, пока те не становятся распухшими и покрасневшими, и только тогда я отрываюсь и любуюсь своим творением – тобой. Разгоряченный, с взлохмаченными мной же волосами и прикрытыми от блаженства глазами. Я стал зависим от тебя во всех смыслах, и совсем этого не стыжусь.       Знаешь, я очень требовательный, не могу контролировать свою жажду прикосновений и проигрываю твоим умоляющим взглядам с первой секунды. Даже просить ничего не нужно – ты несильно сжимаешь волосы на затылке в покровительственно–одобряющем жесте и зовешь хрипло «Гуки», а я знаю, что вот прямо сейчас колени станут ватными, и я захочу сделать тебя своим полностью или сначала отдаться полностью тебе. И от одной мысли об этом, от одного воспоминания о том, как приятно это может быть, я окончательно теряю всякий рассудок.       – Тэхён…       Мои пальцы чуть трясутся от возбуждения и предвкушения – я усаживаюсь на твои бедра и принимаюсь расстегивать пуговицы на мягкой хлопковой рубашке. Одну, вторую, постепенно открывая вид на стройное загорелое тело – твое, чутко отзывающееся на мои смазанные поцелуи, спускающиеся по грудине к животу.       Мне нравится тебя мучить медленными ласками, смотреть, как ты прикрываешь глаза, тихо вздыхая. Ты не говоришь, что альфа всегда должен вести. Ты даже не пытаешься меня остановить, когда я собственнически впиваюсь губами в твою шею. Видишь и так, наверное, как меня ведет от такого положения – когда ты беззащитен передо мной и искренен в эмоциях.       Строго говоря, мне по вторичному полу не свойственно ни доминирование, ни такое безумное желание обладать и брать, и я честно не знаю, откуда это во мне. Но ты ничего не высказываешь против, когда я сцепляю наши руки замками и удерживаю у тебя над головой. Целую, заставляя откинуться на подушки, а после, намеренно дразня, отстраняюсь, наблюдая, как ты на инстинктах вытягиваешь шею, пытаясь дотянуться до моих губ.       – Прекрати играться, – ворчишь недовольно, смешно хмурясь, но я лишь отрицательно качаю головой.       – Нет, сегодня тебе придется уступить мне.       – Что? – откидываешься обратно на подушку и усмехаешься из-под ресниц – фирменный прием, против которого у меня нет никаких противоядий. – Хочешь быть сверху сегодня?       Ты говоришь это так сладко, что я не сразу понимаю значение слов. Честно говоря, вообще не понимаю, и недоуменно вскидываю брови, замерев.       – Что ты имеешь ввиду?       – Хочешь поменяться ролями? – у меня пораженно открывается рот, когда наконец смысл слов доходит до меня. – Если хочешь, я бы позволил тебе.       Не знаю, пугаюсь ли я или меня оглушает вспышка возбуждения, но я сильнее сжимаю твои ладони и наклоняюсь, прижимаясь лбом к твоему, дыша в твои губы.       Только не говори, что ты серьезно. Потому что я совсем не знаю, как на это реагировать.       Сейчас я веду, но ты все ещё тот, кто это мне позволяет – проще говоря, мне кажется, что в этом у меня нет никаких прав и власти. В конце концов, что бы я ни говорил и думал, природа позаботилась о том, чтобы там было приятнее мне, чем тебе. Но, с другой стороны, меня не должны также заводить мысли о тебе – о твоих стонах, и прогибах твоей широкой спины, и мышцах под загорелой кожей, напрягающихся от моих действий.       Я конкретно тону в этих образах и, возможно, все-таки что-то решаю для себя, ведь спрашиваю потом дрожащим голосом:       – А ты? Ты хочешь этого? Потому что… потому что я не знаю, но если ты делаешь это для меня…       – Гуки, видеть, как тебе хорошо – все, что мне важно. Если бы ты знал, как это действительно возбуждает.       – То есть, – закусываю губу, пытаясь взять себя в руки, – тебе, чисто гипотетически… если бы я сделал это, тебе бы было приятно?       Вздохнув, ты вдруг выгибаешься, и я падаю на тебя, чувствуя твои крепкие грудные мышцы через собственную футболку. До сих пор не могу заставить себя нормально размышлять, и впадаю в кратковременный ступор, поняв, что ты действительно можешь сейчас не шутить – предлагаешь себя мне, хотя не должен.       Это противоречит всем законам – альфа, позволяющий омеге вести. Омега – желающий забирать то, что не положено.       Это неправильно, вот что следует мне понять сейчас. Тебе это тоже понять не помешало бы, но ты то ли безумец, то ли храбрец. Ты говоришь то, что заставляет меня задержать дыхание.       – Да. Мне было бы приятно. Не гипотетически. Я все ещё люблю тебя и хочу тебя во всех возможных смыслах.       Боже.       Я чувствую, что задыхаюсь, и утыкаюсь тебе в плечо, громко сопя. Ладони нервно потеют, и я выпускаю твои руки и сажусь ровно, хватаясь за горящий лоб. Мне страшно, я стесняюсь даже подумать, что могу сделать сейчас – но мне хочется узнать это. Испытать себя, проверить, насколько я сошел с ума.       – Чонгук, – зовешь, затем ещё раз, и я открываю глаза и смотрю на тебя. – Ты же хочешь.       Хитрая улыбка в полумраке, и я нервно втягиваю воздух сквозь зубы, когда твоя рука в подтверждение накрывает мой возбужденный член через штаны.       Решайся, – говорю я себе. Если откажешь, будешь сожалеть. Знаешь же. Хочешь.       Хочешь его. Хочешь заботиться о нем, хочешь, чтобы ему было хорошо, чтобы почувствовал, как ты его любишь. Хочешь подарить ему все, что вообще можешь. Хочешь узнать, окажется ли это так же, как если отдавать свое тело ему.       – Черт, – всхлипываю отчаянно. – Черт, да, да, хорошо, пожалуйста, я хочу. Только… можешь повернуться спиной?       – О-о-о, сразу раком?       Ты смеешься и ждешь, когда я слезу с твоих бедер, а я совсем теряю связь с реальностью, стоит расстегнутой рубашке слететь с твоих плеч и упасть куда-то на пол.       – Нет. Я вообще не уверен, что… Просто я стесняюсь.       – Не думал, что после всего, что было между нами, осталось место стеснению.       – Это да, но…       Я замолкаю, забыв, что хотел сказать. Слова буквально вылетают из головы, когда ты наконец переворачиваешься и становишься на четвереньки. Твоя спина, широкая, жилистая, чуть изгибающаяся в пояснице – все, что занимает пространство в моей черепной коробке. Ты совсем не похож на омегу, не мягкий и не гибкий, но я замираю словно перед божеством. Не думаю, что смог бы что-то сделать, если бы видел твои глаза, если бы ты следил за мной сейчас, но так, кажется, я вполне могу заставить себя действовать.       Так, с трудом сглотнув накопившуюся слюну, я вытягиваю руку и касаюсь тебя – а пальцы дрожат. Ты горячий, твоя кожа кажется мне восьмым чудом света, и я боюсь её трогать. Вдруг рассыплется тысячами кристаллов. Но не рассыпается – даже когда я пододвигаюсь ближе и прижимаю всю ладонь между лопаток, ощущая напряженные мышцы.       Боже.       Вдох, выдох. Я кладу вторую ладонь на талию и веду вверх, заезжая на грудь, с нажимом проходясь по бокам. Ты дышишь чуть рвано, стойко выносишь мои мучительно медленные прикосновения, ничего не говоря.       – Если что… ты ведь скажешь мне, если что-то будет не так?       – Ага, – глухо, в подушки.       Я смелею и зарываюсь рукой в твои волосы, оттягивая, поднимая голову – и ты одновременно с этим вдруг выгибаешься сильнее в пояснице, и я пугаюсь, с шумом вздыхая.       Ты такой… отзывчивый. Послушный. Такой красивый, что мне действительно страшно тебя касаться.       Повинуясь внезапному порыву нежности, я наклоняюсь и касаюсь твоей спины губами, невесомо почти – но ты чувствуешь, и тихо выдыхаешь какой-то странный звук. То ли стон, то ли «да», то ли мое имя.       Господи, ведь если я сейчас захочу тебя себе присвоить, если захочу пометить, ты ведь разрешишь мне – и даже сомневаться не станешь. А я ведь сам ещё чист – сначала боялся спешить, потом потерял тебя, а затем восстанавливался несколько недель. Только по воле божьей меня не пометил тот альфа…       От этих мыслей кружится голова, и я прижимаю лбом к твоей спине, прикрывая глаза.       Я хочу тебя, знаешь, но что-то не дает мне продолжить. Ты – такой сильный, гений медицины, мой ангел и Бог, и я не чувствую, что должен касаться тебя так. Не хочу. Это все равно, что… все равно, что приручить волка и посадить на цепь. Лишить его всей свободы и силы, нарушить природу. Не могу. Неправильно.       Меня так вдохновила мысль о том, чтобы сделать это с тобой, пару минут назад, а теперь мне совсем ничего не хочется.       – Тэхён, я не могу… – признаюсь тихо, вздыхаю обреченно.       Чувствую, как ты поворачиваешься.       – Что-то случилось?       – Нет. Я просто не хочу так, Тэ. Мне кажется… я не должен делать тебя так трогать.       – Но если ты хочешь…       – Не знаю. Честно. Кажется, дальше не хочу.       – Хорошо.       Ты вздыхаешь и разворачиваешься, и я оказываюсь с тобой лицом к лицу. Зачесав мне волосы назад рукой, ты наклоняешься ближе и касаешься носом моей щеки, почти целуя.       – Все хорошо. Главное, чтобы тебе было комфортно.       Я киваю, конечно, ведь ты единственный заставляешь меня чувствовать такое умиротворение, и сомневаться не стоит.       Не стоит больше, да?       Какой смысл тянуть?       – Тэ, – я вздыхаю и кладу ладонь тебе на шею, – пометь меня.       Молчание секунду, и я почти слышу, как у тебя в голове крутятся шестеренки. Мне не страшно просить об этом – потому что это ты. Понимаешь, другого варианта у меня тоже никогда не было. Понимая это сам, я вспоминаю, что действительно, после всего, что было между нами, нет ничего, что заставило бы меня от тебя отказаться.       – Ты уверен?       – Конечно.       Я отстраняюсь и поднимаю на тебя глаза, как если бы умел общаться телепатически. Я не могу, но все равно понимаю, что ты согласен. Так я стягиваю футболку и разворачиваюсь спиной, склоняя голову к левому плечу. По рукам бегут мурашки, когда твои тонкие пальцы касаются моего загривка. В тишине комнаты мое сердце, наверное, бьется слишком громко.       – Это больно, – предупреждаешь чуть слышно, словно пытаешься отговорить.       – Я знаю. Я доверяю тебе.       Вот и все. Ты и так это знаешь. В твоих руках моя жизнь и мое сердце. Все просто, на самом деле.       Я с трудом заставляю себя дышать, когда чувствую, как что-то твердое касается шеи. Это странно вначале, но потом давление усиливается, и я чувствую боль и неожиданно скулю. Ты замираешь, и я тут же спешу сказать:       – Нет. Не останавливайся, слышишь? Продолжай. До конца.       Так я прикрываю глаза, сжимаю челюсти и покорно жду, когда боль вернется – и она возвращается. В три, а может, в четыре раза сильнее прошлой, которую я никогда не испытывал до этого. Эта боль другая, не похожая ни на физическую, ни душевную, которую я ощущал раньше. И её я не могу терпеть, и тихо вою, пока секунды превращаются почему-то в часы или, может, так мне только кажется.       И вдруг мне становится страшно – возвращаются мои прошлые страхи, и я вдруг хочу закричать и оттолкнуть тебя. Я все-таки дал альфе себя пометить, хотя сто раз клялся, что ни за что этого не допущу. Помню, как страшно было представить, что кто-то присвоит меня себе, кто-то совсем незнакомый, кто назовет меня просто «своим омегой» и заставит прогнуться, подчиниться.       Но вот ты – ты обнимаешь меня поперек живота и медленно поглаживаешь, словно извиняясь, и я возвращаюсь в реальность.       В реальность, где есть ты, есть мы, которые вопреки всему и во имя самих себя, и где происходит следующее:       Стоит тебе оторваться от моей шеи, ты тут же разворачиваешь меня к себе и принимаешься выцеловывать мои щеки.       – Все хорошо, Чонгук, все прошло, – шепчешь судорожно красными от моей крови губами, а я замечаю, что дрожу крупно, вцепляясь руками в твои предплечья.       – Да, да, все хорошо… – ладно, мне все ещё страшно.       Не знаю, что со мной происходит. Шея горит огнем, странно, необычно, но я внезапно успокаиваюсь от твоих прикосновений и опускаю взгляд на собственные дрожащие руки.       – Теперь ты.       – Что? – удивленно вскидываю брови. Ты поглаживаешь мое плечо и вдруг сам склоняешь голову вбок.       – Пометь меня. Теперь твоя очередь.       – Я? Но я ведь омега!       – И что?       Да, чисто теоретически, я могу это сделать. Но даже мои мысли пару минут назад о том, что ты можешь позволить мне это, не спасают от шока.       Сейчас любой альфа, который позволит омеге себя пометить, становится кем-то вроде фрика, сумасшедшего. Нет ничего более унизительного, чем это – не знаю вообще, кто в здравом уме может предложить такое. Не знаю, почему я счастлив от твоих слов.       – Что скажут другие? Тебе же жить не дадут! – на это ты тихо фыркаешь и прижимаешь меня к себе.       – Ничего не скажут. Какая разница, что кто-то скажет? Юнги тоже с меткой. Как видишь, всем все равно.       – Юнги?       Вот я снова путаюсь в собственных мыслях и забываю, о чем думал до этого момента. Не знаю, почему вдруг меня так шокирует это открытие, что Мин Юнги, этот грубоватый и молчаливый альфа, к тому же, правая рука военного командира, мог позволить омеге пометить себя. С другой стороны, стоило вспомнить, как нежно он касался Чимина, все вставало на свои места. Удивляться, наверно, было лишним.       – Чонгук, – твой голос вырывает меня из мыслей. – Давай.       Я сглатываю с трудом и мысленно даю себе пощечину. То, как ты смотришь сейчас, разбивает мне сердце. Ты ведь правда готов. Ты позволишь мне это, просишь об этом открыто. Ты все решил. Не оставишь меня одного, не заберешь без остатка – отдашь себя взамен.       Вот он, равноценный обмен. По-другому не может и быть, да?       – Хорошо.       Осторожно касаюсь твоих плеч, наклоняясь. Прижимаюсь к изгибу между плечом и шеей губами, вдыхаю твой запах, чуть мускусный, пряный отчего-то, и потом наконец пускаю зубы. И, конечно, сразу сдаю назад, и те даже не оставляют никаких следов, еле коснувшись горячей кожи.       – Ты должен укусить, Чонгук, – напряженно командуешь, сжимая мою талию. – Не бойся. Прошу тебя.       Давай, – говорю себе. Черт. Он просит тебя. Здесь нельзя поворачивать назад, ты, трус.       Вздохнув всей грудью, я жмурюсь изо всех сил и наконец кусаю тебя, сжимаю челюсти, мысленно скуля от страха причинить тебе боль. Твоя хватка на моей талии тут же становится стальной, но ты лишь продолжаешь успокаивающе шептать:       – Молодец, вот так. Ещё сильнее, Гуки. Все хорошо.       В какой-то момент я теряю связь с реальностью и разрываюсь между двумя абсолютно противоположными, но одинаково сильными чувствами: страхом, тошнотой от металлического привкуса крови и внезапного эмоционального возбуждения, пробивающегося сквозь все это и невыносимую боль в плече. Волчьи инстинкты хищника просыпаются и настойчиво нашептывают мне – сжать челюсти ещё чуть сильнее, задержаться на пару секунд, чтобы жертва не смогла сдвинуться с места. Только ты далеко не жертва, ты, может быть, божий агнец, но мне не дозволено причинять тебе боль. Это диктует мне вскипевшая кровь в собственных венах, когда я ощущаю вкус твоей – наравне с металлом там есть что-то сладкое, приятное, что меня успокаивает, и я разжимаю челюсти, чтобы тут же прижаться кровавыми губами к твоей щеке. Я – напряженная пружина, двигаюсь резко, когда ты прижимаешь меня к себе такими же напряженными руками. Мне бьет странная дрожь, и я не могу её побороть и словно слепой щенок жмусь ближе, наощупь находя твои губы.       Это какое-то безумие.       Оно захлестывает все больше, гудящей волной накрывает теплом и темнотой, и я впиваюсь в тебя, словно намереваюсь выпить твою душу с губ – горячих, с таким же металлическим привкусом. Шея болит – не вижу, идет ли кровь и много ли её, но чувство такое, будто по плечу течет раскаленная лава. Пытаясь заглушить эту боль, я сильнее вцепляюсь в твои бока, замечая, что царапаю тебя ногтями, только когда ты недовольно шипишь, сжимая мои ладони.       – Тихо, Чонгук. Успокойся.       Разорвав поцелуй, я отчаянно всхлипываю и прижимаюсь лбом к твоему здоровому плечу.       – Это больно. Чертовски больно. Тебе тоже?       – Да, Гуки.       – Прости меня… – я действительно чувствую себя виноватым за то, что из-за меня ты тоже страдаешь.       – Все в порядке, это пройдет. Ты тоже… – вздыхаешь и ложишься на спину, утягивая меня за собой. Стоит плечу коснуться подушки, болезненно морщишься. – Я люблю тебя.       Я сжимаю челюсти, чтобы не завыть вновь, хочу ответить, но вырываются лишь неразборчивые звуки. Ты прижимаешься губами к моему виску и ещё долго-долго шепчешь:       – Люблю, люблю, люблю…       Это одно из моих самых драгоценных воспоминаний. Мы оба – разбитые, слабые, душами сплелись так, что разрывать – только насмерть, и боимся пошевелиться, лишь бы не нарушить что-то тонкое, звенящее, витающее в воздухе.       Это воспоминание живет во мне до самого последнего момента и разбивает сердце своей нежностью. В этот момент я нуждаюсь в тебе больше, чем в воздухе.