My terrible life

Мысль, как заноза, засела в голове Бетти после того разговора. «Как стать зрелой? Как перестать быть для него вечным ребёнком, пугливой девочкой из кошмаров?» Она наблюдала за Пенни — за её лёгкостью, уверенностью, тем, как она смотрела на Эффи, как говорила с ним на равных. И однажды, когда Эфпи не было дома, Бетти набралась смелости и зашла в «Белый змей». Бар в дневное время, без привычного полумрака и шума, казался другим местом — пустым, немного обшарпанным, пахнущим средством для мытья полов. Тони, с розовыми кудрями, собранными в высокий пучок, пересчитывала бутылки. — Тони, — голос Бетти прозвучал неуверенно. — Как… как стать взрослой? Зрелой? Чтобы на тебя смотрели не как на дитя? Тони обернулась, прищурив карие глаза. Она осмотрела Бетти с ног до головы — в её простой футболке и джинсах, с чистым лицом без макияжа. Уголок её губ дрогнул в усмешке. — Зрелой? В твоём понимании? — Тони отложила тетрадь и облокотилась на стойку. — Смотри. Ты хочешь, чтобы он перестал видеть в тебе хрупкую фарфоровую куклу. Значит, нужно показать, что фарфор — не такой уж и хрупкий. Что внутри есть огонь. Самый простой и дурацкий способ, который почему-то работает на этих придурков… — она махнула рукой, будто говоря о всех мужчинах разом, — …это показать, что ты не боишься своего тела. И что оно принадлежит тебе, а не его опеке. Бетти слушала, широко раскрыв глаза. —Как… показать? — Спой, станцуй, сыграй на гитаре. Что-то публичное. Что-то, что заставит его глаза округлиться, а челюсть отвиснуть. Ну, например… стриптиз. Бетти ахнула, покраснев до корней волос. —Я… я не могу! — А никто и не говорит, что это должен быть настоящий стриптиз, — Тони рассмеялась. — Просто танец. Сексуальный, смелый. На сцене. Когда он будет здесь. Это будет твой вызов. Его границам. Его представлениям о тебе. Готова ли ты? Идея казалась безумием. Но в этом безумии была своя логика. Своя магия преображения. Бетти, сжав кулаки, кивнула. Вечер пятницы. «Белый змей» гудел, как растревоженный улей. Эфпи сидел в своём обычном углу у стойки, беседуя с Пенни. Пенни что-то рассказывала, жестикулируя, и он слушал с полуулыбкой, изредка бросая взгляд на вход, чтобы убедиться, что Бетти, которую он привёл с собой и усадил за дальний столик с лимонадом, на месте. Но места её за столиком уже не было. Первое, что он услышал, — это приглушённый возглас, а затем — первые аккорды медленной, томной блюзовой композиции, которую обычно включали для атмосферы, а не для танцев. Свет на маленькой, почти игрушечной сцене в углу бара стал чуть ярче. И он увидел её. Бетти стояла на сцене, прислонившись к стене, будто ища опоры. На ней была не её обычная мешковатая одежда, а простая чёрная майка и юбка-миди, которые она, видимо, взяла у Пенни. Они сидели на ней чуть иначе, подчёркивая линии, которых он раньше будто не замечал. Её лицо было бледным, глаза огромными, полными ужаса и какой-то отчаянной решимости. Она не выглядела соблазнительницей. Она выглядела как мученица, взошедшая на эшафот. — Что за чёрт? — пробормотал Эфпи, застывая с бокалом в руке. Бетти начала двигаться. Это был не танец в привычном смысле. Это были робкие, неуверенные движения, заученные, вероятно, по видео в интернете. Она провела рукой по волосам, сделала шаг вперёд, медленно повернулась. Её движения были скованными, угловатыми, в них не было ни грации Пенни, ни уверенности Тони. Но в этой самой неумелости была своя, душераздирающая откровенность. Она старалась. Изо всех сил. Каждый её жест кричал: «Смотри на меня! Видишь? Я не ребёнок!» В баре наступила тишина, прерываемая лишь музыкой. Клиенты, сначала ошарашенные, начали перешёптываться, кто-то ухмыльнулся. Эфпи не слышал их. Он видел только её. Видел, как дрожит её подбородок. Видел, как её пальцы вцепились в край майки. Видел, как на её глазах выступили слёзы от ужаса и стыда. И что-то в нём сорвалось с петель. Ревность? Да. Но не та, что к мужчине — а яростная, животная реакция собственника, смешанная с леденящим страхом. Страхом, что её увидят. Так. Не его. Другие. Эти пьяные рожи. Что её наивность, её отчаянная попытка стать взрослой, станет публичным зрелищем, предметом похабных шуток. Он встал так резко, что стул с грохотом упал назад. Пенни попыталась схватить его за рукав, но он уже шёл через зал, как торпедный катер, рассекая толпу. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. Он не зашёл на сцену сбоку. Он шагнул на неё прямо со стороны зала, одним движением, мощным и стремительным. Его тень накрыла Бетти, словно щит. Музыка захлебнулась и оборвалась. Она замерла, глядя на него, вся в слезах, готовая провалиться сквозь пол. — Бетти, — произнёс он. Его голос был тихим, но он прозвучал громче любого крика в наступившей мёртвой тишине. Не сводя с неё ледяного взгляда, он снял с себя свою тяжёлую косуху. Широким, решительным движением он накинул её на её плечи, запахнул полы, скрыв от всех её фигуру, её неудавшийся наряд. Куртка была на ней огромной, как плащ, и ещё теплой от его тепла. Он наклонился к самому её уху. Его губы почти коснулись кожи. И он прошептал так, что слышала только она, но каждое слово было отчеканено из стали и скрытой ярости: — Это было… мило… Спускайся. Он не спрашивал. Он приказывал. И, обняв её за плечи, крепко прижав к себе в грубой куртке, он сошёл со сцены, уводя её прочь от глаз, обратно в свою тень, в свою власть, в ту самую клетку опеки, из которой она только что так отчаянно попыталась вырваться. Но теперь клетка, казалось, сомкнулась ещё плотнее. Воздух за стенами «Белый змей» был прохладным и резким после душного, наполненного чужими взглядами помещения. Последние клиенты, переговариваясь и смеясь, разъезжались на машинах, оставляя после себя рокот моторов и запах бензина. У стены, прислонившись к холодному металлу своего мотоцикла, стоял Эфпи, курил, лицо его было скрыто в тени. В двух шагах от него, мелко дрожа, стояла Бетти, закутанная в его огромную куртку. — Эфпи... — её голос был тонким, как паутина, и таким же рваным. Он не ответил сразу. Сделал последнюю затяжку, швырнул окурок под ноги, раздавил его каблуком с таким усилием, будто давил чью-то голову. Затем повернулся к ней. В тусклом свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из гранита — жёстким, непроницаемым, опасным. — Для начала сотру это, — произнёс он глухо, без всякой интонации. Он шагнул вперёд, взял её за подбородок большим и указательным пальцем, фиксация была твёрдой, не оставляющей выбора. Свободной рукой он достал из кармана джинсов складной нож, щёлкнул, и на свет блеснуло не лезвие, а зеркальце на оборотной стороне. Поднёс его к её лицу. Другой рукой, грубо, но без причинения боли, он провёл большим пальцем по её губам, стирая остатки тёмной помады, которую Пенни, наверное, дала ей. Краска размазалась, оставив грязно-розовый, детский отпечаток на её коже и на его пальце. Он посмотрел на этот след, потом на её теперь почти голые, бледные губы. — А теперь я слушаю, — его голос наконец обрёл звучание — низкое, насыщенное сдержанной яростью. — Какого хуя ты это сделала? Бетти попыталась отвести взгляд, но его хватка на подбородке не позволяла. —Я хотела... хотела стать членом банды. Настоящим. — Нет, — он отрезал, и слово прозвучало как хлопок. — Не членом банды ты хотела. Другого. Что, жопа зачесалась? Или что там у тебя чешется? Ты не знаешь этих уродов, Бетти. Это мужики, пятидесятилетние ублюдки, у которых слюнки текут на молоденьких. А тебе, девочка, только семнадцать. Тебе нет даже восемнадцати. Даже. В его глазах плясали демоны — ревность, гнев, страх, который она в нём пробудила, страх того, что могло случиться, если бы он не встал между ней и этим миром. — Эфпи... — снова попыталась она, и в этот раз в её голосе была не просьба, а что-то другое. — Что? — бросил он, выпуская её подбородок, но его всё ещё пылающий взгляд пригвождал её к месту. И тогда Бетти сделала шаг. Не назад, не прочь. А вперёд. Преодолевая дрожь в коленях, она подошла так близко, что носки её кед почти упёрлись в его тяжёлые ботинки. Она подняла руки. Её пальцы, холодные и лёгкие, как крылья мотылька, прикоснулись к его скулам, к жёсткой щетине, к напряжённым мышцам челюсти. Потом её руки обняли его голову, мягко, но настойчиво, втягивая его в своё пространство, в пространство её запаха — испуганного, девичьего, смешанного с запахом его же куртки. — Я это сделала, — прошептала она, глядя прямо в его разгневанные глаза, — чтобы ты увидел во мне женщину. А не ребёнка. Я хотела этого. Хотела, чтобы ты обратил внимание. На меня. Такую. Он замер. Его дыхание, до этого тяжёлое и учащённое, будто остановилось. Буря в его глазах затихла, сменившись на нечто неуловимое, шокирующее, глубокое. Стена его ярости дала трещину, и сквозь неё прорвалась та самая правда, которую он так долго запирал внутри. — Я давно обратил внимание на тебя, Элизабет, — его голос стал тихим, хриплым, почти неузнаваемым. — Несколько месяцев назад. И прежде чем она успела что-то понять, ощутить победу или страх, его руки обхватили её бёдра, и он притянул её к себе со всей силой, на которую был способен. Не было нежности, не было вопросов. Был только голод и признание. Его губы нашли её губы в поцелуе, который не был ни ласковым, ни робким. Он был страстным, властным, почти болезненным. В нём была вся его накопленная ярость, всё сдерживаемое желание, вся безумная ревность и та запретная истина, которую он только что выдавил из себя. Он целовал её так, будто пытался стереть с её губ память о всех остальных взглядах, о всей этой жалкой попытке танца, пометить её как свою, раз и навсегда. Её тело на мгновение окаменело от шока, а затем ответило — неумело, отчаянно, всем своим существом. Они стояли так в холодном свете фонаря, прижатые друг к другу — она, почти исчезнув в его объятиях и в его куртке, и он, склонившийся над ней, как над своей самой большой тайной и самой страшной слабостью, наконец-то выпущенной на свободу. Звук поцелуя был громче любого мотоциклетного рёва, и он навсегда стирал границу между «до» и «после».