Закон жизни имени Чон Чонгука

      Не знаю, у кого из нас самая гордая улыбка, когда все узнают, что теперь у нас есть метки. Лицо Чимина вытягивается сначала удивленно, затем счастливо улыбается, и я тихонечко думаю – да, вот это чувство я неосознанно искал так долго. Теперь мы не просто двое парней, которые, вроде бы, встречаются – именно так нас называли раньше. Теперь мы _почти_ женаты, хотя, это можно считать даже нечто большим. Это решение, наверное, одно из самых правильных в моей жизни.       Потому что внезапно я чувствую, что стал к тебе ещё ближе – хотя, казалось, куда дальше. Ты сам смотришь на меня с непонятной хрупкостью и нежностью, будто что-то изменилось. Я же просто рад, что теперь ты мне семья не только в мыслях, но и реальности – мой альфа. Но я все же не спешу распределять ведущие роли так уверенно. Ты позволяешь мне быть собой, не доминируя, но и не прогибаясь сам – и я нахожу в этом удивительную гармонию, которую не могу нормально описать.       Мне даже кажется иногда, что все это распределение на омег-альф-бет не имеет никакого смысла. Зачем нам эти вторичные пола? Чтобы мы старались соответствовать каким-то стандартам? Чтобы выбирали партнеров по этим полам, загоняя себя в рамки?       Вероятно, это все нужно было лишь для того, чтобы я мог поставить тебе метку, которая никогда не исчезнет, и ночами до одурения вылизывал заживший след собственным языком, задыхаясь в твоем запахе и теплоте тела. Вероятно, чтобы ты сам мог игриво покусывать мой загривок, а меня в ответ крыло, вело отчаянно, лишая ориентации в пространстве. Лишь тому, что это доставляет нам такое удовольствие, я благодарен нашим полам.       И никак не тому, что течка вновь приходит с осложнениями. Точнее, именно это я думаю вначале.       Я просыпаюсь, как обычно, вместе с тобой в 7 утра, умываюсь, завтракаю в столовой и примерно в это время понимаю, что что-то не так. Мне жарко. Нет, кажется, все-таки холодно.       Болезненные мурашки бегут телу, а дышать тяжело. Еще вчера вечером такого не было, но сейчас я беспокойно прижимаю ладонь к ребрам и вдыхаю поглубже. Ты не видишь всего этого – стоишь ко мне спиной, что-то разбирая в коробке на столе, привезенной только что в твой кабинет. Новая поставка лекарств.       Вдохнув, я уже чувству, как что-то щекочет легкие, но игнорирую это и собираюсь выдохнуть – и кашляю. Это даже не похоже на кашель, скорее, будто скользкие слизни пытаются выбраться из моего горла, а я давлюсь ими, не зная, выпустить их или проглотить. Ко всему прочему, это дольно больно, и я прижимаю ладонь ко рту, морщась.       Ты подбегаешь ко мне тут же, хватаешь за плечи, пытаешься что-то сказать, спросить, но я не слышу – в ушах взрываются бомбы собственных легких. Наверное, подавился чем-то.       Спустя какое-то время, когда я уже думаю, что вот-вот выплюну кишки и остальные органы, кашель ослабевает, и я отнимаю от лица ладонь.       – Все хорошо?       Ты гладишь по спине, а я пытаюсь отдышаться – пытался, потому сейчас не могу ни о чем думать. У меня ладонь в моих же слюнях и чем-то розовом, с красноватыми кусочками желе. Странно.       Я оборачиваюсь и вопросительно поднимаю бровь, ты же переводишь свой взгляд на мою руку и вдруг становишься похож на приведение. Ресницы вздрагивают, ты судорожно вдыхаешь сквозь приоткрытые губы и бледнеешь разом. И только тогда я начинаю рассуждать логически и понимаю, что никакого желе и быть не может.       То, что я принял за саботаж моего желудка, оказывается кровью. То, что я принял сначала за течку, оказывается кое-чем намного более неприятным и пугающим.       – Чонгук? – голос дрожит.       Ты весь будто потеряешь сознание в любой момент, сжимаешь мой локоть до боли и тут же отступаешь.       – Нет, нет же, боже…       Я ещё не готов осознавать случившееся, я ещё молча смотрю на тебя и слушаю хруст ломающегося сердца. Ты впервые в панике. Впервые я вижу, как в твоих глазах загорается что-то такое отчаянное, животное – что-то похожее на то, что я увидел в момент перед тем, как меня кинули в машину охотники. Только это ещё острее, ещё беспомощнее, хотя, казалось, нам и так известны все пределы эмоций.       – Не надо, прошу…       Ты разворачиваешься и кидаешься к столу, поднимая на воздух стопки бумаг, будто ищешь что-то. Движения – словно взмахи подстреленной птицы, пытающейся взлететь.       – Почему, почему снова?! Это не может быть…       – Тэхён…       Но ты не слышишь – ты весь в ворохе страхов, тебя оглушают черные вороны, хлопающие крыльями прямо перед лицом. Я втираю кровавую ладонь о подол рубашки и подхожу к тебе, вытягивая другую руку, чтобы коснуться предплечья – и ты, только почувствовать прикосновение, разворачиваешься и грубо отталкиваешь меня. Именно тогда я вновь вижу твое лицо, а вместе с ним и слезы, застывшие в широко распахнутых глазах – и пугаюсь вдруг до смерти. Ты никогда не показывал, если боялся чего-то. Ты оперировал рожающих омег, ты участвовал в перестрелке, но никогда не показывал, что это что-то сильнее тебя, что может вывести тебя полностью из уверенности.       А теперь, стоит твоему острому, блестящему от слез взгляду встретиться с моим, ты прикрываешь глаза ладонью и опускаешь плечи, будто уменьшаясь.       – Тэ, не надо так…       Ты молчишь – я замираю и замечаю, как трясется твоя ладонь, и разрываюсь между желанием обнять тебя и упасть к твоим ногам. Ты в панике, а я ничем не могу помочь, лишь стою напротив, надеясь, что все не станет еще хуже. Ты разрушаешься как карточный домик, легко и бесшумно.       – Тэхён, мы переживем это, – на мои слова ты наконец поднимаешь голову, и я вновь вижу твои глаза.       – Я найду способ спасти тебя. Обещаю. Я должен.       – Думаешь, – вздыхаю, переводя дух, давя собственную панику в ребрах, – это из-за того, что я простудился тогда?       – Может быть. Надо срочно провести полное обследование.       Что-то прорывает дамбу моего спокойствия позже – когда ты говоришь, что осмотр закончен, и я подхожу, чтобы увидеть рентгеновский снимок моих легких, а вместо этого вижу десятки светлых пятнышек, колечек и узлов. Если это мои легкие, то они похожи на дырявое сито. Если это мои легкие, то как я вообще ещё дышу?       Вот тут я понимаю – я снова во что-то вляпался.       И это не беременность и не простуда.       Это – я понимаю по твоему выражению лица – что-то намного опаснее. «Это» заставляет мои колени стать ватными, а руки холодными. Я подхожу к тебе, прижимаясь грудью к спине, и опускаю голову на плечо, чтобы найти хоть какую-то опору. Сжимаю до треска подол твоего больничного халата и задерживаю дыхание, лишь бы не потерять связь с реальностью.       На какое-то мгновение мне кажется, будто воздух начинает пахнуть кровью – точнее, то, что я вдыхаю, вдруг пропитывается этим металлическим запахом, и меня едва не тошнит.       Если это все-таки мои легкие, я не знаю, почему я ещё не захлебнулся в собственной крови. Судя по тому, как ты сам сжимаешь край стола, думаем мы об одном.       Нечто, случившееся с твоей сестрой, вот-вот повторится.       Я не должен говорить это. Я, может быть, в другой ситуации возненавидел себя за то, что скажу потом, но сейчас я так напуган, что не могу больше быть гордым.       – Пожалуйста, Тэхён, спаси меня…       Потому что в этот раз я действительно могут потерять тебя навсегда.

***

      Я – бомба замедленного действия для тебя, вот что я понимаю вскоре. Я взорвусь, и просто исчезну, а тебя заденет, проткнет насквозь грудную клетку.       Но почему-то эту боль в ребрах уже чувствую тоже я.       Если можно было бы увидеть мои легкие, они наверняка были бы похожи на дырявую старую губку, плавающую в луже крови. Я кашляю – и капли этой крови и ошметки губки выхаркиваю на ладонь. Едва не плачу, сжимая челюсти от боли.       «Это» началось внезапно и быстро становится сильнее. Я с «этим» уже неделю и разница в семь дней оказывается огромной. Пока хожу – ещё терплю, но стоит лечь, и кашель атакует страшной волной. Я не могу спать, задыхаюсь, давлюсь собственной кровью, а ты рядом – не могу представиться, каково тебе находиться со мной после того, что произошло с твоей сестрой. Видишь ли ты её лицо, когда смотришь на меня? Или я для тебя – совершенно другая, смертельная потеря?       Не знаю. Ты больше почти не говоришь со мной. Весь день пропадаешь в мастерской, я вижу тебя лишь утром, когда ты заставляешь принимать лекарства, и вечером, когда возвращаешься в нашу комнату. От тебя за километр веет страхом и усталостью, а у меня нет никаких сил устраивать разборки. Наверное, тебе тяжело видеть, как терапия не помогает.       Не знаю, тяжелее ли мне самому осознавать, что все это – моя вина, мое безрассудство. Список «если бы» бесконечен: если бы я не пошел на улицу в ту ночь, если бы ушел раньше дождя, если бы оделся теплее, если бы взял зонт – и в конце неизменная горечь на языке, когда я возвращаюсь в реальность и понимаю, что теперь ничего не исправить.       Я медленно увядаю, ломаюсь, но почему-то мне кажется, что в конце этого со мной все будет хорошо. Тонкий голосок надежды, который пробивается сквозь реальные факты – это все, за что я могу зацепиться.       Это не воспаление легких, во всяком случае, не полностью – ослабевший организм не смог сопротивляться вирусу и, под действием радиационных частиц, каких полным полно в местном дожде, принялся разъедать сам себя. Плавиться как от кислоты, сгнивая. Это – ускоренная действия рака, которой современной врачи ещё не нашли названия, потому что никто не мог точно определить, как он действует. И надеяться, что это внезапно удаться тебе, кончено, глупо, но это то, что я все равно продолжаю делать.       Это то, что я надрывно шепчу тебе, когда ночью светло-серый платок становится полностью красным в моих руках. Не честно вешать на твои плечи такую ношу, но я слишком напуган и ещё беспомощнее тебя. Я считаю секунды – нет, это они сами отсчитывают оставшееся время, стоит мне закрыть глаза и понять, что ещё один день прошел.       Все происходит так быстро, что я не успеваю даже составить план действий на последние дни. Представь, я действительно собирался это сделать. Сейчас я наконец понимаю, как смешно. Как смешно думать, что за пару дней можно сделать все то, на что мне, может быть, не успеть бы и за всю жизнь.       Как страшно мне смотреть сейчас в твои глаза, просящие остаться. Ты все ещё любишь меня. Я все ещё нужен тебе. Прости, что ухожу так быстро.

«flashback»

      Я с Чимином на складе – хоть у нас нет постоянных обязанностей, мы стараемся не сидеть без дела даже сейчас, когда ты запрещаешь мне делать что-либо. Я не могу просто лежать, дожидаясь конца.       На складе темно, сухо и холодно, пахнет металлом и песком. Здесь хранятся запчасти, не портящиеся продукты – заходит сюда кто-нибудь крайне редко, но грязь собирается исправно. Чимин не разрешил мне залезать на лестницу, чтобы убирать верхние полки, так что я вытираю пыль на нижних.       Монотонная работа в тишине помогает сосредоточиться и успокоиться.       Наклонившись, убираю с полки коробку, но та оказывается неожиданно тяжелой, и я тут же ставлю её обратно. Не рискую поднимать что-либо в эти дни, каждое резкое движение отдается под ребрами.       Присев на корточки, заглядываю на нижнюю полку и принимаюсь вытирать пыль – так поднимается в воздух прозрачным дымком и скатывается под тряпкой в комочки. Надеюсь, я не найду здесь трупы мышей или ещё кого-нибудь.       Терпеть не могу мышей. Хитрые, вечно голодные создания с когтями и зубами, способные сожрать даже человека, если совсем одичают. У всех трупов, которые я видел на улицах раньше, не было глаз и губ – крысы обглодали все. Отчасти, поэтому я раньше умереть и заснуть в незнакомом месте.       Но это, конечно, не значит, что сейчас я ничего не боюсь.       Прямо сейчас – у меня по рукам проходит волна мурашек, потому что неприятное чувство в груди, преследующее меня с самого утра, становится сильнее. Пытаюсь вдохнуть, но выходят лишь какие-то булькающие звуки, затем – я снова кашляю.       Это всегда неприятно, но в этот ко всему добавляется тупая боль в груди. Тряпка выпадает из рук, прикрываю рот ладонью и чувствую, как кровь уже стекает по пальцам. Чимин уже хватает меня за локоть и тащит со склада, я стараюсь идти, но то и дело останавливаюсь, сгибаясь в приступах кашля. Он знает, что я не здоров, но ещё ни разу не был свидетелем самих симптомов, и я рад, что это не шокирует его или, по крайней мере, он этого не показывает.       Мы в лазарете, Чимин пытается найти тебя, главного врача, но тебя здесь нет. Вокруг поднимается какая-то суматоха, Чимин что-то кричит, звенит стекло, а меня ведут дальше, в операционную. Понимая это, мне становится совсем плохо. Я, такой упрямый и сильный, боюсь операций. Если мне придется её перенести… Не знаю, почему я боюсь именно этого вместо того, чтобы бояться захлебнуться собственной кровью, ведь это более вероятно.       Я сажусь на кушетку и принимаю из чьих-то рук платок, но крови слишком много, я давлюсь ею, и тут же мне подносят небольшую миску. Мне начинает мутить от страха.       Где же ты? Почему так долго? Если я прямо сейчас…       Это паника – чистая, как капля росы, яркая, громкая. Сметает все мысли, давит в сердце тысячами острых игл. Потому что я начинаю понимать, что происходит.       Гремит дверь, Чимин отходит в сторону, и рядом становишься ты – я чувствую твой запах сквозь кровь, кажется, даже быстрее, чем вижу.       Мы так надеялись, что этот день никогда не настанет.

«end of flashback»

      – Может, – кашляю, замолкаю, чтобы выплюнуть сгусток крови в миску, которую ты держишь трясущимися руками, – ты пообещаешь мне кое-что? Раз уж я не смогу больше с тобой поговорить.       Кровь стекает по подбородку, ты пытаешься её вытирать, но это бесполезно. У меня, кажется, под грудиной надувается шар, растет с каждой секундой и изнутри ломает кости – мне не вдохнуть, не выдохнуть. Мне остается лишь скулить от боли и сжимать твою руку.       – Не говори так, Гуки, – конечно, ты не хочешь прощаться.       Смаргиваешь слезы и прижимаешься губами к моей холодной руке, покрытой розовыми разводами.       А я боюсь, что не успею сказать тебе хоть что-то.       – Нет, послушай, Тэ, – снова кашляю, голос срывается. – Это ведь не конец. Ты такой хороший врач. Обещай, что продолжишь помогать людям.       Потому что я не знаю, что случится потом. Каким ты станешь, если потеряешь меня – меня пугают мысли об этом, когда я вижу что-то безумное в твоем взгляде.       – Замолчи, не говори так…       – Мне правда так жаль.       – Нет! – внезапно ты начинаешь кричать, и я морщусь от громких звуков. – Я что-нибудь придумаю. Я попробую исправить…       – Не надо.       Единственное, что мне, может быть, поможет, это новые легкие, но в наших условиях невозможно провести пересадку. Даже с твоими золотыми руками. Мои легкие – труха и слизь. В конце концов, я всегда думал, что я это нечто большее, чем мое тело, но все равно умираю вместе с ним.       Эта боль, кажется, способна поглотить меня полностью, и именно это она и делает.       – Тэхёни, – вздыхаю, и кровь булькает где-то в горле, и меня буквально рвет ею. – Я люблю тебя.       Дышать тяжело, и я больше не кашляю – просто блюю собственными легкими, и это гораздо противнее. Перед глазами мелькают черные точки, стоит поднять голову.       Ты такой красивый. Такой разбитый, такой сильный, теплый, хоть я и не чувствую этого своими замерзшими ладонями. Темные чуть вьющиеся волосы, длинные ресницы, родинка на кончике носа, широкие брови, розовые искусанные губы. Ты – мое совершенство.       Я не замечаю ничего кроме тебя, не хочу больше ничего видеть.       Даже если на горе больше не растут ели, если все реки высохли, она все ещё желает видеть свое солнце.       – Я так люблю тебя, – повторяю ещё раз.       Я тоже нуждаюсь в тебе, я так сильно хочу остаться с тобой.       Не отпускай меня, ради бога.       Разбуди меня от этого кошмара.       – Я тоже люблю тебя, Гуки.       Ты прижимаешься губами к моему лбу, и я прикрываю глаза, устало всхлипывая.       Я и правда так устал.       Прости, если сможешь.       – Чонгук?       Твой голос приглушенный, невнятный, ты стрясешь меня за плечи, и я пытаюсь сказать, что все хорошо, но лишь вновь кашляю, едва открыв глаза.       – Чонгук?!       Это так больно, так нечестно. Я не удерживаюсь и улыбаюсь, что, наверное, выглядит неприятно из-за крови.       – Я люблю тебя, Тэ.       – Чонгук!       Виски так сильно болят, что мне хочется прострелить себе голову. Только сил нет вообще ни на что. У тебя такие темные глаза, даже зрачка не видно почти. Красиво.       – Люблю, люблю, люблю…       Картинка перед глазами темнеет, но я все ещё могу различить твое лицо. Ты кричишь, зовешь меня, но у меня уши словно затоплены водой – ничего не могу разобрать.       – Чонгук!       Я продолжаю повторять одно-единственное слово до тех пор, пока силы не пропадают, и я просто беззвучно шевелю губами, и только спустя пару секунд отстраненно понимаю, что так ни разу не вдохнул.       Не могу больше.       Я хочу сказать тебе об этом, хочу протянуть руку и провести по твоей щеке, блестящей от слез в свете операционных ламп. Но ничего не могу.       Картинка медленно размывается, и я пытаюсь по памяти восстановить твое лицо, но обрываюсь – цепочка мыслей трещит, чтобы вдруг разорваться, бросить меня в пустоту с одним единственным словом.       Люблю.       Я так тебя люблю, Тэхён.       Здесь нет ничего – ни темноты, ни света. Я все ещё с тобой, так отчаянно хочу остаться подольше, но ничего не могу сделать.       Так я умираю – наконец я это признаю. Потому что такова жизнь.       И, когда мои дырявые легкие выталкивают последний воздух, не в силах сделать вдох, я все ещё люблю тебя.       Потому что таков закон моего сердца.