My terrible life

Свет от уличного фонаря за окном разрезал полумрак комнаты косым, пыльным лучом. В нём танцевали мельчайшие частицы пыли. Комната была тихой, если не считать тяжёлого, прерывистого дыхания да глухого стука ботинок об пол, отброшенных наспех. Бетти оказалась на краю кровати, спина её погрузилась в мягкий матрац. Белая блузка с тонкими рукавами-фонариками была расстёгнута на одну-две пуговицы у горла, обнажив ключицы и начало грудной клетки. Ткань на одном плече съехала, обнажив бледную кожу и тонкую бретельку лифчика. Она не сопротивлялась, когда его тень накрыла её полностью, отрезав от остального мира. Эфпи не просто наклонился. Он навис над ней, опираясь руками по обе стороны от её головы, погружая её в пространство, состоящее только из него: запаха кожи, металла, вечернего воздуха с оттенком дыма. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, скользнул от её глаз к приоткрытым губам, затем к обнажённому плечу, к трепету в яремной ямке. Он не стал говорить. Его действие было ответом, утверждением, приказом. Он опустил голову и взял её губы своими. Это не был вопрос. Это было завладение. Поцелуй был глубоким, лишённым первоначальной нежности, напрямую перешедшим в интенсивность. Его губы двигались властно, зубы слегка задевали её нижнюю губу, язык требовал и получал ответ. Одной рукой он продолжал упираться в матрац, второй крупной, тёплой ладонью обхватил её щёку, фиксируя голову, пальцы вцепились в волосы у виска, не причиняя боли, но и не оставляя шанса отстраниться. Бетти ответила. Её руки, сначала неуверенно лежавшие по сторонам, поднялись. Пальцы вцепились в складки его чёрной футболки на спине, смяв ткань, потом перебрались на мощные плечи, ощущая напряжение мышц под ней. Её собственные губы двигались в унисон, учились ритму, который он задавал. Дыхание её сбилось, превратившись в короткие, горячие выдохи в уголки его рта. Она слегка выгнула спину, прижимаясь к нему, и съехавшая блузка обнажила ещё чуть больше кожи. Его ладонь соскользнула с её щеки. Большой палец провёл по линии челюсти, затем вниз, по боковой стороне шеи, к обнажённому плечу. Шершавая подушечка пальца скользнула по коже, оставляя мурашки. Он прервал поцелуй на секунду, чтобы перевести дыхание, его лоб упёрся в её лоб. Взгляды встретились в сантиметре друг от друга — в её глазах было отражение уличного света и тёмное, непрочитанное решение в его. Затем его губы снова нашли её, но теперь маршрут изменился: они сместились к уголку рта, провели линию по челюсти, уткнулись в место под ухом, где пульс отстукивал частый, сумасшедший ритм. Одна из его рук покинула матрац. Он провёл ей по её боку, от талии к ребрам, ладонь скользила поверх ткани блузки, ощущая каждое движение её грудной клетки. Затем он задержался на её талии, крепко обхватив её, прижимая ещё ближе, стирая последние крохи расстояния между ними. Пружины кровати тихо застонали под их объединённым весом. Страсть не была тихой. Она была слышна в звуке смешавшегося дыхания, в шорохе ткани о ткань, в приглушённом стоне, который сорвался с её губ, когда его зубы слегка сжали мочку её уха. Она была видна в том, как его свободная рука теперь запуталась в её волосах, как её ноги в джинсах сдвинулись, освобождая место для него между ними. Она была тактильной — в жаркой температуре кожи под тонкой тканью, в давлении его тела, в ответном напряжении её мышц, вцепляющихся в него. Это был не диалог чувств. Это был язык тел, грубый, прямой и предельно откровенный. Урок, где не было теории, только немедленная, оглушительная практика. И этот урок только начинался. Его губы, влажные и жаркие, скользнули с мочки уха вниз, по боковой линии шеи Бетти. Дыхание обжигало кожу. Рука, лежавшая на её талии, двинулась вверх, ладонь скользнула под расстёгнутый край блузки, нащупав тонкий шов лифчика и тёплый, упругий изгиб груди поверх кружева. Большой палец провёл по выпуклости, и тело Бетти выгнулось под ним непроизвольной дугой, а из груди вырвался сдавленный, хриплый звук. Он ответил на это глухим ворчанием где-то у неё в районе ключицы. Его зубы слегка зацепили кожу — не укус, а скорее обещание его. Вторая его рука ушла из её волос, схватилась за край блузки у второго плеча и резко дёрнула вниз. Хлопок порвавшейся тонкой ткани прозвучал негромко, но отчётливо в тишине комнаты. Блузка сползла с плеча, обнажив белую кожу, тонкую бретельку и кружевную чашечку бюстгальтера. Эфпи оторвался, откинув голову назад, чтобы окинуть взглядом открывшееся. Его грудь тяжело вздымалась. В тусклом свете его лицо было искажено не эмоцией, а чистой, почти животной концентрацией. Он не восхищался. Он изучал. Покорял. Одним резким движением он приподнял её, заставив сесть, и стянул с неё испорченную блузку, отбросил её на пол. Осталась она в джинсах и лифчике, кожа покрылась мурашками от прохлады воздуха и пылающего внутри жара. Он не дал ей опомниться, снова накрыл её собой, но теперь уже кожей к коже там, где его футболка задралась, обнажив плоский, твёрдый живот и шрам над ребром. Его губы вернулись к её губам, а рука нащупала пряжку на её джинсах. Металл звякнул. Она помогала ему, приподнимая бёдра, когда он стягивал с неё джинсы, с трудом, потому что ткань обтягивала. Они присоединились к блузке на полу. Остались только простые хлопковые трусики и бюстгальтер, контрастирующие с его полной одеждой — символ её уязвимости и его власти. Он опустился на колени на пол перед кроватью, между её ног. Его руки охватили её бёдра, пальцы впились в кожу, оставляя на бледной поверхности отпечатки, которые проступят позже. Он притянул её к самому краю кровати и, не отрывая взгляда от её лица, склонился, чтобы провести линию поцелуев от колена вверх по внутренней стороне бедра. Его щетина щекотала нежную кожу. Бетти вскрикнула, запрокинула голову назад, вцепившись пальцами в одеяло. Её ноги дрожали. Она была полностью открыта, полностью в его власти. И в этом не было страха, который был раньше. Был только шок от нахлынувших ощущений, от грубой физической реальности происходящего. Эфпи поднял голову. Его губы блестели. Он снова поднялся, навис над ней, и его руки нашли застёжку её бюстгальтера. Ловким, привычным движением он расстегнул её. Ткань ослабла. Он сбросил и её. Теперь она лежала перед ним полностью обнажённая, а он — всё ещё почти полностью одетый. Последний барьер между «опекой» и «обладанием» был сметён. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, вдыхая картину, как будто запечатлевая её в памяти навсегда. — Теперь ты видишь? — прошептал он хрипло, его голос был груб от напряжения. — Видишь разницу? Он не ждал ответа. Он снова опустился, чтобы поцеловать её, и на этот раз его руки и губы не знали пощады, методично стирая с её кожи память о любых других прикосновениях, о любом другом прошлом, оставляя только себя — грубого, реального, единственного. А она, задыхаясь, цепляясь за него, училась этому новому, огненному языку, на котором отныне будет говорить их общая история. Его губы, оставив влажный след на внутренней стороне ее бедра, снова двинулись вверх, к источнику тепла и трепета. Воздух, холодный на ее коже, встречался с жаром его дыхания, создавая мурашки. Бетти вздрогнула, когда его язык коснулся ее через тонкую ткань трусиков, влага от ее собственного возбуждения моментально пропитала хлопок. Звук, похожий на сдавленный стон, вырвался из ее горла. Ее пальцы, вцепившиеся в его волосы, не то чтобы толкали, не то чтобы удерживали — они просто существовали там, как якорь в бушующем море ощущений. Эфпи не спешил. Его движения были методичными, как разведка территории. Одной рукой он прижал ее бедро к матрацу, жестко зафиксировав, а другой крюком большого пальца зацепил край ее последней одежды и стащил ее вниз. Теперь ничто не мешало контакту. Он вдохнул ее запах — чистый, молодой, смешанный с ее страхом и желанием — и погрузился в него с низким, удовлетворенным урчанием. Бетти зажмурилась. Мир сузился до вспышек за веками, до грубоватой текстуры одеяла под спиной, до невыносимо интимного прикосновения его языка, который был одновременно мягким и неумолимым. Она не знала, что делать со своими конечностями, они казались чужими, тяжелыми и непослушными. Ее бедра вздрогнули, пытаясь сомкнуться, но его железная хватка на одном и вес его плеча, придавившего другое, не оставляли шанса. Это была плен. Полная и окончательная. Он поднял взгляд, не прекращая движений. В полумраке его глаза, поднятые к ее лицу, казались двумя угольками. Он наблюдал, как ее лицо искажается, как зубы впиваются в опухшую от поцелуев нижнюю губу, как брови сходятся от концентрации на новом, всепоглощающем чувстве. Он видел, как на ее висках и между грудей выступила легкая испарина, блестя в косом свете фонаря. Затем он отстранился. Резко. Бетти ахнула от внезапной пустоты и холода. Он встал с колен, и в его движениях была целеустремленная стремительность. Руки потянулись к пряжке своего ремня. Металл звонко щелкнул. Змейка джинсов зашипела, расходясь. Он сбросил их вместе с боксерами одним движением, и они упали на пол поверх ее одежды. Он стоял перед ней теперь полностью обнаженный, и в этом не было стыда, только мощная, первозданная демонстрация силы и намерения. Шрамы, пересекавшие его торс и бедра, были как карта иной, жестокой жизни, контрастирующей с ее девственной кожей. Он вернулся на кровать, и пружины громко заскрипели под его весом. Он не ложился рядом. Он накрыл ее собой полностью, коленями раздвинув ее ноги шире. Кожа к коже, жар к жару. Его возбуждение, твердое и требовательное, уперлось в ее мягкое, влажное лоно. Он снова взял ее лицо в руки, заставил посмотреть на себя. Его дыхание было горячим и прерывистым. — Запоминай, — прошептал он хрипло, и в его голосе не было ни ласки, ни сомнения. — Запоминай, кто твой первый. Кто твой единственный. И прежде чем она успела кивнуть или что-то сказать, он вошел в нее. Резко, без предупреждения, одним мощным, разрывающим толчком. Боль была острой, яркой, огненной. Бетти вскрикнула, ее тело вздрогнуло и выгнулось, ногти впились в его предплечья. Слезы, которые уже стояли в глазах от переизбытка ощущений, хлынули по вискам. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть к чувству наполненности, к вторжению, к новому, нестерпимому ощущению близости. Его мышцы под ее ладонями были напряжены, как тросы. Потом он начал двигаться. Ритмично, глубоко, без лишней спешки, но с непреложной решимостью. Каждый толчок был уроком. Каждое движение стирало прошлое. Боль постепенно начала отступать, растворяясь в странном, нарастающем давлении внизу живота, в тепле, разливающемся по жилам. Ее стоны изменили тональность, стали глубже, отчаяннее. Она обвила его ногами, пытаясь соответствовать его ритму, неумело, но отчаянно. Его губы нашли ее сосок, взяли его в рот, и горячая влага, щипки зубов заставили ее снова вскрикнуть. Он двигался все быстрее, кровать скрипела в такт, их потные тела шлепались друг о друга. Он смотрел на ее лицо, на закатившиеся под веки глаза, на слезы, смешавшиеся с испариной, на рот, приоткрытый в беззвучном крике. Это было не красиво. Это было сыро, примитивно, животно. — Моя, — прошептал он в такт своим движениям, голос срывался. — Моя, Элизабет. Только моя. И когда волна накрыла ее, внезапная, сокрушительная, заставив все тело сжаться в судороге и издать протяжный, хриплый звук, он лишь глубже вошел в нее, и его собственное рычание сорвалось где-то у нее в шею, горячее и влажное. Он держал ее в тисках, пока ее тело не перестало биться в конвульсиях, а его собственное не обмякло, тяжело рухнув на нее, заставляя ее вдохнуть со стоном. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Ее нарушали только их хриплые, неровные вдохи и отдаленный гул ночного города за окном. Он не двигался, его вес прижимал ее к матрацу. Запах их тел — соль, секс, пот — висел в воздухе густым, неопровержимым фактом. Урок был окончен. Граница пересечена. И обратного пути не было.

***

Первое, что ощутила Бетти, продираясь сквозь сон, — это тяжесть в теле. Приятная, глубокая усталость в мышцах, странная, непривычная ломота в бёдрах. Потом — тепло. Тёплое дыхание у неё в затылке, тяжёлая рука, лежащая на её талии поверх одеяла. Она открыла глаза. Свет раннего утра, серый и холодный, пробивался сквозь жалюзи. Она лежала лицом к окну, а за её спиной, дыша ровно и глубоко, спал Эфпи. Память нахлынула, обжигая щёки жаром стыда и странной, смутной гордости. Она осторожно, стараясь не шелохнуться, потянулась к тумбочке, где лежал её телефон. Экран светился. Было рано. И было одно новое сообщение. Отправитель — Элис. Лёд пробежал по спине, моментально растопив остатки сна и тепла. Бетти сжала телефон в ладони, словно хотела раздавить его. Сердце заколотилось где-то в горле. Она медленно, миллиметр за миллиметром, высвободилась из-под руки Эфпи, стараясь не потревожить его. Он лишь глубже зарылся лицом в подушку. Она на цыпочках вышла из комнаты, натянув первое, что нашла, — его толстый, тёмный свитер, свисавший почти до колен, и свои джинсы. На ногах — простые носки. В прихожей она надела ботинки и, не застёгиваясь, выскользнула за дверь. Утро было морозным, пар от дыхания стелился белым туманом. Дом Эфпи стоял на окраине, и за его забором начинался пустырь, а дальше — невысокий, поросший жухлой травой и редкими деревьями холм. Именно там, на самой вершине, чётко вырисовывалась на фоне бледного неба одинокая фигура. Ноги несли Бетти на холм сами, будто против её воли. Каждый шаг отдавался тупой болью внизу живота — немым напоминанием о прошлой ночи. Их ночи. Элис стояла, повернувшись к ней спиной, в длинном элегантном пальто, её светлые волосы были убраны в безупречную, тугую шишку. Она обернулась, когда Бетти подошла на несколько шагов. Её лицо, красивое и холодное, как ледяная скульптура, выражало лишь лёгкую, ядовитую усмешку. — Что тебе? — выдохнула Бетти, кутаясь в свитер. От Элис пахло дорогими духами и морозом. Элис медленно, оценивающе оглядела её с ног до головы. Её взгляд задержался на свитере, явно мужском, на растрёпанных волосах, на синяке-отпечатке, темневшем у Бетти на ключице. Усмешка стала шире. — Смотрю, вы были… близки, — произнесла Элис сладким, сиропным голосом, в котором булькал яд. Она сделала театральную паузу. — Ну, как тебе… Эфпи в постели? Грубоват, не правда ли? Но, полагаю, некоторым нравится примитив. Бетти почувствовала, как по спине ползет холодный пот. Она сжала кулаки в карманах свитера. —Что тебе надо, Элис? Говори и уходи. — Ха-ха, — сухо рассмеялась Элис, беззвучно. — Не видишь? Я пришла поздравить тебя, доченька. Вступление во взрослую жизнь — такой важный этап. Она сделала шаг вперёд, сократив дистанцию. Её глаза, цвета зимнего льда, впились в Бетти, не оставляя возможности отвести взгляд. — Просто интересно стало, — продолжила она, понизив голос до интимного, почти дружеского шёпота, который был страшнее любого крика. — Не подскажешь… каково это? Трахаться собственным отцом? Воздух вырвался из лёгких Бетти, словно от удара. Мир вокруг поплыл, закружился. Холм, небо, ядовитая улыбка матери — всё смешалось в калейдоскопе ледяного ужаса. Она не поняла. Не могла понять. Слова ударили в виски, но не находили отзвука в сознании, отскакивая, как от бронестекла. — Что… — еле выдохнула она, губы онемели. Элис наслаждалась моментом. Она медленно вытащила из кармана пальца сложенный листок бумаги, старый, пожелтевший по краям. Небрежным жестом она протянула его Бетти. — Сюрприз, милая. Добро пожаловать в нашу маленькую, гнилую семейную историю.